Аман

Так продолжалось не одну неделю.

Собака мигом смекнула, что в пещеру можно заходить, только когда я дома один или когда мама с бабушкой крепко спят. И знала, когда лучше держаться на расстоянии. Я просыпался утром, а она уже сидела на пороге. Мы вместе отправлялись к ручью. Там она долго, со смаком пила и ждала, пока я промою рану на ее лапе. Потом я брал ослика и шел собирать хворост для очага, и, если на дороге нам никто не попадался, она трусила рядом.

Но бывало, особенно когда поблизости все время крутились мои друзья, что я целый день ее почти и не видел – только мельком. Она наблюдала за мной издалека. В такие дни я скучал по ней, но мне приятно было знать, что она все равно где-то здесь. По вечерам она рано или поздно появлялась на пороге пещеры, ждала, пока я ее покормлю и пока мама с бабушкой улягутся. После чего заходила и ложилась рядом со мной мордой к огню, да так близко подсовывалась, что удивительно, как усы ни разу не опалила.

Однажды утром я проснулся рано и обнаружил, что собаки рядом нет. И тут же сообразил почему. Бабушка уже бодрствовала. Она сидела на матрасе, а мама лежала рядом с ней. Видно было, что мама очень расстроена, едва ли не плачет. Я решил, что они опять поссорились или что у мамы снова болит спина.

Но вскоре узнал, в чем дело. Они и раньше часто это обсуждали – что нам с мамой надо уехать из Бамиана и отправиться в Англию, оставив бабушку одну. Она сама говорила: куда мне, старухе, тащиться. Иногда бабушка читала вслух открытки, которые дядя Мир присылал из Англии. Дядя Мир – это мамин старший брат, я никогда в жизни его не видел, но мне казалось, что мы давно знакомы. Мне много о нем рассказывали. Он уехал из Бамиана задолго до моего рождения.

Все в пещерах знали историю дяди Мира: юношей он отправился на поиски работы в Кабул, там познакомился с английской медсестрой и женился на ней, а потом уехал с ней в Англию. На родине он с тех пор ни разу не бывал, но бабушке писал часто. Дядя Мир был ее единственным сыном, поэтому все его письма и открытки она хранила, словно сокровище.

Она любила доставать их и рассматривать. Весточки от дяди Мира ей время от времени приносили его друзья, приезжавшие в гости из Англии, и она прятала их в матрасе вместе с другими ценностями. Бабушка охотно показывала мне все эти открытки – их украшали красные автобусы, марширующие солдаты в красных мундирах, мосты через реку, которая течет в Лондоне. Одну из открыток она часто перечитывала вслух. Я помню почти каждое слово. Каждый раз, когда она ее зачитывала, разгорался спор.

– «Когда-нибудь, –  читала нам бабушка, –  приезжайте все в Англию. Жить будете у нас с Миной. Комнат в доме много, места всем хватит. Здесь нет войны, здесь никто не стреляет. У меня своя фирма такси, дела идут хорошо. С деньгами на дорогу я помогу. Только приезжайте».

Мама тут же закипала:

– Какое мне дело до Мира и его открыток! Я тебе много раз говорила: без тебя я никуда не поеду! Вот поправишься, сможешь ходить как следует – тогда, даст бог, может быть.

– Если ты будешь дожидаться, пока я поправлюсь, то не уедешь никогда, –  сердилась бабушка. –  В конце концов, я твоя мать! И отец твой сказал бы то же самое, если бы был сейчас с нами. Я всего-то прошу тебя сделать то, что я говорю, потому что он бы сказал то же самое. Я уже старуха. Я свое отжила. Я это знаю. Я это чувствую. Никогда мои ноги не будут ходить, как прежде. Вам с Аманом нужно уезжать. Вас здесь ничего не ждет, кроме голода, холода и опасности. Ты сама знаешь, что будет, если вы останетесь. Знаешь, что полиция рано или поздно явится снова. Поезжайте в Англию, к Миру. Там вам ничего не будет угрожать. Он о вас позаботится. Вам не придется больше подвергаться опасности, не придется иметь дело с полицией. Послушай Мира, он дело говорит. Там вас не бросят в тюрьму и не будут бить. Там вы не будете ютиться в пещере, будто дикие звери.

Мама не слушала, перебивала, а бабушка злилась. Помню, в какую ярость она пришла однажды – никогда ее такой не видел.

– Хоть бы уважила старую мать! – кричала она. –  Ты же требуешь от Амана, чтобы он тебя слушался? Требуешь? А ты изволь слушаться меня! Я тебе говорю: меня Господь скоро приберет. Мне не нужно, чтобы вы со мной возились. Бог меня здесь не оставит и вас до Англии доведет.

Она пошарила под платьем, достала конверт и высыпала его содержимое на одеяло рядом с собой. Я в жизни своей столько денег не видел.

– На той неделе опять заходил друг Мира, принес еще одну открытку да деньги в придачу. Он говорит, этого достаточно, чтобы вывезти вас из Афганистана. Хватит на дорогу через Иран и Турцию, до самой Англии. Снаружи на конверте он написал телефонные номера людей, к которым вам нужно будет обратиться: в Кабуле, в Тегеране, в Стамбуле. Они вам помогут. И вот это тоже возьмите.

Она сдернула с шеи ожерелье, посрывала кольца с пальцев:

– Все забирайте, я вам еще и драгоценности отдам, которые хранила все это время. Продадите их в Кабуле за хорошую цену, а взамен купите себе свободу. Благодаря им вы избавитесь наконец от всего этого страха и невежества. Именно страх и невежество убивают душу, делает людей жестокими. И осла возьмите. Отец бы тоже так сказал. Станет не нужен – продадите. И не спорь со мной! Бери все, бери конверт и деньги, бери драгоценности, бери моего любимого внука – и уходи. Даст бог, доберетесь до Англии благополучно.

В конце концов бабушка убедила маму поговорить с дядей Миром по телефону. Когда мы в очередной раз отправились в город, на базар, то позвонили ему из таксофона. Поговорив с братом, мама передала трубку мне. Помню, как его голос раздался у меня в ухе, и возникло ощущение, что дядя Мир совсем рядом. Он очень душевно со мной поболтал, словно знал меня всю жизнь. Представляете, оказалось, что он болеет за «Манчестер Юнайтед» – а я ведь тоже их фанат! Он видел Райана Гиггза и даже моего кумира – самого Дэвида Бекхэма! Дядя Мир пообещал сводить меня на матч и сказал, что мы с мамой будем жить у него с Миной столько, сколько потребуется, пока не найдем отдельное жилье. После этого разговора я места себе не находил. Мне теперь ужасно хотелось в Англию, вот прямо сию секунду.

После телефонного разговора мама остановилась на базаре купить муки. Я пошел дальше. А когда обернулся посмотреть, идет ли она, увидел, что один из торговцев орет на нее и злобно машет руками. Я подумал, что они поспорили из-за денег, что маму обсчитали. На базаре все кому не лень пытаются обмануть.

Но оказалось, дело не в этом.

Мама нагнала меня и поспешно потащила прочь. В ее глазах был испуг.

– Не оглядывайся, Аман, –  сказала она. –  Я знаю этого торговца. Он из талибов_ª. Очень опасный человек.

– Из талибов?_ª – переспросил я. –  Разве из них кто-то еще остался?

Я думал, талибов_ª давно победили американцы, прогнали их в горы. И не мог взять в толк, что такое мама говорит.

– Талибы_ª, они никуда не делись, Аман, –  ответила она и, не выдержав, заплакала. –  Они повсюду: в полиции, в армии, как волки в овечьей шкуре. Все знают, кто они, и все слишком запуганы, чтобы об этом говорить. Этот тип на базаре – один из тех, кто пришел тогда к нам в пещеру и увел отца. Один из тех, кто убил его.

Я оглянулся. Мне хотелось метнуться назад и крикнуть торговцу в лицо, что он убийца. Хотелось уличить его, глядя ему в глаза. Хотелось показать, что я его не боюсь.

– Не смотри туда. –  Мама потянула меня прочь. –  Давай без выходок, Аман, прошу тебя. Ты только хуже сделаешь.

Только когда мы без приключений выбрались из города, она рассказала мне подробности.

– Он пытался обсчитать меня на базаре, –  объясняла она, –  а когда я стала спорить, заявил, что, если я не уберусь из долины, он скажет своему брату, а уж тот-то позаботится, чтоб меня опять упекли в тюрьму. А брата его я ой как хорошо знаю. Это тот самый полицейский, который арестовал меня в прошлый раз. Это он меня бил и пытал. И не из-за яблока, которое ты стащил, Аман. А чтобы я никому не рассказала, что его брат сделал с твоим отцом, чтобы я никому не рассказала, что он связан с Талибаном_ª. Ну вот что мне делать? Я же не могу бросить бабушку! Она одна не справится… Ну вот что мне делать?

Я взял ее за руку, пытаясь утешить, но она всю дорогу домой проплакала. Я твердил, что все будет в порядке, что я не дам ее в обиду.

Весь вечер напролет мама с бабушкой шептались и плакали. Когда они наконец заснули, собака прокралась в пещеру и легла рядом со мной. Я зарылся лицом в ее шерсть и крепко прижал ее к себе.

– Все же как-нибудь обойдется, правда же? – спросил я у нее.

Но я знал, что не обойдется. Знал, что надвигается нечто ужасное. Я чуял угрозу.