Дедушка

Все то время, что Аман рассказывал мне свою историю, он почти не поднимал глаз. Складывалось впечатление, что он заново проживает свои воспоминания и не хочет ни на что отвлекаться. Его речь шелестела тихо, еле слышно, словно он говорил сам с собой. Иногда мне приходилось подаваться вперед, чтобы расслышать, что он шепчет. Но голос у него ни разу не дрогнул – до самого финала, когда ему пришлось расстаться с Тенькой. Тут в его голосе зазвенели слезы.

Когда он внезапно вскочил и бросился вон, я сразу понял: он не хочет расплакаться передо мной. Я допускал, что он может и не вернуться, потому что гордость не позволит ему предстать передо мной в таком виде. Но все же решил подождать: у меня теплилась слабая надежда, что он ушел не насовсем. В конце концов, один раз он уже возвращался, так ведь?

Сидя в одиночестве за столом, я жалел только об одном – что рядом сейчас нет Мэтта. Будь тут Мэтт, Аман не рванул бы вот таким манером прочь. Они друзья, лучшие друзья. Мэтт нашел бы правильные слова.

Именно в этот момент, под свежим впечатлением от рассказанной Аманом истории, я в первый раз всерьез задумался о том, можно ли как-то помочь Аману и его матери – помочь чем-то большим, чем просто посещением.

Чем дольше я сидел и думал о нищете, в которой они жили на родине, о страданиях, которые выпали на долю Амана и его родных, об их смелом решении выбраться из Афганистана и попасть в Англию, тем ненавистнее мне становилась сама мысль о том, что они заперты здесь, как преступники. На моих глазах творилась ужасающая несправедливость. История Амана заставила меня вспомнить, что я вообще-то журналист. Мне захотелось узнать о нем больше.

Да что там больше – всё!

Через несколько минут Аман таки вернулся, но не один, а с матерью. К такому повороту я готов не был. Сколько всего я еще хотел у него спросить! Надеялся, что он вернется и продолжит с того места, на котором остановился. Но в присутствии матери Аман становился гораздо застенчивее и сдержаннее – это я уже заметил, поэтому не надеялся, что он будет говорить так же просто и свободно, как раньше. Лицо у матери было заплаканное, вид взвинченный. Она раскачивалась вперед-назад, теребя в руках носовой платок.

Потом она заговорила, но на родном языке, обращаясь к Аману. Когда она закончила, он перевел:

– Мама говорит, что решила прийти и сама вам сказать: мы не можем вернуться в Афганистан, там ее арестуют и замучают. Говорит, что Талибан_ª не побежден, что талибы_ª везде, всюду, и в полиции тоже. Ее убьют – так же, как убили отца. Она говорит, что мы уже шесть лет живем в Англии. Это наш дом. Говорит, что наш адвокат уже ничем не может нам помочь, даже апелляцию подавать больше нельзя. Она молит Бога, чтобы вы нам помогли. Она видела это во сне, но пришла просить вас об этом лично. Она умоляет вас сделать так, чтобы ее сон стал явью.

Я не знал, что сказать, понимал только, что должен сказать хоть что-то, должен как-то их обнадежить, но при этом не давать обещаний, которых не смогу сдержать.

– Скажи матери: я очень постараюсь вам помочь, сделаю все, что в моих силах, –  проговорил я. –  Но она должна понимать, и ты тоже должен понимать, Аман: я не юрист. Я не знаю в точности, что делать, как тут вообще можно помочь. Понимаю только одно: чтобы сделать хоть что-нибудь, мне нужно узнать всю вашу историю целиком – с того момента, как вы расстались с Тенькой и сели в автобус, до сегодняшнего дня. Как вы все-таки добрались до Англии? Как жили все это время, и как так вышло, что вы оказались здесь? Чем больше я буду знать, тем лучше. Мне нужно знать все.

Аман снова обратился к матери, переводя ей мои слова. Она тем временем поуспокоилась, взяла себя в руки. Потом он повернулся ко мне, набрал в грудь воздуха и снова заговорил – но неохотно, словно не желал вызывать в памяти то, что было дальше, словно боялся пережить эти моменты вновь.