Аман

На следующее утро в пещеру заявилась полиция. Мама в это время отлучилась к ручью за водой – дома остались только мы с бабушкой. Их было трое, с ними – тот самый торговец с рынка. Они сказали, что пришли с обыском.

Когда бабушка с трудом поднялась на ноги и попыталась преградить им путь, ее толкнули так, что она упала. Тогда они переключились на меня: принялись мутузить меня, пинать ногами. И тут я увидел, как в пещеру вбежала собака. Она ни секунды не колебалась – налетела на них с лаем и рычанием. Но они стали отбиваться ногами и палками и прогнали ее.

После этого про меня словно забыли. Просто переломали все, что было в пещере: расшвыряли наши вещи, растоптали котелок, а один напоследок помочился на матрас. И ушли.

Я не понимал, насколько серьезную травму получила бабушка, пока не перевернул ее на спину. Глаза у нее были закрыты. Она лежала без сознания. Похоже, при падении она ударилась головой. Лоб у нее был рассечен. Я попытался растормошить ее, попытался вытереть кровь. Но кровь не останавливалась, и глаза бабушка не открывала.

Спустя некоторое время вернулась мама. Она сделала все, что могла, чтобы привести бабушку в чувство, но тщетно. В тот же вечер бабушка умерла. Иногда мне кажется, что она умерла, просто потому что не захотела приходить в себя, просто потому что знала, что иначе не заставит нас с мамой сняться с места и не сможет нас спасти. Наверное, в их с мамой споре бабушка все-таки одержала верх – пусть и своеобразным способом, но другого у нее не было.

Мы покинули Бамиан на следующий же день, похоронив бабушку. Все сделали, как она нам велела. Взяли отцовского ослика, навьючили на него наши скудные пожитки, кухонную утварь, одеяла и матрас, в котором были спрятаны бабушкины драгоценности и деньги дяди Мира. Прихватили немного хлеба и яблок в дорогу, подарки от наших друзей и ушли из долины. Я говорил себе не оборачиваться, но все-таки обернулся. Не удержался.

За всеми передрягами я напрочь позабыл о собаке, хотя, если подумать, с моей стороны это было не очень-то честно. В конце концов, накануне в пещере она пыталась спасти мне жизнь. И вдруг она возникла невесть откуда. Некоторое время шла рядом с нами, а потом потрусила впереди – словно вела нас, словно знала, куда идти. Время от времени она останавливалась и принималась тщательно нюхать землю, потом оборачивалась и бросала взгляд на нас. То ли проверяла, идем ли мы, то ли хотела сказать, что все в порядке, что дорога ведет в Кабул, что надо просто следовать за ней.

Мы с мамой ехали на ослике по очереди. Говорили мало. Мы переживали из-за бабушкиной смерти, из-за собственного бегства, да и уставали сильно. Но в целом поначалу наше путешествие складывалось вполне удачно. Мы не испытывали недостатка в еде и воде. Ослик трусил по дороге, а впереди бежала собака, уткнув нос в землю и бешено размахивая хвостом.

Мама говорила, что до Кабула много дней пути, но нам всегда удавалось найти ночлег. Люди были к нам добры и гостеприимны. Люди в афганских деревнях живут небогато, но тем, что имеют, всегда готовы поделиться.

К концу дневного перехода мы валились с ног. Не то чтобы все это было мне в радость. Чему уж тут радоваться! Но предвкушение было – это да. Я знал, что началось самое большое приключение в моей жизни. Мне предстояло увидеть мир за пределами гор, как дяде Миру.

Мне предстояло увидеть Англию.

Чем ближе к Кабулу, тем больше дорога была запружена фургонами, армейскими грузовиками, телегами. Ослика вся эта суета пугала, поэтому теперь мы с мамой шли только пешком. И вдруг впереди завиднелся контрольно-пропускной пункт. Мама впала в панику – я сразу это почувствовал. Нащупав мою руку, она сжала ее и больше не выпускала. Не бойся, твердила она мне, даст бог, пронесет. Но я знал: она говорит это не столько мне, сколько себе.

Когда мы подошли к заграждению, полицейские стали кричать на собаку, ругаться, а потом и вовсе кидаться камнями. Один из камней попал в цель, и собака бросилась прочь, визжа от боли. Я очень разозлился – так разозлился, что весь страх забыл. Выругал их в ответ, высказал все, что о них думал, все, что любой из нас думал про полицию. Они налетели на нас, как злобные пчелы, стали обзывать вонючими хазарейскими псами и грозить винтовками.

И тут – я сначала глазам своим не поверил – собака вернулась. Какая же она была храбрая! Она кинулась на полицейских, рыча и лая, и, пока ее не отогнали пинками, ухитрилась цапнуть одного из них за ногу. Тогда полицейские стали в нее стрелять. Она опять убежала и больше уже не возвращалась. А нас отвели за караулку, поставили к стене и потребовали предъявить документы. Я уж подумал, что нас сейчас пристрелят, –  в такой они были ярости.

Они сказали маме, что документы у нас такие же паршивые, как мы сами, и что обратно мы их не получим, только за деньги. Мама отказалась платить. Тогда они обыскали нас обоих – грубо и по-хамски. И конечно, ничего не обнаружили.

Но потом они полезли в матрас.

Они взрезали его, нашли деньги, нашли бабушкины драгоценности. Тут же, на месте, прямо у нас на глазах они поделили деньги дяди Мира и украшения. Забрали всю оставшуюся еду и даже воду.

Один из них – кажется, он у них был главный – отдал мне пустой конверт и документы. А потом, скривив свою жуткую рожу в издевательской ухмылке, ссыпал мне в ладонь горстку монет.

– Видите, какие мы щедрые, –  сказал он. –  Хоть вы и хазарейцы, но мы же не хотим, чтобы вы сдохли с голоду!

Прежде чем нас отпустить, они забрали и отцовского ослика. Когда мы двинулись прочь от этой заставы – в ушах у нас звенели их издевки и хохот, –  у нас не осталось ничего, кроме горстки монет и одежды, которая была на нас. Мама крепко стиснула мою руку.

– Держи спину прямо, Аман. Не склоняй голову, –  сказала она. –  Мы хазарейцы. Мы не станем плакать. Они не увидят наших слез. Господь нас не оставит.

Мы ни одной слезинки не проронили. Я гордился мамой, потому что она держалась так твердо, и собой гордился тоже.

Через час или около того мы сели отдохнуть на обочине. Мама, обхватив голову руками, рыдала и убивалась. Казалось, она потеряла всякое мужество, всякую надежду. Но я не плакал – наверное, был слишком зол. Помню, я возился с мозолью на пятке, как вдруг, подняв голову, увидел, что из пустыни к нам мчится собака. Она принялась скакать вокруг меня, потом вокруг мамы, виляя всем телом.

К моему удивлению, мама совсем не была против. Даже засмеялась сквозь слезы.

– По крайней мере, –  сказала она, –  по крайней мере, один друг в этом мире у нас остался. У нее храброе сердце, у этой собаки. Я ошибалась на ее счет. Похоже, она совсем не такая, как ее сородичи. Пусть она из чужой страны – но тем более мы должны ее приветить и приласкать. Пусть она собака – но, по-моему, она не столько собака, сколько друг. Эдакая дружеская тень… Ведь тень всегда идет за тобой по пятам.

– А давай так и будем ее звать, –  предложил я. –  Тенька. Пусть будет Тенькой.

Собаке кличка, кажется, понравилась, судя по тому, как она на меня посмотрела. Она улыбалась. Правда-правда, улыбалась. И вот она уже снова поскакала вперед, нюхая обочину и призывно помахивая хвостом.

Странное дело. Только что мы лишились всего, что имели, и еще несколько минут назад нам казалось, что все потеряно, –  а теперь ее виляющий хвост подарил нам новую надежду. Я видел, что мама испытывает сходные чувства. И в этот миг я поверил, что так или эдак, но мы до Англии доберемся. Тенька нас доведет. Я понятия не имел как. Но вместе мы осилим этот путь. Как-нибудь, но дойдем.