Недостаток взаимопонимания усугубляет конфликты между верхумами, но сами конфликты чаще всего возникают по другим причинам. Любой социум – это организм, которому необходимы ресурсы для поддержания жизни. А если культурный уклад настаивает на развитии и расширении социума, то ему требуется всё больше и больше ресурсов. Конкуренция за ресурсы неизбежно приводит к конфликтам между верхумами. К счастью, в этих конфликтах кровопролитие – не обязательное явление. Чаще верхумы борются друг с другом мирными средствами.

Кроме того, многим социумам вообще не приходится между собой конкурировать. Им просто нечего делить. Возьмите сообщество учёных-астрофизиков и племя охотников-собирателей в джунглях Амазонии. Эти два социума просто не пересекаются. У них разные источники существования и разные интересы. Они даже не знают о существовании друг друга. Социумы становятся конкурентами, если претендуют на одну и ту же экологическую нишу.

Понятие экологической ниши появилось больше 100 лет назад. Его придумали биологи[245]. Под экологической нишей они понимают такой набор условий окружающей среды, в котором живые организмы определённого вида могут стабильно существовать. Понятно, что в этот набор входят не только климат или рельеф. Экологическая ниша во многом определяется живыми организмами других видов. Кем-то из соседей можно питаться, от кого-то надо скрываться, а с кем-то – соперничать. Характер ниши сильно зависит и от того, на что способен организм. Например, у белых медведей густой мех, и они умеют охотиться на тюленей, поэтому им доступна экологическая ниша арктического побережья. А мартышки умеют карабкаться по лианам и прыгать с ветки на ветку, поэтому их экологическая ниша – средний ярус тропических лесов.

По аналогии я называю экологической нишей социума набор условий среды, в котором социум может стабильно существовать. В давние времена характер экологической ниши в основном определялся природными условиями, к которым приспособился социум. Мы говорили об этом, когда обсуждали развитие древних цивилизаций. Например, мем-комплекс славянских племён был заточен на жизнь в лесу и связь по рекам. Поэтому для них естественной экологической нишей была зона лесов Евразии. Но на ту же нишу претендовали и другие народы. Угро-финские, германские и балтские племена тоже умели вести хозяйство в лесной зоне. Используя экологический термин, общую нишу для всех этих народов можно назвать фундаментальной. Часть фундаментальной ниши, которую удалось освоить конкретной популяции или виду живых организмов, экологи называют реализованной[246]. В нашем случае лесные ареалы, освоенные племенами древних славян или балтов, – это их реализованные ниши.

Люди сумели обжить все природные зоны Земли, поэтому вся поверхность суши может считаться их фундаментальной экологической нишей. Сильно упрощая, человеческую историю можно представить как борьбу множества социумов за освоение и передел этой фундаментальной ниши. В разных концах Земли образовались государства – социумы, которые заявляли права на ту или иную территорию. И постепенно вся суша была поделена между ними. Этот процесс сопровождался бесчисленными войнами. Лишь во второй половине XX века реализованные ниши государств определились, и границы между ними более-менее стабилизировались. Сейчас распад любого государства или война между странами за территорию воспринимаются как чрезвычайное событие.

Разумеется, нельзя сводить понятие экологической ниши к отвоёванной территории. Верхумам приходится конкурировать за самые разные ресурсы – за полезные ископаемые и финансирование, за новые технологии и квалифицированные кадры, за доступ к транспортной инфраструктуре и к источникам информации, за политическое влияние и благоприятные законы. Но ключевой ресурс, за который приходится бороться верхумам, – это люди. Ведь чем больше социум, тем при прочих равных условиях его верхум умнее, мощнее и конкурентоспособнее.

Я приведу несколько примеров того, как разные верхумы конкурируют между собой за передел ресурсов в рамках своей фундаментальной ниши.

В мире больше 100 нефтегазовых компаний с выручкой свыше 5 миллиардов долларов в год. Крупнейшие из них – Saudi Aramco из Саудовской Аравии, Sinopec и PetroChina из Китая, ExxonMobil из США, Shell из Великобритании. В каждой из этих компаний работают десятки, а то и сотни тысяч сотрудников. Эти мощные социумы ведут жёсткую конкурентную борьбу между собой. Они бьются за долю на рынках газа, нефти и нефтепродуктов, за инвестиции, за квалифицированных специалистов, за доступ к новым технологиям. Пытаясь расширить свои реализованные ниши, они наперегонки наращивают инфраструктуру – танкерный флот, трубопроводы, сети заправочных станций. И конечно, они пытаются застолбить за собой как можно больше месторождений нефти и природного газа.

Запасы ископаемого топлива на Земле ограничены, поэтому фундаментальная ниша у всех нефтегазовых компаний общая. И от её раздела зависит рыночная стоимость самих компаний. К примеру, выручка двух самых больших китайских компаний в 2 раза больше, чем доходы Saudi Aramco. Но рыночная стоимость саудовской компании в 10 раз превышает капитализацию двух китайских компаний, вместе взятых[247]. Почему так? Одна из причин очевидна: примерно во столько же раз запасы нефти на месторождениях, принадлежащих саудовской компании, превышают запасы нефти на месторождениях китайских компаний. Фактически рынок в своих оценках учитывает размер реализованной ниши, занятой каждым из конкурирующих социумов.

Другой пример – политические партии, которые стремятся расширить своё влияние на органы государственной власти и на общественное мнение. Партии борются за то, чтобы вовлечь в свои ряды как можно больше активистов, получить на выборах как можно больше голосов, собрать в свои избирательные фонды как можно больше пожертвований. Образно говоря, они пытаются поделить между собой несколько “пирогов”, каждый из которых конечного размера. Из всех этих “пирогов” и складывается фундаментальная ниша, в которой сталкиваются интересы политических партий.

Объём реализованной ниши каждой партии напрямую определяется её идеологией. Если партия нацелена на поддержку сельских производителей, то её социальной базой будут фермеры. А если она видит свою миссию в защите окружающей среды, то за ней пойдут люди, озабоченные экологической повесткой. Кажется, всё ясно, всё на поверхности. Но конкуренция усложняет расклад. Борясь за передел фундаментальной ниши, партийные верхумы вынуждены искать ответы на актуальные вопросы и корректировать идеологию. Порой конкуренция приводит к удивительным кульбитам.

В середине XIX века на политической арене США доминировала Демократическая партия. Особенно популярной она была на Юге среди белых землевладельцев, потому что поддерживала рабство. Её главный оппонент, Республиканская партия, наоборот, чувствовала себя увереннее в городах Севера. После гражданской войны и отмены рабства Демократическая партия несколько десятилетий была в упадке. И только в XX веке она нашла свою новую нишу. Её реанимация произошла благодаря радикальному изменению идеологии. Демократы стали бороться за увеличение расходов на социальные нужды и защищать права меньшинств. В том числе расовых. Теперь за Демократическую партию охотнее голосуют в крупных городах Севера и Запада[248]. Демократы и республиканцы как бы поменялись электоратами. Этот странный факт говорит о том, что в борьбе за жизнь и жизненное пространство верхумы готовы на всё. Даже на коренную переделку самих себя.

А вот пример конкуренции социумов в совсем другой фундаментальной нише. В футболе внешне всё выглядит, как в других нишах – рыночных или политических. Футбольные клубы так же, как нефтяные компании, борются за инвестиции и квалифицированные кадры. Подобно политическим партиям они конкурируют за спонсоров, внимание прессы и свой “электорат” – болельщиков. Но среди всех этих “пирогов”, составляющих фундаментальную нишу профессионального футбола, есть ещё кое-что.

Посмотрите на счастливые лица футбольных болельщиков (илл. 5-05). Может ли вызвать такие эмоции борьба их клуба, скажем, за спонсора? Конечно нет. Игра любимой команды, её победы и поражения – вот что разжигает страсти. Главная конкуренция между социумами происходит на футбольном поле. Но в чём её смысл? Всего-то-навсего забить побольше голов в чужие ворота и поменьше пропустить в свои. Люди, далёкие от футбола, только хмыкнут: на редкость иррациональная цель. Да, это так. Верхумы порой конкурируют не ради денег, не ради власти, не ради распространения своей идеологии. Они борются ради борьбы. Просто потому, что их побуждает к этому уклад социума. И выигрыш в этой борьбе может быть абсолютно символическим – мяч в сетке чужих ворот или звание чемпиона. 

Илл. 5-05. Страсти на футбольных трибунах.

Конкуренция между верхумами совершенно естественна. Она даже полезна, если все верхумы в экосистеме подчиняются общим правилам, а правила есть кому контролировать. Футбольные команды, конкурируя между собой, доставляют удовольствие болельщикам. Но они должны играть в футбол, а не в регби. И за нарушение футбольных правил судьи их наказывают. А если дело доходит до драк на поле или потасовок на трибунах, то федерация футбола может наказать целый клуб.

Однако футбол – лишь игра. В реальной жизни обострение конкуренции между верхумами чревато жёсткими открытыми конфликтами, когда верхумы начинают биться не по правилам. Это может приводить либо к полному разрушению экосистемы, либо к радикальной перестройке действующих правил, либо как минимум к смене главных игроков. Классический пример – политические перевороты и революции. Такими примерами полны учебники истории, поэтому я не буду на них останавливаться. Приведу более интересный пример. Речь пойдёт о ломке мирового порядка.

Говоря о мировом порядке, я имею в виду свод писаных и неписаных правил, которые регулируют экономические отношения на мировом рынке или политические отношения между странами. Такие отношения выходят за рамки законов, принимаемых на уровне отдельных государств. Откуда же берутся глобальные правила и кто следит за тем, чтобы все верхумы их соблюдали?

Рэй Далио считает, что мировой порядок – это результат баланса сил, который складывается в военной, политической, экономической и финансовой сферах. А главным арбитром и полицейским, который наказывает за несоблюдение правил, выступает обычно самая мощная страна, доминирующая на мировой арене[249]. В XVII веке эту роль играли Нидерланды. В конце XVIII века её перехватила Великобритания. А в первой половине XX века, ослабев в ходе двух мировых войн и Великой депрессии, Великобритания уступила мировое доминирование Соединённым Штатам. Сейчас у США самая мощная армия в мире, самый большой политический вес, самая развитая экономика и самая сильная национальная валюта.

Кстати, согласно Далио, главным индикатором мирового доминирования служит превращение национальной валюты в основную резервную валюту для всего мира. Когда-то это был голландский гульден, потом на смену ему пришёл британский фунт, а в середине XX века основной резервной валютой в мире сделался американский доллар. Резервная валюта используется во всех странах для накопления богатства. В ней чаще всего проводятся международные сделки. Ею все стараются запастись во времена экономических и политических кризисов. Страна, которая контролирует эмиссию мировой резервной валюты, получает очень большие преимущества. Ей можно без опасений наращивать государственный долг. Она может богатеть, прямо-таки “делая деньги из воздуха”.

Но у мирового доминирования есть и обратная сторона. Рост благосостояния людей в доминирующей стране делает их труд более дорогим. Товары, производимые в этой стране, начинают проигрывать конкуренцию товарам из других стран. В экономике накапливаются кризисные явления. Растёт социальное неравенство. Это обостряет внутренние политические конфликты. Общество поляризуется. Давление извне тоже нарастает, поскольку усиливаются страны-конкуренты. Доминирующей стране всё с большим трудом даётся роль мирового арбитра и полицейского. Бремя военных расходов становится непосильным. Под грузом внутренних и внешних проблем доминирующей стране рано или поздно приходится сдавать свои позиции. Старый мировой порядок рушится, а на его обломках возникает новый.

С теоретическими взглядами Рэя Далио можно спорить, но к его практическим рекомендациям имеет смысл прислушаться. Он успешный финансист, сделавший миллиардное состояние на экономических и политических прогнозах. Далио считает, что эпоха мирового доминирования США подходит к концу. Соединённые Штаты вынуждены отступать под натиском других стран и особенно Китая. То, что доллар потеряет статус главной резервной валюты, – это лишь вопрос времени. Обратите внимание, что Далио опубликовал свой прогноз до того, как Дональд Трамп начал собственными руками энергично расшатывать мировой политический и экономический порядок, подрывая позиции США. Если Далио прав, то занимайте места на трибунах. Нам предстоит увлекательное зрелище. Мы с вами буквально в реальном времени будем наблюдать, как рушится старый мировой порядок, зарождается новая система правил и происходит смена мирового арбитра. Только бы при этом не рухнули трибуны вместе со зрителями.

Парадоксально, но факт: конкуренция между социумами способствует их укреплению. Эксперименты социальных психологов это подтверждают. Вот один из них[250]. Группу студентов из 20 человек разбивали на пары и играли с ними в экономическую игру. При этом ни один из игроков не знал, кто его партнёр. В следующем туре партнёр менялся. И так повторялось до тех пор, пока все друг с другом не сыграют попарно. В каждом туре игрок получал 10 евро. Он мог внести любую часть этих денег в совместный с партнёром фонд, не зная, сколько внесёт другой. По окончании каждого тура вся сумма в фонде увеличивалась в полтора раза и делилась поровну между партнёрами по паре. При полном доверии между партнёрами каждому было бы выгодно вложить все свои деньги в фонд и получить в полтора раза больше. Но каждый сомневался в партнёре. А вдруг он вложит меньше или вообще ничего не вложит? Тогда жди не прибыли, а убытка. В общем, каждый решал, сколько потратить, колеблясь между доверием и недоверием. Результаты оказались не самыми вдохновляющими. В первом туре игроки в среднем вкладывали чуть больше чем по 3 евро, а в последующих турах всё меньше и меньше.

Потом эксперимент усложнили – ввели конкуренцию между социумами. Условия игры остались прежними, но с одним дополнением. Пара игроков получала свой выигрыш только в том случае, если её совместный вклад в каждом туре был равен или превышал вклад другой пары, с которой она соревнуется. И тут уровень доверия внутри пар резко изменился. Уже в первом туре средний размер вклада каждого игрока приблизился к 5 евро, а потом ещё и рос. В последних пяти турах средний размер вклада в конкурентной версии игры уже в 3 раза превышал среднее вложение игрока в неконкурентной версии.

Как видите, конкуренция между социумами повышает уровень доверия между членами социума и побуждает их кооперироваться. Люди начинают острее чувствовать разницу между своими и чужими. Социум, испытывающий давление извне, становится сплочённее. Об этом говорят не только научные эксперименты. Это хорошо знают и предприниматели, и спортивные менеджеры, и политические лидеры. Недаром говорится: внешний враг объединяет.

В условиях внешнего давления институты, входящие в уклад социума, начинают работать интенсивнее. Люди ответственнее относятся к своим социальным ролям, старательней исполняют правила, послушнее усваивают общепринятые ценности. В социуме происходит что-то вроде внутренней мобилизации[251]. И работа верхума на какое-то время переходит в форсированный режим.

Это очень похоже на то, как человеческий организм реагирует на внешнюю угрозу. По команде мозга эндокринные железы впрыскивают в кровь адреналин и другие гормоны, которые учащают дыхание, усиливают работу сердца, взбадривают психику, создают ощущение тревоги и напряжения. При этом подавляется чувство голода и другие желания, которые мешают организму концентрироваться на внешней угрозе. Естественно, такая внутренняя мобилизация довольно дорого обходится организму и поэтому не может длиться долго.

В политологии хорошо известен эффект “сплочения вокруг флага”[252]. Во время международных конфликтов внутренняя мобилизация общества выражается в резком росте поддержки национального лидера. Причём лидеру начинают больше доверять даже те избиратели, которые за него не голосовали. Я хочу проиллюстрировать этот эффект данными об одобрении деятельности Владимира Путина гражданами России (илл. 5-06)[253]. На графике хорошо видны четыре скачка популярности Путина за прошедшие 25 лет его пребывания у власти. Все они связаны с крупными военными конфликтами, в которых участвовала Россия.

Илл. 5-06. Среднегодовой процент граждан России, одобряющих деятельность В. В. Путина на постах премьер-министра и президента.

Социум, уже втянутый во внешний конфликт, внутренне мобилизуется. Но бывает и так: сначала происходит внутренняя мобилизация социума, и это вовлекает его в серию внешних конфликтов[254]. В японской культуре существует понятие “хадзи”. Это что-то типа коллективного стыда или коллективного унижения. Китайцы называют подобное чувство “бэй де”. В европейских культурах этим восточным понятиям, наверное, лучше всего соответствует комплекс мемов, который обозначается словом “ресентимент”[255]. Им я и буду пользоваться как более знакомым.

Ресентимент – сложное чувство сродни обиде, зависти, неприязни, униженности. Оно возникает у людей, когда они считают, что их сообщество несправедливо притесняется другими. Ресентимент может развиваться среди людей угнетённой расы или эксплуатируемого класса, среди жителей стран, превращённых в колонии или потерпевших тяжёлое поражение в войне. Ресентимент помогает социуму осознать себя. Иногда его разжигают намеренно. Так делали Ёсида Сёин в Японии, Владимир Ленин в России, Адольф Гитлер в Германии, Мао Цзэдун в Китае. Их целью было втолковать людям, что они подверглись несправедливому унижению, и посеять ненависть к угнетателям. И во всех этих случаях разжигатели ресентимента добились успеха.

После того как ресентимент овладевает массами, наступает стадия “вставания с колен”. Униженный социум пробует свою силу и убеждается, что вполне может сломать несправедливый порядок. На этой стадии уже происходит полноценная внутренняя мобилизация. Ужесточаются институты, усиленно формируются новые ценности. Ресентимент становится всё более воинственным. Начинаются военные приготовления. Социум собирается потребовать то, что ему “полагается по праву”. И наконец, внутреннее напряжение выливается в открытую агрессию. В России и Китае XX век стал периодом кровавой классовой борьбы и массовых репрессий. А Япония и Германия вступили в полосу разрушительных войн, которая в обоих случаях закончилась национальной катастрофой.

В XXI веке конфликты между верхумами стали менее кровопролитными, но скрытое напряжение между ними не исчезло. И когда его не удаётся сбить, оно выплёскивается в бунты, теракты и войны.

Пол Коллиер указывает на три самых опасных раскола в современном мире. Он называет их “трагическими трещинами”[256]. Первая трещина – между процветающими центрами и депрессивной периферией. У жителей столиц и мегаполисов намного больше возможностей, чем у людей, живущих в малых городах и сельской местности. Вторая трещина – между слоями общества с разным уровнем знаний. Пусть вас не удивляет такое деление. Коллиер считает, что сегодня образование и информированность первичны, а богатство – это их следствие. К сожалению, в любой стране вы обнаружите, что разные слои общества имеют неравный доступ к знаниям и, соответственно, к технологиям, капиталам и рычагам власти. Третья трещина – между богатыми и бедными странами. Она чревата миграционными кризисами, локальными военными конфликтами и глобальным политическим противостоянием.

Будем надеяться, что эти трещины тем или иным способом удастся залатать. Иначе крепнущий ресентимент сделает XXI век не менее кровавым, чем XX.