Однажды ночью я проснулась – как всегда, одна – и, отправившись в офис к Кэнину, обнаружила, что его там нет. На столе лежала записка, в которой тонким аккуратным почерком было выведено: «Ушел на нижний уровень. Отработай сама упражнения 1–6. Все, что мог, о вампирском обществе я тебе рассказал. К.»

Внутри у меня все затрепетало. Наконец-то. Кэнина нет, и сегодня я могу делать что хочу. Другого шанса у меня не будет.

Как велела записка, я отправилась с катаной в приемную. Но там я не осталась. Не успев подумать, что делаю, я бросилась к лифтовой шахте, ухватилась за тросы и принялась подтягиваться изо всех сил.

Наверху солнце едва-едва успело опуститься за выщербленный горизонт, по темно-синему небу плыли кровавокрасные облака. Я давно уже не видела ничего, кроме ночной темноты, и несколько мгновений любовалась расцвеченным небосклоном, удивляясь, как быстро я забыла, на что походит закат.

Так и будешь стоять тут и пялиться на облачка, как дура, пока Кэнин не поймет, что ты вышла наружу? Мысленно отвесив себе сердитую пощечину, я отвела глаза от горизонта и, боясь обернуться, поспешила прочь от больницы.

Пробираясь по сумрачным проулкам в одиночестве, я ощущала странное волнение: такое же чувство я испытывала во время вылазок за Стену – смесь воодушевления и ужаса. Мне нельзя было тут находиться. Я не сомневалась, что, Кэнин взбесится, когда узнает, но волноваться об этом было слишком поздно. Я планировала это уже давно, и я должна была кое-что выяснить сама. К тому же я не собиралась безвылазно сидеть в старой больнице, точно заключенная. До встречи с Кэнином я ходила где хотела и когда хотела, и никто не мог мне помешать. Сейчас я не собиралась прогибаться только потому, что какой-то капризный вампир, любитель недомолвок, приказал мне забыть о прошлой жизни.

Я перебралась из одного сектора в другой, вспомнив тропинки, по которым шел Кэнин, но также и применив собственные знания из времен моей жизни на Периферии. Теперь, когда я была мертва, стало гораздо легче скользить призраком среди теней, запрыгивать на крышу невысокого строения, чтобы спрятаться от охранников, застывать, сливаясь с камнями и сумраком. Невидимая и неслышимая, я кралась по улицам, петляла между зданиями, пока не добралась до знакомой изгороди. Скользнув под сеткой, я быстро пересекла пустырь и вошла в полутемные коридоры своего старого дома.

Тихий, заброшенный, теперь он выглядел совсем пустым. Я нашла свой старый шкафчик, открыла скрипучую дверцу и вздохнула.

Как я и опасалась, внутри не было ничего. Падальщики уже здесь побывали.

Скрепя сердце, я направилась к своей комнате, понимая, что, скорее всего, ее тоже обчистили. Для падальщиков это дело быстрое, я лишь надеялась, что, возможно, они не тронули один конкретный ящик, обнаружив там нечто бесполезное и даже смертельно опасное.

Я повернула ручку, распахнула дверь, шагнула в комнату – и только тут поняла, что там уже кто-то есть.

Сидевший у стены незнакомец поднял на меня глаза. В испуге я машинально потянулась за мечом, на одно ужасное мгновение подумав, что это Кэнин. Но это был не Кэнин, а другой вампир – худой, костлявый мужчина с белой кожей и голым, как яйцо, черепом. Он улыбнулся, продемонстрировав идеальные зубы, и падающий сквозь разбитые окна лунный свет озарил его бледное лицо, покрытое причудливым узором шрамов.

– Вечер добрый, пташечка моя. – Голос у него был тихий, хриплый, и было в нем что-то очень, очень нехорошее – меня передернуло. – Полуночный полет на крыльях крови и страданий? Подобно лезвиям в лучах луны, они разрежут ночь и истекать заставят ее багрово-красным. – Он хохотнул, и по спине у меня побежали мурашки. Я отпрянула, и незнакомец склонил голову набок: – О, не волнуйся, милая. На меня иногда находит лирический стих. Это все от лунного света. – Он встряхнулся, точно сбрасывая с себя безумие, и поднялся на ноги.

Я заметила в его длинных костлявых руках книгу и шагнула вперед.

– Эй! Зачем вам это? Это мое.

– Неужели? – Вамп отодвинулся от стены. Я напряглась, но он лишь пересек комнату и аккуратно поставил книгу на полку. – Тогда нужно было лучше заботиться о своей собственности, милая, – промурлыкал он, устремив на меня черные бездушные глаза. – Крысы приспособили твои книги, чтобы греть свои тельца.

Он кивнул в угол комнаты. Там я увидела два распростершихся на моем старом матрасе тела, исхудалые, оборванные – падальщики, явившиеся за поживой. Неестественная неподвижность и запах свернувшейся крови говорили о том, что они, несомненно, мертвы. Приглядевшись, я заметила, что у обоих падальщиков дыра на шее, а кожа по краям темная и запятнанная кровью, как будто горло им вырвали. Охваченная ужасом, я чуть не выбежала из комнаты, прочь от вампира – подлинного чудовища.

Но рядом с матрасом на бетонном полу лежало что-то черное и обугленное, и мне надо было понять, что это. Я посмотрела на рассыпанные среди пепла остатки страниц, и в сердце защемило. Столько времени, столько стараний, и все мое книжное собрание сожгли два чужих человека, чтобы согреться.

Незнакомый вампир хохотнул.

– Слова им больше не нужны, – задумчиво произнес он. – Ни для чтения, ни для обогрева, ни для еды. Вечно они что-то грызут, эти крысы. Пробираются в темные места, чтобы согреться, распространяют грязь. Хватит с них слов. Ничего они больше не получат. – Он снова хохотнул, от этого бездушного звука я покрылась гусиной кожей.

Я едва сдерживалась, чтобы не выхватить свое оружие. Вампир никак мне не угрожал, но меня не покидало ощущение, что передо мной свернувшаяся кольцами ядовитая змея.

– Кто вы такой? – спросила я, и пустой взгляд незнакомца обратился ко мне. – Что вам нужно в Нью-Ковингтоне?

– Просто ищу кое-что, пташечка моя. – Он снова зловеще улыбнулся и на этот раз показал самые кончики клыков. – А если ты желаешь знать мое имя, то придется сообщить мне свое. Это элементарная учтивость, а у нас все-таки учтивое общество.

Я медлила. Почему-то мне не хотелось, чтобы этот жуткий кровосос знал мое имя. Не то чтобы я боялась, что он доложит его Государю – если верить Кэнину, Государь не знал, как зовут всех вампиров в городе, особенно дрянь третьего типа. Его заботил лишь его ближний круг, обычных вампиров он не замечал.

Но я не хотела, чтобы мое имя знал этот вампир, – потому что отчего-то догадывалась: он его запомнит, и ни к чему хорошему это не приведет.

– Нет? – Вампир улыбнулся – мое молчание его не удивило. – Не скажешь? Я тебя не виню. Я ведь чужой и все такое. Но тогда, прости меня, и я тебе не стану представляться. В наши дни никакая осторожность не чрезмерна.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – заявила я, изображая дерзость, которой в себе не ощущала. – Это мой сектор, моя охотничья территория. Я хочу, чтобы вы ушли. Сейчас же.

Вампир смерил меня долгим зловещим взглядом, словно оценивая. Он был совершенно неподвижен, однако я чувствовала, как под его бледной кожей напрягаются змеиные кольца, готовые распрямиться. Внезапно меня захлестнул ужас перед этим незнакомцем. Перед этим худым неподвижным вампиром с глазами такими же темными и бездушными, как у Кэнина. У меня затряслись руки, и я скрестила их на груди, чтобы спрятать дрожь, – я понимала, что незнакомец подмечает любые мелочи. Я понимала, что стою перед убийцей.

Наконец он улыбнулся.

– Конечно, – кивнув, он сделал шаг в сторону, и у меня едва не подогнулись колени от облегчения. – Тысяча извинений, милая. Не хотел беспокоить. Уже ухожу.

Он направился к двери, но вдруг остановился и задумчиво взглянул на меня.

– Пташечка моя, ты поешь совсем не так, как он, – к моему крайнему изумлению, промурлыкал вампир. – Не разочаровывай меня.

Я ничего не ответила. Лишь выдержала его взгляд, надеясь, что он уйдет. Напоследок одарив меня еще одной жуткой улыбкой, вампир повернулся и исчез за дверью. Я ожидала услышать его удаляющиеся шаги, но ничего не различила.

Мир снова задышал. Несколько минут я стояла не шевелясь, ожидая, когда кошмарный вампир уйдет подальше, потом наконец подошла к лежащему у стены открытому ящику и заглянула внутрь.

Две книги. Вот и все. Две книги остались от труда всей моей жизни, причем обе – неважные. Я опустилась на колени, чувствуя, как в горле растет ком, а желудок сводит. На мгновение мне захотелось, чтобы двое жадных падальщиков остались живы и я могла причинить им боль, заставить их почувствовать мои страдания. Теперь у меня не было ничего, что напоминало бы мне о прошлом. Мамина книга, единственное ее наследие, утрачена навеки.

Я не заплакала. Механическим движением я поднялась на ноги и отвернулась, подавляя гнев и отчаяние, впуская в душу холодное безразличие. Потери для меня не в новинку. Те двое чужаков сделали то, что сделал бы любой, чтобы выжить. Ничто не долговечно в этом мире, где каждый сам за себя. Периферийка Элли это знала, а вампирше Элли просто требовалось это напомнить.

Я ушла из школы, не оглядываясь. Здесь теперь не осталось ничего дорогого для меня, и я уже гнала мысли о школе прочь, в самые темные закоулки сознания, туда, где я хранила нежеланные вопоминания. Нельзя цепляться за то, что ты потерял, надо двигаться дальше. Ночь была на исходе, а мне надо было сделать еще кое-что, навестить еще один осколок моего прошлого, пока Кэнин не обнаружил мое отсутствие.

* * *

Чем ближе я подходила к старому ангару, тем тревожнее становилось на душе. Пробравшись внутрь, я окинула взглядом помещение и приютившиеся в окружении груд щебня коробки, выискивая знакомое лицо. Похоже, большая часть банды уже вернулась – вокруг костра, беседуя и смеясь, собрались человек пять. Я внимательно присмотрелась к Неотмеченным, но Шеста среди них не было.

И тут я увидела его – тощим клубочком Шест свернулся в стороне. Он скорчился, весь трясся и вид имел самый несчастный. Меня охватили гнев и отвращение. Гнев – на тех, кто отверг его, на тех, кто даже о себе не заботился, на тех, кто смотрел, как он медленно умирает от голода совсем рядом. Но кроме того, меня внезапно захлестнуло презрение к Шесту, который так и не научился жить самостоятельно, который до сих пор рассчитывал, что его спасут другие, хотя было очевидно, что другим плевать.

Осторожно, не выходя из тени, я стала пробираться между грудами щебня, пока не остановилась в нескольких ярдах от Шеста. Он выглядел еще тощей обычного, не парень, а почти что скелет c обвисшей кожей, грязными волосами и тусклыми мертвыми глазами.

– Шест, – шепнула я, бросив быстрый взгляд на собравшихся у огня. Все они сидели ко мне, точнее, к Шесту спиной и не замечали нас. – Шест! Сюда! Сюда посмотри!

Шест вздрогнул и поднял голову. Несколько секунд он растерянно, подслеповато озирался, смотря прямо на меня и не видя. Но тут я ему помахала, и глаза у Шеста едва не вылезли из орбит.

– Элли?

– Тшшш! – зашипела я, прячась обратно в тень, потому что некоторые из сидящих у костра чуть повернули головы, показав хмурые лица. Я сделала Шесту знак следовать за мной, но он так и сидел, пялясь на меня, точно на привидение.

В каком-то смысле, наверное, я и была привидением.

– Ты живая, – прошептал он, но в голосе его не было волнения и облегчения, которых я ожидала. Он звучал тускло, почти обвинительно, хоть на лице у Шеста и застыло растерянное выражение. – Ты не должна быть живая. Бешеные… я слышал… – Он судорожно вздрогнул и сжался. – Ты не вернулась, – сказал он, и теперь обвинительные нотки в его голосе звучали отчетливо. – Ты за мной не вернулась. Я думал, ты умерла, а ты меня бросила.

– У меня не было выбора, – процедила я сквозь сжатые зубы. – Поверь мне, я пришла бы скорее, если бы только могла, но я тоже не знала, что ты жив. Я думала, бешеные добрались до тебя, как до Крыса и Лукаса.

Шест покачал головой:

– Я вернулся домой и ждал тебя, но ты не пришла. Я сидел там, один, много дней. Где ты была? Где ты была все это время?

Он говорил как раздосадованный ребенок, и мое раздражение усилилось.

– Рядом со старой больницей во втором секторе, – огрызнулась я, – но это уже не важно. Я пришла сюда посмотреть, все ли у тебя в порядке, справляешься ли ты сам.

– Что тебе за дело до меня? – пробормотал Шест, мусоля свой драный рукав. Его слезный взгляд упал на мой плащ – и помрачнел. – Тебе всегда было плевать, что со мной будет. Ты всегда хотела, чтобы я ушел. Ты и все остальные. Вот почему ты не вернулась.

Я с огромным трудом подавила желание зарычать.

– Но ведь сейчас я тут, разве нет?

– Но ты ведь не останешься? – Шест поднял на меня затуманенные глаза. – Ты опять уйдешь, оставишь меня с этими. Они меня ненавидят. Совсем как Крыс с Лукасом ненавидели. И ты тоже всегда меня ненавидела.

– Я никогда тебя не ненавидела, но сейчас ты меня, ей-богу, к этому подталкиваешь, – проворчала я. Это было какое-то безумие. Я никогда не видела Шеста таким и понятия не имела, откуда взялась эта мрачная ярость. – Господи, Шест, не будь таким ребенком. Ты в состоянии сам о себе позаботиться. Мне не обязательно присматривать за тобой постоянно, я всегда тебе это говорила.

– Значит… ты не останешься, – голос Шеста дрогнул, и его гнев исчез и сменился настоящей паникой. – Элли, пожалуйста. Прости меня! Я просто испугался, когда ты не вернулась. – Он пополз ко мне, и я бросила встревоженный взгляд на сидящих у костра. – Пожалуйста, не уходи, – умолял Шест. – Останься с нами. Тут не так уж плохо, правда. Кайл не будет против новенького, особенно такого как ты.

– Шест, – резким жестом я велела ему замолчать, и он послушался, но глаза все равно умоляли меня остаться. – Я не могу, – сказала я, и лицо его сморщилось. – Я бы хотела, но я не могу. Я… теперь другая. Нельзя, чтобы меня видели на поверхности. Так что тебе придется выживать без меня.

– Почему? – Шест снова пополз ко мне. Подбородок у него дрожал, он был готов вот-вот расплакаться. – Почему ты не можешь просто остаться? Ты настолько меня ненавидишь? Я такой жалкий, что ты готова бросить меня умирать?

– Прекрати ломать комедию. – Я полуотвернулась, смущенная и злая – на себя и на него. Кэнин был прав, не надо было сюда приходить. – Ты не безнадежен, – сказала я, – ты живешь Неотмеченным столько же, сколько и я. Пора научиться самому себя обеспечивать. Я больше не могу тебе помогать.

– Нет, это не причина, – возразил Шест. – Ты чего-то недоговариваешь.

– Тебе не надо это знать.

– Почему у тебя от меня секреты? Ты мне не доверяешь? Мы раньше ничего не скрывали друг от друга.

– Шест, не будем об этом.

– Я думал, мы друзья, – настаивал он, подавшись вперед. – Никто меня не любит, никто меня не понимает, как ты. Я думал, ты умерла! Но теперь ты вернулась и не хочешь рассказать мне, что с тобой случилось.

– Хорошо! – прищурившись, я повернулась к нему. – Хорошо, ты правда хочешь знать? – И прежде чем он успел ответить, прежде чем я успела подумать, какую жуткую глупость делаю, я открыла рот и обнажила клыки.

Шест сделался таким бледным, что я думала, он потеряет сознание.

– Не кричи, – поспешно сказала я, убирая клыки, догадавшись, что совершила ошибку, показав их. – Я ничего тебе не сделаю. Это все еще я, просто… теперь я другая.

– Ты вампир, – прошептал Шест, как будто только что это понял. – Вампир.

– Ну да, – я пожала плечами. – На меня набросились бешеные, и я бы умерла, не окажись поблизости вампир, который меня обратил. Но теперь нас ищут другие вампы, поэтому остаться здесь я не могу. Я не хочу, чтобы они пришли и за тобой тоже.

Но Шест пятился от меня, все его тело свело от страха.

– Шест, – попробовала я снова, протягивая руку, – это все еще я. Брось, я не буду тебя кусать, ничего такого.

– Не тронь меня! – дикий крик Шеста наконец привлек внимание людей у костра, они повернулись к нам и, что-то бормоча, стали подниматься на ноги. Я почувствовала, как раздвигаются в оскале мои губы, как удлиняются клыки, – с таким лицом я бросила последний отчаянный взгляд на старого друга.

– Шест, не надо.

– Вампир! – заверещал он, отшатнулся и распластался на полу. – Здесь вампир! Не тронь меня! Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Зарычав, я отпрянула, а люди у костра меж тем уже вскочили, крича и ругаясь. Шест полубегом-полуползком кинулся к костру, вопя и показывая пальцем туда, где стояла я, и лагерь охватили ужас и хаос. Крики «Вампир!» эхом отдавались от стен ангара, а Неотмеченные разбежались по всему помещению – они выпрыгивали в окна, толкали друг друга, стремясь спастись первыми. Издав последний вопль, Шест нырнул в темноту и пропал.

Поднятый перепуганными Неотмеченными шум едва не оглушил меня, пробудил внутри что-то первобытное, что-то, побуждающее кинуться в погоню за людьми, настичь их и повырывать им глотки. Несколько секунд я смотрела на людей, спешно спасающихся от хищника, которого они даже не видели, который мог убить их в мгновение ока. Я ощущала их ужас, чувствовала запах горячей крови, пота и страха, мне пришлось задействовать всю свою силу воли, чтобы развернуться и исчезнуть во мраке, оставить их в покое. Люди носились туда-сюда, но в общей суматохе я выскользнула в окно и не оборачивалась, пока испуганные крики и вой не растаяли в ночи.

* * *

Когда я спустилась по лифтовой шахте на подземный уровень больницы, он сидел за столом в офисе. Я не увидела его в приемной и в коридорах, подумала, что все обошлось, и на цыпочках двинулась к себе в комнату. Но тут я прошла мимо двери в офис.

– Хорошо провела время с другом?

Мучительно поморщившись, я застыла с одной ногой в воздухе. Кэнин сидел за столом со стопкой папок, изучая очередной документ. Он не поднял глаз, когда я осторожно скользнула в комнату.

– Я должна была это сделать, – тихо сказала я. – Я должна была убедиться, что с ним все хорошо.

– И чем все обернулось для тебя?

Я с усилием сглотнула, и Кэнин наконец отложил документ и устремил на меня непроницаемые черные глаза.

– Он закричал? – спокойно спросил он. – Он тебя проклял и в ужасе убежал? Или «проявил понимание» и стал обещать, что все будет как раньше, но только ты видела, как ему страшно?

Я не ответила, и губы Кэнина изогнулись в невеселой усмешке.

– Полагаю, закричал и убежал.

– Ты знал, – обвинительным тоном заявила я. – Ты знал, что я к нему пойду.

– Ты не самая послушная ученица, – Кэнин сказал это без юмора, без гнева и без обреченности. Просто констатировал факт. – Да, я знал, что в конце концов ты отправишься на поиски последних остатков своей старой жизни. Все так делают. Ты не из тех, кто принимает на веру неприятный совет, ты должна во всем убедиться сама. Это означает, – в голосе его появился холод, а взгляд сделался устрашающе пустым, – что нам недолго осталось быть вместе. Если ты ослушаешься меня снова, для меня это будет знаком, что учитель тебе больше не нужен. Это понятно?

Я кивнула, и лицо Кэнина подобрело, хоть голос и остался прежним.

– Что сказал мальчик, – спросил он, – после того как ты ему показалась?

– Ничего, – жалким голосом ответила я. – Он просто завопил «Вампир!» и убежал. После всего, что я сделала для этого неблагодарного… – я запнулась, не желая думать об этом, но Кэнин поднял бровь, молча веля мне продолжать. – Мы знали друг друга много лет, – процедила я сквозь зубы. – Я делилась с ним едой, присматривала за ним, защищала его, когда ему хотели надрать задницу. – В груди защемило, и я спрятала ее под скрещенными руками. – И после этого всего… – я замолчала, не зная, чего мне хочется – заплакать или сорвать дверь с петель и пробить ей стену. – И после всего этого… – попыталась я снова.

– …он видит в тебе лишь чудовище, – закончил Кэнин.

Взвыв, я развернулась и залепила кулаком в стену. В штукатурке осталась шестидюймовая вмятина.

– Черт! – Я снова врезала по стене, с удовлетворением почувствовав, как та хрустнула под кулаком. – Я была ему другом. Только благодаря мне он оставался в живых все эти годы, только потому что все эти годы я не давала ему расклеиться, только потому что все эти годы я отрывала от себя кусок, чтобы он не голодал! – Я еще раз ударила в стену, потом прислонилась к ней, ощущая лбом сырую штукатурку. В глазах щипало, и я крепко зажмурилась, ожидая, что боль уйдет. – Он должен был понять, – прошептала я сквозь стиснутые зубы. – Он должен был понять меня.

Кэнин сидел молча и неподвижно, не мешая мне крушить стену. Наконец он встал и подошел ко мне.

– Ты сказала ему, где мы живем? – тихо спросил он.

– Нет, – я помотала головой, не отрывая лба от штукатурки, а потом все же отошла от стены. – Я не сказала… погоди-ка. Да, я, похоже… упомянула про больницу. Но он не знает, где это, – я обернулась к Кэнину – тот мрачно смотрел на меня. – В любом случае, он не пойдет нас искать, – сказала я, чувствуя, как горько звучит мой голос. – Он из убежища-то лишний раз выйти боится, что уж говорить о секторе.

– Ты все еще наивна, – Кэнин отступил назад, потирая рукой глаза. – Оставайся здесь. Не покидай больницу. Я скоро вернусь.

– Куда ты собрался? – Меня внезапно охватила тревога. В голову пришла мысль, от которой все внутри похолодело. – Ты же не… не пойдешь за ним, верно?

– Нет – ответил из дверей Кэнин, и я облегченно вздохнула. – Но мне нужно установить вокруг больницы сигнализацию. Той, что уже есть, боюсь, будет недостаточно.

– Зачем? – нахмурившись, я пошла за Кэнином по коридору. Он не отвечал, но тут я догадалась сама – и ахнула. – Ты думаешь, Шест кому-то расскажет. – Я старалась не отставать от быстрого шага Кэнина. – Этого не будет. Кэнин, об этом не надо волноваться. Шест слишком трусливый, чтобы кому-то рассказать.

– Возможно, – Кэнин остановил меня у стола в приемной. – А возможно, он тебя удивит. Жди здесь. Упражняйся с мечом. Не покидай больницу, поняла? Начиная с этой ночи ты не сможешь ходить без меня куда вздумается – сработает сигнализация.

– Кэнин, мне все равно кажется, что это бессмысленно.

В его устремленном на меня взгляде мелькнула жалость.

– Может быть, все окажется по-твоему. Может быть, этот мальчик удивит меня. Но я слишком давно живу на этом свете, чтобы оставлять хоть что-то на волю случая, особенно когда речь идет о человеческой подлости. Если терять нечего и даже если выигрыш мал, она обязательно себя покажет. А теперь дай слово, что не будешь пытаться выйти наружу.

– А если мне нужно будет наружу?

– Либо жди тут, либо уходи сейчас и не возвращайся. Выбор за тобой.

– Хорошо, – я сердито зыркнула на него. – Я не буду пытаться выйти наружу.

– Прости, что я не верю тебе сразу, – холодно сказал Кэнин. – Мне нужно, чтобы ты пообещала. Клянешься?

– Да! – оскалила я клыки. – Клянусь.

Он коротко кивнул и отвернулся. Я смотрела, как он поднимается по тросам лифтовой шахты, пытаясь разобраться в мешанине обуревавших меня чувств – гнева, отчаяния, разочарования, обиды. Я то ненавидела Шеста, то почти понимала мгновенно охвативший его ужас. Я презирала его, считала его поступок отвратительным – особенно после всего, что я для него сделала, но я могла понять. В конце концов, он внезапно увидел вампира у себя дома – и отреагировал соответственно. Если бы Шест исчез, а потом явился кровососом, я бы, возможно, отреагировала так же. Или попыталась бы преодолеть инстинктивный позыв и, памятуя о нашей дружбе, постаралась поговорить с ним. Я и сама не знала. Но я точно знала, что Кэнин перебарщивает с сигнализацией и бессмысленным запретом покидать больницу.

Лишь когда он ушел, я вспомнила про странного вампира, которого встретила в своей старой комнате, – вампира с мертвыми глазами и жуткой улыбкой. Я хотела было подняться наверх, догнать Кэнина и предупредить его, но я только что пообещала не выходить из больницы. К тому же Кэнин – взрослый самостоятельный вампир. Он может сам о себе позаботиться.

Я упражнялась с мечом, думала о Шесте и о том, что я могла бы сделать по-другому, бродила по коридорам, ожидая, когда вернется мой наставник.

Но Кэнин той ночью не вернулся.