Аман

Когда мы снова двинулись в путь, сержант Броуди обратил внимание, что я хромаю, и мама через переводчика объяснила про мозоль на моей ноге. И меня подвезли до базы: сержант Броуди посадил меня на закорки и нес всю дорогу. С тех пор как умер отец, никто меня так не катал. Это было здорово!

Сержант оказался прав. На базе нам все были рады: и мне, и маме, и в особенности Теньке. Все беды отступили. Мы спали в теплой постели, ели досыта, мылись когда хотели. А еще там была женщина-врач, которая осмотрела мою мозоль. Она сказала, что в рану попала инфекция и, пока она не заживет, мне лучше побыть на базе и лишнего не ходить. А маме даже разрешили позвонить дяде Миру в Англию.

Мама, Тенька и я – мы провели на базе, наверное, около недели. Нам выделили отдельную комнатку, мама отсыпалась, а я, когда стал чувствовать себя лучше, играл с военными в футбол.

Там-то я и пристрастился к «Монополии». Играть меня научил сержант Броуди. Я нахватался кое-каких английских слов, а он немного освоил дари. Мы с сержантом Броуди и Тенькой проводили много времени вместе, когда он не был занят в рейдах. Как и другие военные, он все щелкал нас с Тенькой на телефон и слал фотографии домой.

Однажды он показал мне по видеосвязи дочку и жену. Они махали мне из самой Англии и кричали: «Спасибо, что спас Полли!» Он хотел меня порадовать, но у меня на душе было смутно. Я не мог отделаться от тревожного чувства. И Тенька, похоже, тоже.

Я понимал, что, как только нога заживет, придется отсюда уезжать, и собака, казалось, тоже это понимала. С каждым днем Тенька все больше и больше ластилась к нам. Хотя видно было, что с военными ей тоже нравится, особенно с сержантом Броуди. В память о ней он даже сохранил мячик, в который она любила играть. Военные бросали ей мячик, и она мчалась за ним, приносила, но из пасти не выпускала, пока ей не давали взамен какое-нибудь угощение.

Но длились эти игры недолго. Она всегда возвращалась ко мне и садилась рядом. Я ловил на себе ее взгляды, и мы оба понимали, что думаем об одном и том же. Кто она – Полли? Или Тенька? Останется ли она с нами, когда настанет время уходить?

Я знал ответ. И она знала. Но, по-моему, мы дружно надеялись, что ошибаемся. Я чувствовал, что она теперь принадлежит больше им, чем нам. Армейская собака. Собака сержанта Броуди. Полли, а не Тенька. Она по-прежнему спала с нами, в нашей комнате, и днем часто лежала рядом, пристроив голову мне на ноги. Я продолжал надеяться, что она уйдет с нами, но в глубине души понимал, что этого не будет, что она останется на базе с военными, что ее место – рядом с сержантом Броуди.

Она это тоже понимала и грустила так же, как я. Мама тоже приуныла. Потом она часто признавалась: мол, никогда бы не подумала, что собака может так запасть в душу.

Наверное, военные тоже видели, как я тоскую. И какими бы уставшими они ни возвращались на базу после патрулирования – с винтовками, в касках, –  для меня у них всегда была припасена улыбка. Все уже знали, почему мы ушли из родных мест, от чего бежим, знали, как обошлась с мамой полиция и как умерла бабушка.

Сержант Броуди зашел к нам вечером накануне нашего отъезда. При нем был переводчик, который сказал, что военные собрали нам немного денег на дорогу, «пустили шапку по кругу», как он выразился. По печальному выражению лица сержанта я сразу понял, о чем сейчас пойдет речь. Он говорил через переводчика и почти не поднимал глаз.

– Насчет Полли… Мне очень жаль, Аман, но ей придется остаться здесь. Она служебная собака. Может, вы с ней еще увидитесь, в Англии, я имею в виду. Как тебе идея?

Он просто пытался смягчить удар – я это прекрасно понимал. Кто знал, доберемся ли мы вообще до Англии, если рядом не будет нашей хвостатой проводницы?

Когда он ушел, я долго плакал. Все не мог успокоиться. Мама сказала: оно и к лучшему, даст бог, сами справимся. И уж на этот раз, заявила она, мы будем беречь деньги как зеницу ока. Так что в последнюю ночь на базе я почти не спал – выдалбливал каблуки нашей обуви. Лучшего места, чтобы спрятать деньги, мы не придумали. Тенька лежала рядом на кровати и не сводила с меня глаз. Она тоже знала, что через несколько часов нам придется расстаться.

Мне даже смотреть на нее было больно.

На следующее утро военные собрались нас проводить, и Тенька тоже пришла. Сержант Броуди скомандовал троекратное ура, а потом выступил вперед, чтобы попрощаться. Он вложил мне что-то в руку. При нем, как всегда, был переводчик.

– Это наш полковой знак, Аман, –  пояснил он. –  Сержант говорит, что ты его заслужил. Он выражает надежду, что вы благополучно доберетесь до Англии. И тогда, если вам понадобится помощь, смело обращайтесь к сержанту. Он всегда к вашим услугам. И если захочешь увидеть Полли, не стесняйся. С сержантом всегда можно связаться через полк. Он от души благодарит тебя за то, что ты привел Полли обратно и спас жизни наших солдат. Он никогда не забудет, что ты сделал для нас, для наших товарищей, для всего полка.

Я присел на корточки, чтобы попрощаться с Тенькой, погладил ее по голове и потрепал за ушами. Но ни слова не произнес. Я знал, что если заговорю, то заплачу, а я не хотел плакать перед военными.

Когда машина тронулась, мне больше всего хотелось, чтобы Тенька сейчас запрыгнула в нее и уехала с нами. Но я знал: она этого не сделает. Это невозможно.

В тот день я видел ее в последний раз.

Нас довезли до ближайшего города и посадили на автобус. Я все еще сжимал в руке подаренный полковой знак. И только в автобусе рассмотрел его. Он был серебристый, как звезда, а в середине изображены стены замка. И какая-то надпись внизу, которую я тогда еще не мог прочитать.

(Королевский английский полк, вот что там было написано. Я до сих пор храню этот знак. Всюду вожу его с собой.)

Мы снова пустились в путь. Нас ждала Англия, ждал дядя Мир, ждал Манчестер. Помню, как я сидел в автобусе и изо всех сил старался думать о Дэвиде Бекхэме, чтобы не скучать по Теньке. Но ничего не выходило. Я посмотрел на полковую звезду и сжал ее в ладони. И только тут мне стало немного легче. С тех пор серебряная звезда всегда мне помогала.