Неделя шла за неделей, мои ночи проходили по устоявшемуся расписанию. Я просыпалась на закате, брала свой меч и шла в офис к Кэнину. Несколько часов он читал мне лекцию о вампирском обществе, о его истории, пищевых пристрастиях, сильных и слабых местах. Он задавал мне вопросы, проверял, как хорошо я усвоила вчерашний урок, радовался, когда выяснялось, что я помню то, что должна помнить. Также он настоял на том, чтобы учить меня математике, заставлял решать сначала простые, потом все более сложные уравнения, терпеливо все объяснял, когда я не справлялась. Он составлял для меня логические задачи, давал читать сложные документы и требовал рассказать, о чем в них говорится. Я это ненавидела, но заставляла себя сосредотачиваться. Это были знания, это было то, что я однажды смогу использовать против вампиров. К тому же мама хотела бы, чтобы я училась, пусть даже я не совсем понимала, где мне может пригодиться деление многочленов.

Пока я трудилась, Кэнин читал, перебирал документы, иногда приносил новые ящики с бумагами. Бывало, что он прочитывал зараз целую стопку и аккуратно отставлял ее в сторону. Бывало, что лишь пробегал документы взглядом, комкал и досадливо отбрасывал. С каждым скомканным листом, с каждой отброшенной в угол бумагой он становился все раздражительнее и нетерпеливее. Когда однажды я набралась храбрости и спросила, что он ищет, то получила в ответ сердитый взгляд и строгое указание учиться дальше. Я гадала, почему Кэнин до сих пор не покинул город, – вампиры явно искали его. Ради чего такого важного он рискует, ради чего торчит в этих обугленных развалинах, пересматривая бесконечные папки и обгоревшие документы? Но Кэнин так загружал меня изучением того, что казалось важным ему – вампирской истории, чтения и математики, – что у меня не оставалось ни времени, ни умственных сил ни на что другое.

И если честно, я уважала его позицию. У него были свои секреты, а у меня – свои. Я не собиралась лезть в его личную жизнь – особенно с учетом того, что меня он тоже не спрашивал о прошлом. Мы заключили что-то вроде негласного договора: я не сую нос куда не надо, а он учит меня, как быть вампиром. Все, что не касалось выживания, значения не имело.

Во второй половине ночи наступало мое любимое время. После того как я несколько часов кряду напрягала мозги, скучала, бесилась и чувствовала, что голова вот-вот взорвется, Кэнин наконец объявлял, что на сегодня хватит. Мы перемещались в приемную, которую Кэнин очистил от мусора и обломков мебели, и он начинал учить меня кое-чему другому.

– Держи голову выше, – командовал он, когда я бросалась на него, целя мечом в грудь.

Вначале меня немного тревожило, что приходится обнажать против него клинок. Меня потрясало то, как быстро я двигаюсь – комната вокруг меня расплывалась, – а меч в моих руках, казалось, ничего не весил. Но Кэнин ясно дал понять, что опасности для него я не представляю: после первого же урока я весь остаток ночи была вынуждена проваляться в постели, покрытая кровоподтеками, – и это при том, что вампиры чертовски быстро исцеляются.

Отступив в сторону, Кэнин огрел меня по затылку палкой от швабры – сильно огрел. В черепе загудело; рыкнув, я повернулась к нему.

– Ты убита, – сообщил Кэнин, взмахнув своим оружием. Я оскалила клыки, но это его не впечатлило. – Перестань орудовать мечом, будто топором, – приказал он, когда мы снова закружили друг вокруг друга. – Ты не дровосек, которому надо срубить дерево. Ты танцор, и меч – продолжение твоей руки. Двигайся вместе с клинком и смотри на верхнюю часть тела противника, а не на его оружие.

– Я не знаю, что такое дровосек, – огрызнулась я.

Кэнин бросил на меня раздраженный взгляд и жестом велел нападать.

Я стиснула рукоять катаны, расслабила мышцы. «Не сопротивляйся мечу, – говорил мне Кэнин бесчисленное множество раз. – Меч уже знает, как резать, как убивать. Если ты будешь напряжена, если будешь применять лишь грубую силу, твои удары будут медленными и неловкими. Расслабься и двигайся вместе с клинком, не против него».

На этот раз, атакуя, я позволила клинку вести себя, бросилась вперед в серебристом тумане. Кэнин отступил в сторону и снова нацелился огреть меня палкой по голове, но я чуть повернулась и отбила ее мечом. Я двинулась вперед, мой клинок устремился к шее Кэнина, и он мгновенно упал назад, избегая ранения в горло.

Я замерла, а Кэнин поднялся на ноги, слегка удивленный. Как и я. Все произошло так быстро – я даже подумать не успела, что делаю.

– Хорошо, – поощрительно кивнул Кэнин. – Теперь ты видишь разницу, верно? Удары должны быть мягкими, скользящими – чтобы убить противника, его не обязательно колошматить.

Кивнув, я посмотрела на свой клинок и впервые почувствовала, что мы работали сообща, что я не просто размахивала, как попало, куском металла. Кэнин отшвырнул палку в угол.

– На этой ноте мы на сегодня закончим, – объявил он, и я нахмурилась.

– Уже? Я только-только приноровилась, и еще рано. К чему заканчивать? – Я ухмыльнулась и картинно взмахнула мечом. Тот сверкнул, словно бросая Кэнину вызов. – Боишься, что я стану слишком хороша в этом деле? Ученик наконец превзошел учителя?

Кэнин поднял бровь, но больше никак эмоций не проявил. Я задумалась: интересно, он хоть раз в своей жизни нормально смеялся?

– Нет, – ответил он и жестом пригласил меня на выход. – Сегодня мы идем на охоту.

Вложив катану в ножны за спиной, я поспешила вслед за Кэнином; внутри меня боролись волнение и тревога. Мы не покидали больничный подвал уже больше трех недель, с того самого столкновения с вампирами. Теперь бродить по туннелям было слишком опасно, а подниматься наверх, где кто угодно мог нас увидеть, – слишком рискованно. Я ела где-то две недели назад – когда я проснулась, Кэнин принес мне термос, наполовину заполненный остывающей кровью. Он не сказал, откуда взял ее, но кровь на вкус была водянистая, грязная и неуловимо воняла человеком-кротом.

Я хотела выбраться из темных комнат и вызывавших клаустрофобию коридоров больницы. С каждой ночью это желание лишь нарастало. От мыслей об охоте меня охватывало возбуждение, но при этом я боялась, что превращусь в то рычащее, голодное создание, каким была в ночь встречи с Кровавыми ангелами. Я боялась, что потеряю контроль над собой и убью кого-нибудь.

Но где-то в глубине души мне было все равно. И это пугало больше всего.

Мы поднялись по лифтовой шахте и быстро и осторожно двинулись сквозь жилые районы, стараясь не наткнуться на вампиров и охранников. Несколько раз Кэнин сворачивал с улицы, и мы ныряли в проулок или в заброшенное здание, прятались в темноте. Однажды мимо нас прошли трое охранников – так близко, что я могла разглядеть оспины на щеке одного из них. Если бы он развернулся и посветил фонариком в проулок, то заметил бы нас. В другой раз домашний в сопровождении двух хорошо вооруженных солдат остановился прямо у дверного прохода, в который мы юркнули пару секунд назад, и уставился внутрь дома. Я видела, как он прищуривается, всматриваясь в темноту, как прислушивается, стараясь различить какой-нибудь звук. Но вампиры, как теперь мне было известно, умеют замирать в полной неподвижности и оставаться в таком положении столько, сколько им требуется. Кэнин даже требовал от меня упражняться в этом нехитром умении в больнице. Я стояла в углу часами, не двигаясь, не дыша, не испытывая потребности ни переминаться с ноги на ногу, ни кашлять, ни моргать. Даже когда Кэнин метал в меня свой кинжал, попадая в стену в нескольких дюймах от моей головы, мне нельзя было пошевелить и ресницами.

После того как мы несколько раз едва не попали в передрягу, Кэнин привел меня на крышу какого-то здания, потом мы перебрались через ограду, разделяющую два сектора, и оказались в знакомых местах. Я узнала улицы, узнала скучившиеся вдоль тротуаров дома. Я увидела магазин старика Харли, запущенный, заросший сорняками парк с ржавой перекошенной детской площадкой, к которой никто и близко не подходил, увидела площадку между складами, где повесили троих Неотмеченных – казалось, это было целую вечность тому назад. И я знала: если мы срежем вот через этот проулок и пролезем под ржавой оградой, то окажемся на краю пустыря и увидим вдалеке заброшенную школу.

Это был четвертый сектор. Мой дом.

Я не стала говорить об этом Кэнину. Узнав, где мы, он мог увести меня отсюда, а я хотела снова поглядеть на родной район – на тот случай, если больше никогда сюда не вернусь. Поэтому я молча шла за Кэнином по знакомым улицам, мимо знакомых домов и предметов, чувствуя, как ухожу все дальше и дальше от школы. Цела ли моя комната, на месте ли мои вещи? Я вспомнила о маминой книге – лежит ли она до сих пор в тайнике? Или школу заняла другая банда и все мои пожитки украли или сторговали?

Наконец Кэнин привел меня к пустому на вид ангару на задворках сектора – древнему кирпичному строению с выбитыми окнами и полупровалившейся крышей. Я знала это место – тут была территория Кайла и его враждебной нам банды. Мы соперничали за еду, убежище и жизненное пространство, но делали это без злобы, ведь мы все были падальщиками. Между Неотмеченными существовал негласный договор, их жизнь была тяжела и без насилия, драк и крови. На улице мы кивали друг другу, перекидывались парой слов, изредка предупреждали об облавах охранников и патрулях, но по большей части мы друг друга не беспокоили.

– Зачем мы здесь? – спросила я Кэнина, когда мы пробирались между осыпающихся стен, осторожно обходя осколки стекла, гвозди и все, что могло зашуметь и выдать нас. – Почему мы просто не пойдем на территорию Кровавых ангелов или Красных черепов и не прихватим еще одну банду?

– Потому, – ответил Кэнин, не оборачиваясь, – что земля полнится слухами. Из-за того, что мы оставили тех людей в живых, другие банды теперь станут высматривать девушку и мужчину – вампиров. Они будут настороже, но, что гораздо важнее, отряды Государя будут пристальнее осматривать территории банд. У всякого действия есть последствия. К тому же, – он вдруг замолчал, повернулся ко мне и смерил пристальным взглядом, – как ты узнала, где мы? – Помолчав, он кивнул: – Ты уже бывала тут, не так ли?

Черт. До чего же проницательный вампир.

– Это был мой сектор, – призналась я, и Кэнин нахмурился. – Я жила недалеко отсюда, в старой школе.

«С моими друзьями», – мысленно добавила я. Лукаса, Крыса и Шеста больше нет, они погибли. В горле у меня набух ком. До этого я мало о них думала, старалась похоронить свою боль и чувство вины, что до сих пор грызло меня. Что было бы, если бы я не нашла тот подвал с едой, если бы я не настояла на той вылазке? Были бы они до сих пор живы? Была бы я до сих пор жива?

– Прекрати это, – сказал Кэнин, и я удивленно моргнула. Лицо его было холодным, непроницаемым. – Той твоей жизни больше нет, – продолжала он. – Отпусти ее. Не заставляй меня жалеть о том, что я дал тебе новую жизнь, в то время как ты только и делаешь, что цепляешься за старую.

Я сердито зыркнула на него, встретила стальной взгляд и огрызнулась:

– Я не цеплялась. Я вспоминала. Люди всегда так делают, когда сталкиваются с прошлым.

– Ты цеплялась, – возразил Кэнин, и голос его стал еще на несколько градусов холоднее. – Ты думала о своей старой жизни, о старых друзьях и гадала, как бы ты могла их спасти. Такого рода воспоминания бесполезны. Ты не могла сделать ничего.

– Могла, – прошептала я и внезапно запнулась. Я с силой сглотнула, стараясь скрыть за гневом другое чувство – то, из-за которого мне хотелось плакать. – Я их туда привела. Я рассказала им про тот подвал. Они погибли из-за меня. – К моему огромному изумлению, в глазах у меня защипало. Не думала, что вампиры могут плакать. Я сердито потерла лицо, и на пальцах остались красные следы. Я плакала кровью. Невероятно. – Ну, давай, – рыкнула я на Кэнина, чувствуя, как вылезают клыки. – Скажи мне, что я дура. Скажи, что я «цепляюсь за прошлое», потому что стоит мне прикрыть веки, как я вижу их лица. Скажи мне, почему я до сих пор жива, а они мертвы.

Новые слезы, кровавые, горячие, собрались в уголках моих глаз. Шепотом выругавшись, я отвернулась, вонзила ногти в ладони. Я хотела вернуть моих друзей. Я не плакала много лет, с тех пор как умерла мама. Весь мир стал красным, и я с усилием сморгнула. Красный цвет пропал, хотя грудь до сих пор сдавливало точно тисками.

Кэнин молча смотрел, как я прихожу в себя, – неподвижная статуя с пустым бездонным взором. Лишь когда я вновь подняла на него взгляд, он шевельнулся.

– Ты закончила? – спросил он ровным голосом.

Я холодно кивнула.

– Хорошо. Потому что, если ты закатишь еще одну такую истерику, я уйду. Никто не виноват в том, что твои друзья погибли. И, если ты продолжишь утопать в чувстве вины, оно тебя уничтожит и все мои труды окажутся напрасны. Ты это понимаешь?

– Отлично понимаю, – ответила я ему в тон.

Не обратив внимания на мою холодность, Кэнин кивнул на разбитое окно ангара.

– Здесь живет группа Неотмеченных, хотя, подозреваю, ты и так это знаешь, – сказал он. – Возвращаясь к твоему предыдущему вопросу: я выбрал это место потому, что Неотмеченные находятся за пределами системы и пропажу одного-двух из них никто не заметит.

Верно, подумала я, следуя за ним сквозь сорняки. Никому мы не нужны, потому что нас как бы нет. Всем плевать, если мы пропадаем, никто о нас не заплачет.

Мы проникли внутрь сквозь одно из множества разбитых окон и растворились в царящей в комнате темноте. Повсюду высились груды щебня, лишь в центре помещения они обрамляли открытое пространство, похожее на маленькую долину.

В открытом очаге мерцал огонь, завитки грязного дыма поднимались от горящих деревяшек и кусков пластика, заволакивая комнату. Людей здесь оказалось больше, чем я ожидала. Картонные коробки, наспех сооруженные палатки и навесы теснились вокруг огня подобием деревушки. Внутри я различала сгрудившиеся темные силуэты спящих, даже не подозревающих о том, что хищники наблюдают за ними с расстояния всего нескольких ярдов.

Я чувствовала их запах, чувствовала, как пульсирует под их кожей горячая кровь.

С рычанием я двинулась вперед, но Кэнин предупредительно положил руку мне на плечо.

– Спокойно, – прошептал он в темноте. – Кормежка не обязательно предполагает насилие и кровопролитие. Если соблюдать осторожность, можно напитаться от спящей жертвы, не разбудив ее. Сильные вампиры в старину часто пользовались этим методом, потому в некоторых регионах и был так распространен обычай развешивать связки чеснока у кроватей и подоконников, хотя пользы от этого не было никакой. Однако необходимо действовать аккуратно и проявить терпение: если жертва проснется до того, как ты ее укусишь, дело может принять неприятный оборот.

– До того, как я укушу? А разве жертва неизбежно не проснется, когда почувствует… ну, знаешь… как два острых клыка вонзаются ей в шею?

– Нет. На спящих людей укус вампира действует успокаивающе. В лучшем случае они подумают, что видели яркий сон.

– Как так получается?

– Просто получается, и все, – в голосе Кэнина вновь зазвучало раздражение. – Ну так что, ты это сделаешь или нам пойти куда-то еще?

– Не надо, – пробормотала я, обозревая лагерь. – Пожалуй, я готова.

Кэнин отпустил мое плечо и сунул мне в руки небольшой бумажный сверток.

– Когда закончишь, оставь это там, где жертва увидит.

Нахмурившись, я отвернула бумагу – внутри оказалась пара новеньких крепких башмаков.

– Что это?

– Компенсация, – ответил Кэнин и отвернулся, а я продолжила глядеть на него. – За тот ущерб, что мы нанесем им этой ночью.

Я удивленно моргнула.

– К чему заморачиваться? Они даже не будут знать, что мы здесь были.

– Я буду знать.

– Но…

– Не спорь со мной, Эллисон, – устало проговорил Кэнин. – Иди уже.

– Хорошо, – я пожала плечами. – Как скажешь. – Сунув сверток под мышку, я двинулась к своей спящей жертве.

Я была где-то на полпути к скопищу навесов, с каждым вдохом все явственнее ощущая запах крови, пота и грязной кожи, – и тут краем глаза уловила движение на другом конце комнаты. Я нырнула за проржавевшую металлическую балку, а к навесам между тем медленно приближались, перешептываясь, две оборванные фигуры. С удивлением я поняла, что один из парней – Кайл, главарь банды. Из-за груд щебня до меня долетали отрывки разговора – о еде, патрулях, о том, как они скоро сделают вылазку на новую территорию. Меня захлестнуло странное чувство дежавю – я словно слушала свою прошлую жизнь.

Однако, когда они дошли до лагеря, один из парней завопил, бросился вперед, нырнул в коробку и потащил оттуда кого-то за лодыжку. Вытаскиваемый издал слабый крик и попытался забраться обратно, но ребята вместе выволокли его наружу.

– Опять ты! Чтоб тебя, пацан! Говорил же, это моя коробка! Свою себе найди!

– Ты погляди, – нахмурившись, сказал второй парень, – Кайл, он и в твою продуктовую заначку залез.

– Сукин сын. – Кайл навис над распростертым на земле пацаном и жестоко пнул его по ребрам. – Ах ты дрянь мелкая! – Еще один удар, и пацан сжался в комок. – Клянусь, еще раз такой фокус выкинешь – я тебя не просто вышвырну отсюда, я тебя прикончу. Понял?

Последний увесистый пинок заставил пацана вновь взвыть от боли, и парень покрупнее отпихнул его ногой.

– Давай ползи отсюда, и подох бы ты уже, – пробормотал он и нырнул в свое убежище, плотно задернув занавеску.

Лагерь, пробужденный шумом стычки, зашевелился, из коробок и палаток высунулись хмурые, заспанные, помятые лица. Я неподвижно стояла за балкой, но, выяснив, что случилось, обитатели лагеря потеряли к происходящему интерес и попрятались обратно в свои домики. До меня долетело тихое ворчание, по большей части – в адрес лежащего на земле паренька, однако помочь ему никто не вышел. Я покачала головой – пацана было жалко, но и остальных я понимала. В банде падальщиков ты должен уметь сам о себе позаботиться и помогать другим, иначе ты мертвый груз. Воровать, копаться в чужих вещах – самый простой способ нарваться на побои или, еще хуже, быть изгнанным из банды. В своей банде я держалась особняком, однако о себе заботилась сама. И никогда не крала у других.

Тут пацан поднялся на ноги, отряхивая одежду, и я едва не упала от изумления.

– Шест, – прошептала я, не веря сама себе. Он поморгал, огляделся вокруг, шмыгнул носом, а я зажмурилась и снова открыла глаза, чтобы убедиться: это и вправду он. Тощий, оборванный и грязный, но живой. – Ты выжил. Ты все-таки добрался домой.

Я машинально двинулась к нему, но тут что-то словно тисками сжало мое плечо и потащило меня обратно в сумрак.

– Ай! Кэнин, чтоб тебя, – злобно прошептала я. – Что ты делаешь? Пусти! – Я попыталась выкрутиться, но Кэнин был куда сильнее меня.

– Мы уходим, – сказал он ледяным голосом, продолжая меня тащить. – Прямо сейчас. Шевелись.

Упираться ногами не помогло. Выдернуть руку тоже не получилось – Кэнин лишь мучительно усилил хватку. Зашипев, я сдалась и позволила протащить себя по комнате и выволочь через окно. Кэнин остановился и отпустил меня, лишь когда мы отошли от ангара на несколько ярдов.

– Да что с тобой такое? – рыкнула я сквозь вновь вылезшие клыки. – Я уже немножко устала от того, что меня куда-то тащат, режут, бьют, дергают, и от этих постоянных команд тоже устала. Черт, я тебе не домашнее животное.

– Ты ведь знала того паренька?

Я дерзко оскалилась:

– А если и знала, что с того?

– Ты хотела показаться ему, не так ли?

Мне следовало бы испугаться, особенно когда глаза его снова почернели, но я вконец разозлилась.

– Это был мой друг, – рявкнула я, злобно уставившись на Кэнина. – Понимаю, тебе сложно понять – у тебя-то друзей нет, – но я знаю его много лет, гораздо дольше, чем тебя.

– И что же, – спросил Кэнин холодным-прехолодным тоном, – ты собиралась делать дальше? Вернуться в свою старую банду? Присоединиться к этой? Вампир среди овец? Как думаешь, сколько бы ты продержалась, прежде чем убить их всех?

– Я просто хотела поговорить с ним, черт подери! Узнать, как он справляется без меня. – Ярость моя утихала, и я устало оперлась о стену. – Я его бросила, – пробормотала я, скрестив руки на груди и отведя взгляд. – Я его бросила, а он никогда толком не умел о себе заботиться. Я только хотела узнать, все ли у него хорошо.

– Эллисон, – Кэнин говорил все еще строго, но хотя бы уже без ледяной суровости, – именно поэтому я и велел тебе забыть о своей человеческой жизни. Люди, которых ты знала до того, как тебя обратили, продолжают жить и выживать без тебя. Ты для них теперь чудовище, и такой они никогда не примут тебя обратно. И в конце концов, от старости ли, от голода, от болезней или от руки другого человека, все они умрут. А ты будешь жить дальше, если только не решишь встретиться с солнцем или тебе не оторвет голову другой вампир. – Он посмотрел на меня чуть мягче, почти сочувственно. – Бессмертие – одинокий путь, – пробормотал он, – и идти по нему будет лишь труднее, если не избавиться от привязанностей старой жизни. Для этого паренька ты теперь враг, невидимое чудовище из ночных кошмаров, ты – то, чего он боится больше всего на свете. И ничего из твоей прошлой жизни – ни дружба, ни преданность, ни любовь – тут не поможет.

«Ошибаешься», – хотела ответить я. Почти что полжизни я заботилась о Шесте. Теперь, когда все погибли, роднее него у меня никого не осталось. Но я понимала, что спорить с Кэнином бесполезно, поэтому пожала плечами и отвернулась.

Кэнина это не удовлетворило.

– Не ходи к этому пареньку, Эллисон, – предупредил он. – Что бы ты ни думала о своей прошлой жизни. Забудь о нем и обо всем, что было. Ты поняла меня?

– Ага, – проворчала я. – Я тебя услышала.

Кэнин смерил меня долгим взглядом.

– Пошли, – наконец сказал он и двинулся прочь. – Нам придется поискать еду в другом месте.

Бросив на ангар прощальный взгляд, я последовала за ним. Но перед этим развернула башмаки и оставила их на видном месте, надеясь, что Шест наткнется на них наутро. Мы покинули четвертый сектор, вернулись на бандитскую территорию, и в итоге нас подкараулили двое Красных черепов, которые, как выяснилось, ничего не слышали о вампирах-беспредельщиках. И ночка у них из-за этого выдалась скверная. В больницу мы вернулись с полными животами, правда, до рассвета мы с Кэнином не разговаривали. Мистер Угрюмый вампир исчез в своем офисе, а я отправилась в приемную – махать катаной, поражая воображаемых врагов с лицом Кэнина.

По крайней мере, он так и не спросил про башмаки. А я ничего не стала говорить.

* * *

Еще несколько ночей все шло нормально. Я продолжала заниматься, страдая над чтением, математикой и вампирской историей, а потом мы тренировались. По мере того как я училась лучше обращаться с катаной, Кэнин давал мне разные упражнения и оставлял отрабатывать их в одиночестве. Он никогда не говорил, куда уходит, но я подозревала, что он уже все обыскал на этом подземном уровне и приступил к более глубокому, тому, что скрывался за большой красной металлической дверью в конце лестницы. Дверью, помеченной выцветшим знаком «Опасно! Вход только для персонала». Как-то ночью, бродя по больнице в редкую минуту отдыха, я на нее наткнулась. Но открывать не стала – меня позвал Кэнин.

Мне, конечно, было любопытно. Я хотела знать, что скрывается по ту сторону двери и что ищет Кэнин. В тот раз, когда мы ходили к лестнице вместе, дверь была закрыта, а заглядывать внутрь тайком я не желала – слишком рискованно, Кэнин мог меня обнаружить. С той ночи в четвертом секторе между нами выросла стена. Кэнин не вспоминал о случившемся и не проявлял никакого пристального внимания ко мне, но отношения наши стали прохладнее, и кроме как во время тренировок мы почти не разговаривали. Возможно, он бы не возражал против моей вылазки вниз, но я сочла за лучшее затихариться на несколько дней, чтобы все улеглось.

Я не хотела давать ему повод заподозрить, что я собираюсь сделать глупость.