Адвокат прибыла в наше гостиничное лежбище с большим опозданием. Постучалась в дверь.

– Это я, Айно Маккаллох.

Энджи впустила ее, усадила, налила растворимого кофе. Адвокат оказалась дамой средних лет, худенькой, как птичка, с раскосыми глазами и кожей светлой и ухоженной, словно дорогой фарфор. Светлые пепельные волосы чуть тронуты сединой. На ней был элегантный деловой костюм и дорогие теннисные туфли. Усевшись в кресло, она выключила телефон и убрала его в чехол Фарадея, потом спросила, нужны ли нам такие же чехлы для наших телефонов.

Она мне сразу понравилась.

– Еле доехала, кругом пробки, – сказала она, выкладывая на стол желтый блокнот и ручку. – Повсюду демонстрации.

– Мы видели, – сказала я. – Нам нужно многое вам рассказать, и часть этих сведений очень конфиденциальна. Вы ведь еще не дали согласия работать с нами?

– Вы хотите спросить, сохранится ли все сказанное между нами? Разумный вопрос. Пока я не согласилась работать с вами или вашей знакомой, на эту информацию не распространяются мои деловые обязательства. Но, как требует мой профессиональный кодекс, я человек осмотрительный. Вам стоит говорить со мной так, как говорили бы с репортером, работающим на условиях анонимности: я постараюсь сохранить ваши секреты, но гарантий дать не могу.

Маркус и Энджи лишь кивнули, как будто смысл этой речи был им давно известен. В своей профессиональной карьере я много раз имела дело с юристами, но обычно они работали на моих работодателей или (реже) на меня. Я мысленно пробежалась по списку вопросов, которые следует изложить ей, прежде чем она решит, браться ли за дело Таниши. Пожалуй, это выполнимо.

– Хорошо. Можно, я коротко введу вас в курс дела? Кто, что, где, почему и как.

Она кивнула, щелкнула ручкой, проставила на листе дату и записала: «ТАНИША СЭМС». Пометила: «п. 1».

Когда я закончила, она дошла уже до п. 25, потряхивала усталой рукой и растирала запястье. Отложила ручку, отхлебнула остывший кофе и поморщилась:

– Насколько вижу, здесь переплетаются несколько вопросов. Вы хотите разоблачить своих бывших работодателей из военно-промышленного комплекса и привлечь к ответственности их и оклендскую полицию за использование следящего оборудования, которое стоит вне закона или по крайней мере используется без санкции суда. Вы хотите помешать их приятелям из полиции прийти за вами и бросить за решетку под надуманным предлогом, просто чтобы убрать вас с дороги. Вы хотите вызволить вашу знакомую из тюрьмы, где ее держат под надуманным предлогом. Я верно излагаю?

Я задумалась:

– Да, вы все поняли правильно.

– Хочет ли мисс Сэмс видеть меня своим адвокатом?

– На прощание она сказала: «Вытащи меня отсюда», – ответила я. – Так что да, я думаю, ваша догадка верна.

– Тогда, наверное, мне надо пойти встретиться с моей клиенткой.

– А как насчет денег?

Она окинула меня взглядом:

– Наличные есть?

– Немного.

– Карты?

Я покачала головой:

– Их легко отследить.

Она с улыбкой кивнула:

– Так и есть. Но след, который приведет ко мне, до смерти напугает тех, кого следует напугать.

Я пожала плечами. Она достала из чехла телефон, подключила к разъему терминал, я передала ей свою черную AmEx. Один взмах – и мой банковский счет похудел на три тысячи. Она убрала в сумку потрепанный желтый блокнот и в ожидании такси принялась строчить сообщения своим ассистентам в офисе. Я заметила, что она пользуется мессенджером «Сигнал» – для адвоката она была просто супер-кибер-ниндзя.

– Вроде неплохая, – сказал Маркус, когда дверь за ней закрылась. Энджи лягнула его под столом.

* * *

Лично я имею большой опыт бесцельного торчания в гостиничных номерах, однако мои спутники сидели как на иголках. К тому же они проголодались и захотели чего-то посущественнее, чем снеки из торгового автомата.

Я считала, что безопаснее всего было бы затаиться в номере и ждать, пока наша милая адвокатесса выступит перед судом и поднимет шум насчет неприкосновенности личности Таниши, однако большинством голосов было решено иначе.

Мы пошли в веганский ресторан афроамериканской кухни, ибо здесь как-никак Окленд. Поели сейтан с листовой капустой, а Энджи пустила в ход свой знаменитый острый соус. На миг вся картина показалась мне причудливо утопичной, словно я внезапно повзрослела, с помощью денег и технических познаний решила задачу, над которой бестолковое человечество билось много лет, и спасла мир. И теперь заслуженно пью крафтовое пиво и вкушаю модные блюда в компании приятных интересных людей. Может быть, для меня начинается новая жизнь.

У Маркуса зазвонил телефон. Он бросил взгляд на экран, и кровь отхлынула от его лица.

– Черт.

– Что случилось? – Я постаралась не выдать голосом волнения.

– Когда вы обе сидели в тюрьме, я позвонил всем, кому смог. Не только адвокатам и тому подобным – активистам, журналистам, айтишникам. Я… записал видео.

Я ничего не сказала, поскольку не доверяла своему голосу.

Он передал мне телефон, что-то набрал.

> Говорит Маркус Яллоу. Несколько минут назад полиция Окленда задержала моих подруг Машу Максимоу и Танишу Сэмс. На них надели наручники и вывели из метро. Таниша – одна из основателей Альянса чернокожих и цветных, а Маша – айтишница, специализируется на системах слежения и оперативной маскировке. Она обнаружила, что полиция незаконно взламывает телефоны всех, кто находится поблизости от Таниши и других активистов Альянса. Полагаю, ее арестовали, чтобы помешать распространению этих сведений.

Под столом я ущипнула себя за ногу, чтобы сосредоточиться на остальном. Дальше шло примерно в таком же духе. Крупным планом – глупое, искреннее, вдохновленное лицо Маркуса, хорошо знакомое всем, кто слышал о таких, как он, уверенное и серьезное. Из его слов я получалась кем-то вроде разоблачительницы, а Таниша – мученицей. Как будто нас вытащили из поезда, натянули мешки на голову и отправили в Гуантанамо-в-Заливе.

– Маркус, ты об этом не рассказывал, – произнесла я наконец.

– Честно говоря, из головы вылетело. Происходило так много всего. Знаешь, я перепробовал все, потому что неизвестно, где и что сработает, и решил, что чем дольше мы будем тянуть, тем труднее потом будет играть в догонялки, а тебя тем временем отправят в Бахрейн или куда-нибудь еще. Вот и решил забить тревогу.

– Если страшно, не молчи… – заметила я.

Он пожал плечами.

– Да. Или швырнуть все об стену и посмотреть, что к ней прилипнет. Знаешь, видео широко разошлось. И даже стало вирусным. – Он опять что-то набрал на телефоне. – Примерно восемьсот тысяч просмотров. Десять тысяч репостов. Пятнадцать тысяч лайков. – Он показал мне экран аналитики. Цифры росли на глазах.

– Надо сообщить нашему адвокату, – выдавила я.

– Думаю, она уже узнала, так или иначе. – Он опять повернул ко мне экран. Я узнала здание, перед которым проходила демонстрация. Та самая тюрьма, из которой меня недавно выпустили. Перед ней – больше тысячи человек с плакатами «Свободу Танише» и ее фотографиями. У некоторых плакаты «Свободу Маше».

На меня накатила паника – сердце забилось, вспотели ладони, вся кровь отхлынула от лица. Усилием воли заставила себя успокоиться. Перед глазами вспыхнуло лицо Кэрри Джонстон. Что она сейчас делает? Наверно, сидит у телефона со своим боссом или со снабженцами из сан-францисской полиции, смотрит на протесты перед тюрьмой. Наверняка это видео ей уже попадалось, она знает, что в деле замешан Маркус, и пылает яростью.

Я стала размышлять вслух:

– Они рассвирепеют. И «ЗИЗ», и сан-францисская полиция. От злости пойдут вразнос, а «ЗИЗ» еще и запаникует. Оклендская полиция от страха наложит в штаны, потому что это они незаконно закупили и применили следящее оборудование, потом заразили вирусом Танишу и арестовали ее, чтобы помалкивала.

Маркус вздернул голову:

– Но теперь, когда об их делах узнали тысячи человек, шила в мешке уже не утаить, поэтому нет смысла держать Танишу за решеткой.

Я покачала головой:

– Маркус, эта теория игр хорошо работает, только если тебе не противостоят разъяренные мстительные сволочи. Сформулируем иначе: несколько минут назад у нас еще было то, что нужно им, – конфиденциальность. А теперь мы потеряли наш единственный выигрышный козырь и ничего за него не получим. У нас нет ничего, что нужно им, а у них есть то, что нужно нам. Таниша.

Он понял, что облажался, и встал в оборонительную позицию:

– Да ладно, мы не могли предложить никакой конфиденциальности. Таниша уже сказала им, что на это не пойдет.

– Но это было до того, как мы послали ей на выручку дорогущего адвоката по уголовным делам. Раньше она могла бы подразнить их этим, чтобы усадить за стол переговоров, или предложить, а затем отобрать. А теперь у нее нет никакого оружия против них.

Он хотел было что-то сказать – наверняка какую-нибудь глупость, – но Энджи велела ему замолчать.

– В целом, Маша, ты права. Но мы же не знали, что твоим делом займется элитный адвокат. Мы даже не знали, что ты уже вышла, а Таниша осталась за решеткой. Мы поступили так, как в тот момент считали правильным, и сделанного не вернешь. «Кто виноват?» – вопрос неправильный, надо спрашивать: «Что нам делать с этими фактами?», так что над этим и будем думать.

– Да, – признала я. – Да. Это верно. Надо поговорить с адвокатом, передать ей копию этого видео. Она поднимет шум, разбудит судей, позвонит сенаторам и все такое. Эта ситуация не должна стать для нее неожиданностью. Мы должны рассказать ей обо всем, что вы сделали, обо всех, с кем вы поговорили. – И вдруг меня осенило. – С репортерами вы тоже говорили? Да?

– В данный момент ко мне стучатся как минимум шестеро, – с вызовом произнес Маркус.

– Не сомневаюсь. Не перезванивай им. Позвони адвокату, добейся разговора с ней, расскажи ей все. – Я на миг задумалась, вспомнила, как она придерживает телефон плечом. – Погодите, она пользуется «Сигналом». Напишите ей туда.

Маркус кивнул, достал из рюкзака небольшую внешнюю клавиатуру, подключил ее к телефонному USB‐порту и стал печатать.

Энджи мыслит правильно. Искать выход из кризиса надо на тех условиях, какие есть, а не на тех, которые тебе хотелось бы иметь. Люди на улицах – колоссальный фактор непредсказуемости, и мы этого ничем не изменим, поэтому надо учитывать их, составляя план.

Пальцы Маркуса порхали над игрушечной клавиатурой. Он поднял глаза от телефона.

– Она недовольна. Цитирую: «Это сильно осложнит мою работу». Конец цитаты.

Ой-ой-ой, бедняжка. Я уже давно оставила позади все мелкие неприятности и с головой погрязла в крупных. Ничего, справится, ей заплатили достаточно.

– Спроси ее, чем мы можем помочь.

Стук-стук.

– Говорит, сидите и не рыпайтесь.

Так я и думала. А ведь это могло стать моим звездным часом – кому, как не мне, знать, когда надо действовать, а когда залечь на дно. А стиль Маркуса – суетиться и принимать меры. Но я знала, что вокруг каждой демонстрации скоро развернут, если уже не развернули, колонны «стингрэев». И будут взламывать радиомодули телефонов у всех протестующих. Превратят гаджеты в секретные микрофоны, проведут автоматический каскадный анализ, вычисляя лидеров, найдут и оживят давние споры, будут сеять рознь, чтобы, когда придет время начинать аресты, половина этих людей стучала на вторую половину.

Мой разум словно расщепился надвое. С одной стороны, я мыслила как оклендская полиция – точнее, как человек из «ЗИЗ», ведущий дела с оклендской полицией. С другой – чувствовала ответственность за демонстрантов, точно такую же, как за своих подшефных словстакийских диссидентов, понимая, что их могут схватить, пытать, отправить на край света, и я обязана их от этого избавить. И я никак не смогу обезопасить телефоны всей этой огромной толпы, даже если мне на помощь придет целое войско умелых технарей.

Иногда, пожалуй, лучший выход – сидеть сложа руки и ждать, когда кто-нибудь, обладающий специальными знаниями, придет и все уладит.

– Идем обратно в отель, – велела я. Маркус и Энджи застонали.

* * *

Мы пошли пешком. Вечер был приятный, туман не подавлял настроение, а красиво серебрился, к тому же по сравнению с такси или автобусом мы будем оставлять меньше цифровых следов.

Когда мы миновали «Колизеум» и направились к отелю, уже сгустилась ночь, и я остро почувствовала смену часовых поясов. Мы проходили мимо магазина 7-Eleven, и я предложила забежать купить вкусняшек (да, опять за мой счет, у меня уже заканчиваются наличные, скоро понадобится банкомат). Пока мы выбирали пакетики, снаружи послышался грохот.

Я и раньше слышала, как разбиваются машины, но в этот раз звук был не такой, как должен быть при аварии. И только через секунду до меня дошло: только грохот, нет визга тормозов. Обычно водитель сначала в панике бьет по тормозам, скрежещут шины, потом уже слышится грохот, стон помятого металла, звон стекла. А сейчас только БАХ – и все.

Не должно быть так.

Я обвела взглядом магазин. В нем, как и в других магазинах сети, была большая витрина, загороженная полками и стеллажами, совершенно не способными поглотить энергию разогнавшегося автомобиля. Может, присесть на корточки в самом дальнем углу магазина, между последним рядом полок и холодильником…

Опять грохот, крик, звон разбитого стекла.

…а может, повторные удары выбьют витрину, и мы окажемся зажаты между смятыми стеллажами и острыми как бритва осколками стекла из холодильника…

Я услышала всхлипы и поняла, что хнычу я. Маркус и Энджи, побледнев, оглядывали ближайшие полки; видимо, проводили те же мысленные подсчеты, что и я.

– По-моему, надо отсюда выбираться, – сказала я. – Найти укрытие понадежнее.

Продавец – молодой латиноамериканец, не сказавший нам и пары слов, – оцепенел с широко распахнутыми глазами, растерянность быстро сменялась ужасом.

– Что это?

– Видел новости из Словстакии? – спросила я. – О том, как машины стали наезжать на людей?

Он вскинул голову. Большинство американцев никогда не слышало о Словстакии.

– А так бывает?

Я покачала головой:

– Кто-то взломал беспилотные машины и послал их давить демонстрантов. Сегодня в Окленде тоже демонстрации…

Опять грохот, за ним еще и еще, на сей раз сопровождаемый визгом тормозов – это водители-люди пытались уйти от столкновения. Тоже информационный каскад, но совсем иного рода – каскадные аварии, где мирных людей превратили в мультипликатор силы, и шоферы, испуганно шарахаясь от самоубийственных роботов, сами попадали в аварии.

– …точно не знаю, но мне кажется, здесь происходит то же самое.

Завыли сирены, послышались крики, заскрипели шины. У меня на глазах машина въехала на бордюр у парковки магазина и врезалась в столб. На другой стороне улицы еще одна машина проломила витрину «Сабвея» и, ревя мотором, покатила дальше, раскидывая столики и зарываясь носом в груду обломков, как лис в кроличью нору.

– Черт. Пошли скорей, – выдохнула я.

Первой за дверь выглянула Энджи.

– Старайтесь, чтобы между вами и дорогой было что-нибудь тяжелое, – велела она. – Пожарные гидранты, столбы, припаркованные машины.

Совет был хороший. Я пошла за ней.

Куда идти? Бóльшая часть полуавтономного и полностью автономного транспорта в Окленде принадлежала коммерческим фирмам, в основном это были грузовики и другие тяжелые машины. Если такая махина на полном ходу врежется в дом, я бы не хотела оказаться на третьем этаже, даже если при строительстве были соблюдены все положенные в Калифорнии правила сейсмостойкости.

Маркус и Энджи держались рядом со мной, перебегали от машины к машине, от столба к столбу. Вдоль четырехполосной дороги выстроились торговые центры, мотели, автосервисы. В них не спрячешься. Сгустилась ночь, и казалось, каждая машина летит по убийственной траектории, хотя в большинстве из них сидели перепуганные водители, мчались, ища укрытие, такие же, как и мы, только за рулем. Через несколько минут, став свидетелями еще двух аварий, мы очутились на длинной улице, по сторонам которой тянулись невысокие жилые дома с широкими газонами. Укрыться тут негде. У обочин грозно щерились вереницы припаркованных машин.

– Плохо дело. – Я запыхалась. Слишком долго сидела за столом, слишком мало тренировалась на беговой дорожке. Маркус и Энджи даже не вспотели.

– По-моему, надо идти к тюрьме, – сказала Энджи.

Мы удивленно уставились на нее.

Она стала загибать пальцы:

– Во-первых, она укреплена. Во-вторых, Маккаллох сказала, что пришлет туда ассистента, чтобы помочь Танише, так что с нами будет хоть один человек, который разбирается в законах. В‐третьих, именно там собрались демонстранты, и, возможно, им нужна помощь. А может быть, они сами могут помочь нам.

– Идея мне не нравится, но причины убедительные.

Маркус и Энджи обменялись многозначительными взглядами, напомнив, что у них, как и у всякой семейной четы, выработана сложная система невербального общения.

– Да, – сказал Маркус.

Я вздохнула:

– Кто-нибудь знает дорогу или придется включать телефон?

* * *

Дорогу знал Маркус. Он уже бывал в тех местах на демонстрациях и вел нас боковыми улочками. Переходя крупные дороги, мы без конца вертели головами, высматривая приближающиеся машины. И каждая пересеченная улица была более пустынна, чем предыдущие. Весть разлеталась. У обочин стояли машины, припаркованные в два-три ряда. Однажды мы увидели беспилотный автомобиль, который сам себя разбил вдребезги – другие водители припарковали свои машины вокруг него, чтобы обездвижить, а он упрямо таранил их снова и снова, пытаясь вырваться на свободу. Шоферы и случайные зрители осторожно стояли поодаль, снимали происходящее на телефоны и испуганно отскакивали всякий раз, когда пленный беспилотник ухитрялся подвинуть одну из окружающих машин.

В окрестностях тюрьмы ночной туман окрасился багрово-синим мерцанием мигалок. Полицейские фургоны наглухо перекрыли дорогу. Копы в защитном снаряжении толпились в тени вокруг своих машин, перевозили на моторизованных тележках крупное оборудование – передвижную смотровую вышку на автоподъемнике-гармошке, рулоны проволочной сетки для ограждений, большие прожектора. Некоторые фургоны щетинились антеннами, и я слышала гул и запах работающих генераторов.

И перекрывающие этот гул звуки демонстрации. То тут, то там раздавались лозунги: «СВОБОДУ, СВОБОДУ!», «ЖИЗНИ ЧЕРНОКОЖИХ ВАЖНЫ!», «ЧЬИ УЛИЦЫ? НАШИ УЛИЦЫ!». Напряженные голоса, смех на грани истерики. Я вдруг поняла, что мы уже давно не слышим грохота разбитых машин или визга тормозов. Неужели Ночь оживших машин осталась позади?

Здесь нам нужна была связь. Мы достали телефоны. Все равно копы уже знают, где мы находимся. В паузах между перебежками я отправила Айно Маккаллох кучу сообщений в «Сигнале», просила предупредить свою ассистентку, что мы скоро придем. А то мало ли какой техноапокалипсис развернется вокруг нее.

Полиция не спешила загонять демонстрантов в котел. Пересмотрев кучу видео о том, как люди с легкостью уходят из котлов, я поняла почему. Оклендские копы, конечно, дуболомы, но не круглые дураки. Если тактика не работает, они перестают ее применять (рано или поздно). Интересно, хватит ли им ума перед созданием котла выстроить огражденный внешний периметр, чтобы снизить маневренность демонстрантов. Но это, конечно, сработает, только если никто не заметит, как они строят ограду. В небе пестрели красные огни пикирующих дронов, некоторые из них наверняка принадлежали демонстрантам, которые выкладывали стрим в сеть, или группам поддержки, которые, сидя дома, смотрели на движение полицейских формирований и помогали прокладывать безопасные маршруты.

Я бы на месте полиции записала номера сим-карт на всех дронах и отрезала им доступ в интернет, либо подключив к ложной сетевой вышке, симулированной антеннами на одном из фургонов, либо приказав телефонной компании прекратить их обслуживание. Разумеется, будь у меня все зизовские игрушки, я бы постаралась через радиомодули подчинить себе дроны и потом делала бы с ними все что угодно – посадила, разбила о землю или просто выключила их видеокамеры.

Вдруг до меня дошло, что Маркус и Энджи ринулись прямо к демонстрации. Глядя им вслед, я подумала: а может, пусть себе бегут, я как-никак не обязана принимать близко к сердцу их проблемы. А я тем временем найду безопасное местечко и залягу на дно. Или дам себя арестовать, но предварительно пообщаюсь с ассистенткой Айно, чтобы не сгинуть в застенках.

Но нет. Я бросилась их догонять.

* * *

Демонстрация оказалась делом на удивление скучным, особенно после нашей ночной гонки по городу. Каждые несколько минут кто-нибудь начинал скандировать: «ЧЬИ УЛИЦЫ? НАШИ УЛИЦЫ!», и, если крикун был настойчив или имел друзей, готовых поддержать, лозунг прокатывался по толпе минуту-другую и угасал.

Кое-кто пытался произносить речи. Например, девушка в хиджабе говорила в телефон, и ее сторонники то тут, то там поднимали телефоны над головами толпы, очевидно, ретранслируя ее аудио. Получалось что-то вроде распределенного массива динамиков или самоорганизующейся системы публичного вещания. Видимо, какие-то программы синхронизировали сетевую задержку телефонов, потому что аудио звучало в одной фазе, но не совпадало с движениями ее губ, что сильно сбивало с толку.

– …сказал, что Информационный суперцентр нужен оклендской полиции для обеспечения общественной безопасности, и якобы ради той же общественной безопасности они не могут нам рассказать, чем будут там заниматься. И вот теперь мы узнаём, что они злоупотребляют своими полномочиями и пускают в ход все свои игрушки, чтобы отомстить активистам, протестующим против этих злоупотреблений!

В ответ на эти слова по толпе прокатился горький смех. Над головой взвыли дроны, вдалеке послышался грохот – то ли ставили на место какую-то тяжелую технику, то ли самоубился очередной беспилотный автомобиль, то ли в порту взбесился погрузочный кран.

Мне уже доводилось попадать в катастрофы, и я видела, как люди в считаных кварталах от места бедствия могли сохранять относительное спокойствие. А сейчас толпа демонстрантов была полностью сосредоточена на своей миссии. Но даже при этом у меня голова шла кругом от контраста между сценами на улицах Окленда и полным равнодушием этих людей. Нет, теоретически я, конечно, всей душой желала вытащить Танишу, но сначала надо было полностью обезвредить все машины-убийцы.

У кого-то в руках мелькнул плакат «СВОБОДУ МАШЕ» с моей неудачной фотографией. Этот человек был мне незнаком. Наверняка кто-то из тех, кто услышал послание Маркуса Яллоу и решил, что совершенно посторонняя девица, чьи преступления и проступки были ему абсолютно неведомы, достойна разгуливать на свободе. Маркус Яллоу и его последователи, бот-сеть и ее громкоголосый бот-мастер.

Маркус Яллоу радостно улыбался этому парню и переводил взгляд с него на меня. Мы с Энджи понимающе переглянулись.

Девушка-оратор подняла свой телефон:

– Теперь мы узнали, что, если вам станет известно, чем они занимаются, вас арестуют, чтобы помешать огласке!

Черт.

– В этих гаджетах заключена вся наша повседневная жизнь. Мы звоним своим близким или в банк, ходим в школу или на работу, а оклендское отделение полиции видит в наших телефонах знаете что? Подслушивающее устройство! Ножной браслет! Способ атаковать нас! Они покупают боевое разведывательное кибероружие у компаний, которые поставляют свою продукцию жестоким диктаторам, и применяют его в нашей стране, чтобы заткнуть рот любому, кто осмелится спросить, можно ли вообще доверить им шпионские инструменты! Неужели только я вижу здесь иронию?

Смех, крики: «Конечно, нет!».

– Нигде в Америке полиция не демонстрирует с такой настойчивостью свою продажность. Ей нельзя доверять и нельзя оставлять без надежного присмотра взрослых!

Она была прекрасным оратором, исполнена магнетизма и прекрасно владела голосом, но я видела, что она ищет ударную концовку, завершающие слова, которые воспламенят толпу и побудят к действиям. Но в этом-то и заключался вопрос: к каким действиям? Штурмовать тюрьму? Ринуться на полицейских? Запеть «Мы не сдадимся»?

Этими вопросами я всегда терзала Кристину и ее друзей. Чего вы надеетесь достичь сегодня? Какова ваша теория? Каких перемен вы рассчитываете добиться, вставая грудью на пути зла? Какую страну вы мечтаете оставить своим потомкам?

Наверно, если я задам такие вопросы пламенной ораторше, она ответит: «Мы должны поставить копов в известность, что, если с Танишей и с этой, как ее, Машей, кто бы она ни была, что-нибудь случится, это не останется без внимания». Прекрасно понимаю. Но что толку? Оклендская полиция прекрасно знает, что никакое «внимание» не принесет ей ни малейших последствий. Готовы ли эти люди рисковать жизнью, сесть в тюрьму за свои прекраснодушные слова?

Кажется, вдалеке опять загрохотало. Девушка в хиджабе наконец нашла свою концовку:

– Мы выходим на демонстрацию не в первый и не в последний раз. Оклендская полиция закупает оружие для кибервойны, потому что до дрожи боится нас и нашего движения. Их страшат ваши сильные смуглые фигуры. Ваше внимание и дотошность. Ваша воля к сопротивлению. Ваша неколебимая преданность истине, ваше стремление идти вперед, чего бы это ни стоило и каким бы долгим ни был путь…

– Это их страшит! – закончила за нее толпа демонстрантов. Я обвела взглядом ряды полицейских, скрывавших «устрашенные» лица под непробиваемыми шлемами.

Честно говоря, они не походили на испуганных.

Но девушка нашла-таки свою концовку. Люди расправляли плечи, глядели настороженнее. Их боевой дух заметно вырос.

Издалека опять донесся грохот. Боже мой, да когда же они обратят внимание на реально важные вещи?

– Она потрясающая, – благоговейно произнес Маркус.

– Верно, – кивнула Энджи. – Ее зовут Ярен Кассаб. Помню ее еще школьницей, в «арабскую весну» она организовывала марши солидарности. А теперь смотрите, какая стала.

Я присмотрелась. Девушка, похоже, закончила школу совсем недавно. Среди демонстрантов, конечно, было много детей – и старшеклассники, и, похоже, даже ученики средней школы, со времен детских климатических забастовок составлявшие костяк любых протестных выступлений в окрестностях Залива. Но и не только – как и в Словстакии, было немало людей в возрасте, приходили даже семьи с маленькими детьми. Вот уж чокнутые родители. Кем надо быть, чтобы притащить карапуза туда, где есть реальный риск получить дубинкой по голове?

К микрофону подошел новый оратор – постарше, чернокожий, седобородый и лысый, чуть располневший, но высокий. Осанка как у генерала, проводящего смотр своим войскам.

– Спасибо, сестра. – От него исходило ощущение неколебимого авторитета. Голос Джеймса Эрла Джонса и крутизна Моргана Фримана. – Вы все меня знаете. – Он обвел глазами толпу, словно встретившись взглядами со всеми сразу. У него это хорошо получалось. – Я выхожу на демонстрации уже очень давно. Был тут с Бобби Силом в шестьдесят седьмом, с «Оккупай» и «Жизни чернокожих важны». Меня били, швыряли за решетку, поносили, оплевывали. Заносили в черные списки, подвергали психологическому давлению. Со мной работала контрразведка. Каких только издевательств я не испытал, и тем не менее я снова здесь.

Эта фраза была явно рассчитана на аплодисменты, и публика не подвела ожиданий.

– Я отстаивал свою позицию здесь, в Окленде, вместе с вами, с вашими родителями, а для некоторых – с бабушками и дедушками. Стоял здесь, ожидая, пока дуга истории склонится к справедливости. Похоже, эта дуга не хочет никуда клониться. Она дрожит, извивается, но, как бы сильно ни тянул ее я, как бы сильно ни тянули ее мы вместе, она не сгибается. Меня зовут Бэйярд Уилкинс. Я всего лишь один человек, и я буду тянуть эту дугу, пока она не придет в движение. Потому что по-другому быть не может. Либо вы согнете дугу, либо она согнет вас; либо вы будете стоять на своем, либо сдадитесь. Третьего не дано, друзья мои.

Еще одна фраза, рассчитанная на аплодисменты. У Маркуса и Энджи сияли глаза. Этот старик явно умел читать проповеди своей пастве. Похоже, он долго отлаживал тембр голоса.

Не стану притворяться, будто его слова меня не тронули. Слушая его речь, я представляла себе Кристину и ее друзей, которые выходили на борьбу за лучшее будущее, не желая допускать, чтобы какие-то клептократические борисы безнаказанно грабили их страну. Вспомнился месячник истории чернокожих в начальной школе Сатро, вспомнилось, как я каждый год слушала «Не своди глаз с цели» на стареньком пыльном видеомагнитофоне. Отзвуки маминых рассказов о танках в Москве в 1991 году, о женщинах, которые уговаривали солдат уйти домой и не стрелять в своих соотечественников. Истории всех на свете Давидов, выступавших против Голиафов.

Но те Голиафы были медлительными, неуклюжими. Нынешние хоть и не стали намного умнее, зато на них работают целые армии людей вроде меня, тех, кто может соорудить для них прожектор, способный пронзить лучом самые мрачные тени и при этом достаточно умный, чтобы решить, чью тень следует пронзать.

Откуда-то донесся грохот разбивающейся машины.

Я подошла ближе к Маркусу и Энджи. Мы стали совещаться.

– Здесь вот-вот начнется кошмар, – сказала я. – Все, кто не вышел на эту площадь, сейчас сидят и смотрят новости о свихнувшихся машинах. А значит, копы могут творить все что захотят, и им все сойдет с рук. Плюс к тому «ЗИЗ» рвет и мечет из-за того, что их сделка с оклендской полицией на противозаконную поставку следящего оборудования стала всем известна, да к тому же на кону стоят миллионы от Сан-Франциско. Их единственная надежда – сменить нарратив, пусть люди думают только о собственной безопасности, а не о коррупции, слежении или Альянсе чернокожих и цветных.

– По твоим словам выходит, они хотят нас всех поубивать, – сказала Энджи.

– Не всех, но достаточно, чтобы произвести впечатление, – ответила я. Опять громыхнуло, на сей раз ближе. Уилкинс прервал речь и огляделся. Люди уткнулись в телефоны, стали перешептываться, сообщать друг другу новости.

Электромобили ездят очень тихо, даже когда идут на разгон. Но тот, что мчался по Седьмой улице, громко предупреждал о своем приближении, трубил клаксоном, мигал фарами. И со всего разгону врезался в полицейский автозак. За миг до столкновения я увидела, что внутри на водительском месте сидит человек. Испуганно выпучив глаза, он что есть силы давил на гудок. В момент столкновения я потеряла его из виду, но затем двое копов вытащили его, полубессознательного, из разбитой машины и уволокли прочь, крича: «Руки за голову!»

Половина толпы отпрянула от места аварии, другая половина потянулась туда. Кое-кто из копов достал оружие, все опустили забрала и тревожно озирались. «Если страшно, не молчи…»

Полицейские принялись оттеснять демонстрантов, столпившихся вокруг разбитой машины. Толкали сильнее, чем было необходимо, и один из демонстрантов предсказуемо упал на стоявших сзади, его оттолкнули вперед, он упал на копа, и тот предсказуемо шарахнул его дубинкой по голове.

Удар по черепу прозвучал неожиданно громко, даже учитывая всеобщую неразбериху, и несчастный рухнул наземь, словно мешок с картошкой. Вокруг него растеклась лужа крови.

И началось. Кто-то завопил от ужаса, кто-то закричал от ярости. Кто-то с чувством произнес: «Чтоб вас всех». Вокруг меня вдруг возникли люди в велосипедных и мотоциклетных шлемах, с лицами, спрятанными под шарфами или масками. Толпа вскипела, ринулась вперед, топча полицейских, оттесняя их к машинам, а копы выстроились плечом к плечу, сомкнув щиты. Передняя линия демонстрантов оказалась зажата между толпой, теснившей их вперед, и жестким полицейским строем. На них обрушились удары дубинок. Некоторые, не удержавшись, упали на землю, прямо под ноги своим товарищам.

Но, глядя на людской водоворот, я поняла: в передней линии знали свое дело. Некоторые демонстранты имели конкретную задачу: ставить упавших на ноги и уводить или утаскивать их в задние ряды. Многие действовали парами: один теснил полицейских, другой старательно следил за дубинками, взлетающими поверх щитов, старался поймать копов за руки или, улучив момент, когда неосторожный коп поднимет щит, подсечь его под ноги.

Им это не впервой.

Обычно в такой ситуации – да, я частенько бывала в таких ситуациях и имею право сказать «обычно» – я стараюсь хранить спокойствие и держаться отстраненно. Но мои дурацкие полочки дали трещину. Глядя на эту демонстрацию, я словно наяву увидела Кристину и ее народ. Толпа, кровь.

Зная, что я тоже приложила к этому руку.

Я старалась, чтобы в некой бухгалтерской книге мои добрые дела в правой колонке уравновесили все зло, сотворенное мною на повседневной работе. Какая же это чушь. Тех, чьих отцов в ту ночь схватили и швырнули в борисовскую темницу, не волнует, учила ли я правилам оперативной маскировки повстанцев, вышедших на площадь ради их освобождения.

И всякий раз, когда те мамкины шпионы совали мне в руку флешки со своим грязным бельем, я считала их слабаками, которые по этическим соображениям не хотят заниматься своей работой, но все же не имеют сил ее бросить и в своей половинчатости тащат свое грязное белье ко мне.

А что же делала я? Я могла бы им сказать – запихните свои флешки себе куда подальше и справляйтесь сами со своей грязью, но вместо этого, словно одержимый коллекционер, собрала все данные в огромную пачку документов и хранила их просто потому…

Но, глядя правде в глаза, что же я делала с этими файлами? Шла на колоссальный риск. Я могла бы выдать их начальству, всех до одного, начиная с Рэймонда, и получить за каждого круглую сумму. А могла бы и не выдавать, просто уничтожать все данные сразу, как они попадали мне в руки. Могла бы сделать многое, но вместо этого тщательно берегла эти муки совести.

Я присвоила их себе. Прекрасно знала, чем я занимаюсь, знала, каким становится мир под воздействием моих навыков и усердного труда, и могла спокойно смотреть на себя в зеркало, только потому что у меня были эти файлы. И пока они у меня, я хоть немного свожу баланс в бухгалтерской книге своей жизни. Я не продаю их, а работаю изнутри, чтобы хоть чуть-чуть изменить систему.

Но на самом деле я палец о палец не ударила, чтобы что-то изменить. По крайней мере до того, как меня схватили. А после этого я лишь приняла минимально необходимые меры, чтобы прикрыть свой трусливый зад. Все остальное сделал Маркус Яллоу, будь он неладен. Слил мои документы в сеть, решив, что этим мне очень поможет. Примерно так же он слил мои исследования вирусов, которыми «ЗИЗ» заразил телефоны Таниши и ее друзей. Я считала эти секреты нашим козырем в рукаве, а Маркус стрелял ими, как пулями, без разбору целясь в «ЗИЗ», в оклендскую полицию, в ДВБ, в полицию Сан-Франциско – во всех, кто мешал людям вроде Таниши, Уилкинса и той девочки в хиджабе выходить на улицы и открыто говорить о своих мыслях. Маркуса не волновало, попадут ли куда-нибудь его пули, он лишь упрямо стрелял в Большого брата и надеялся, что рано или поздно попадет в какую-либо критическую точку.

А я упрямо твердила себе, что я снайпер, который терпеливо ждет, когда добыча попадет в перекрестье прицела. Но, внимательно вглядевшись в эту полочку, я поняла, что на самом деле прячусь за баррикадой, говорю себе, что рано или поздно, как только настанет подходящий момент, я высуну голову. Но только момент этот так и не настал.

Так кто же в итоге действует эффективнее? Я со своими хитроумными планами, дожидаясь подходящего момента, который все никак не настает? Или Маркус, премилый белый парень из среднего класса, который очертя голову кидается на врага, полагаясь лишь на слепую удачу, как будто у него в запасе девять жизней?

Маркус вглядывался в телефон.

– Они движутся сюда, строят котел, – сказал он. – Надо уходить вон туда. Немедленно. – И подтолкнул нас в нужную сторону. Вокруг нас другие демонстранты с приложением «антикотел» тоже пришли в движение. Мы тонкой струйкой просачивались сквозь толпу, и я увидела, что впереди полицейские разворачивают ограду, крепя ее к тяжелым водяным тумбам. Я пригнула голову и помчалась бегом. Мы вместе с основной толпой протестующих успели проскользнуть через узкий проход. Те, кто застрял за ограждением, быстро свернули в сторону – возможно, в поисках другого выхода. А мы бродили вокруг, глядя в телефонах, не складывается ли где-то рядом новый котел. Я вдруг обнаружила, что улыбаюсь во весь рот, безотчетно радуюсь нашему дерзкому побегу, наслаждаюсь мыслью, что мы, как арбузные семечки, выскользнули из лап оклендской полиции. До чего же это было восхитительно – играть в кошки-мышки с неповоротливой машиной власти. Я прекрасно видела, как это чувство проникает в душу. И как оно проникло в душу Маркусу.

Но боже мой, до чего же это было здорово.

Все вокруг лихорадочно копались в телефонах, смотрели, как разлетаются по сети кадры нашего дерзкого бегства, или совещались со сторонниками, действовавшими из дома, анализировали съемки с дронов или искали признаки новых котлов, организованных оклендской полицией.

Я тоже заглянула в телефон. Открыла электронную почту, нажала кнопку «обновить» – примерно с таким же чувством почтенная дама дергает за рычаг игрового автомата. И стала смотреть, как дождем посыпались письма.

От: Кристина Колисниченко

Кому: Маша

Тема: Окленд?

Enigmail НЕ ДОВЕРЯЕТ электронной подписи Кристины <kriztinak@riseup.net>

Это ты сейчас бежала мимо шеренги полицейских в Окленде? И у демонстрантов плакаты с твоей фотографией?

От: Маша

Кому: Кристина

Тема: На: Окленд?

К сожалению, да

Ты как?

От: Кристина Колисниченко

Кому: Маша

Тема: На: На: Окленд?

Я плохо, но это ничего. Хотя бы больше не летают машины-убийцы. Слышала о Литвинчуке?

По ссылке я не пошла, потому что это плохо для оперативной маскировки. Быстро поискала Литвинчука в интернете. Пришлось заглянуть в онлайн-переводчик, потому что людям, говорившим по-английски, было глубоко наплевать на внутреннюю политику Словстакии.

Покопавшись в кривых переводах сухих новостных сводок и непричесанных форумов, я сумела составить цельную картину. Литвинчука репрессировали.

Его обвинили в том, что он брал взятки от компании «КЗОФ», которая якобы встроила в свое оборудование лазейки, позволяющие американской разведке мониторить государственные коммуникации Словстакии и следить практически за всем населением страны. Разоблачил его кто-то из крайне правой этнонационалистической оппозиции, сумевший собрать доказательную базу для обвинений в том, что Литвинчук продал американской военщине национальное достояние и государственный суверенитет Словстакии.

Оказывается, из начального посевного капитала, выделенного «Ин-Кью-Телом», корпорация «КЗОФ» вырастила много сорной травы. Я видела, откуда все они вышли – наличие ЦРУ в списке акционеров наводит на сильные подозрения, – однако все, даже прямые конкуренты портфельных компаний «Ин-Кью-Тела», получали финансирование от «Ин-Кью-Тела». Иногда эти конкуренты объединялись, и тогда «Ин-Кью-Тел» расхваливал свою способность находить «синергию» между бывшими соперниками, а иногда они просто разбегались, переманивая друг у друга клиентов. Кто бы в итоге ни очутился на вершине, сливки все равно снимало ЦРУ, и они следили, чтобы каждому, кто предложит хорошую идею шпионажа, перепадал щедрый денежный поток. Ребята, получающие большие инвестиции от «Ин-Кью-Тела», пару раз приглашали меня в свою «руководящую группу», что выносило гомерически смешной вердикт всему процессу. Если «Ин-Кью-Тел» охотно финансирует компании, где в руководстве сидят люди вроде меня, они бросают деньги на ветер.

Но, разумеется, в Словстакии об этом не знали. «КЗОФ» получал финансирование от ЦРУ, а ЦРУ всегда оставалось самим собой. Наемные убийцы, мастера заговоров, фальсификаторы выборов. Длинная кровавая рука американского империализма. Их до дрожи боялись не только в бывших советских республиках, однако это было полезно.

Но они отсюда в тысячах миль. А сейчас вокруг меня происходили не менее важные события. Маркус и Энджи лихорадочно печатали в телефонах, совещаясь с другими демонстрантами. Казалось, народу вокруг стало даже больше, чем пару минут назад. А вдалеке опять раздался грохот.

Потом мы снова бросились бежать. Промчались через площадь, на которой полицейские складывали еще один котел, просочились сквозь еще одну шеренгу копов. Я чуть не упала, и перед глазами вспыхнула страшная картина: меня затаптывает бегущая толпа. Но в этот миг чья-то сильная рука дернула меня и поставила на ноги. Ойкнув от боли, я обернулась и увидела парня, на вид араба, лет двадцати с небольшим, в свитере с эмблемой Стэнфорда и велосипедном шлеме. Он растворился в толпе, не дожидаясь, пока я его поблагодарю. Вскоре мы вернулись туда, откуда начали путь, и остановились перед полицейским участком, запыхавшиеся и потрепанные, напуганные и торжествующие.

Меня схватила за руку проходившая мимо девчонка:

– Надо отсюда сматываться. – Выглядела она ужасно: глаза выпучены, по лицу струится пот.

Девчонка? Да она старше, чем была я, когда уехала из дома. Неужели Кэрри Джонстон, глядя на меня, ощущала то же самое?

Зазвонил мой телефон.

Наверняка плохие новости. Номер не определен. Скорее всего, спамер. Я хотела было отправить его на голосовую почту, но передумала.

– Да.

– Маша, неужели ты думаешь, что это может хорошо кончиться для кого-либо из нас? Мне казалось, ты умнее. – Кэрри Джонстон в режиме Снежной королевы, глубоко скрытая ярость еле ощущается. Я справилась с дрожью, но на лице, вероятно, что-то отразилось, потому что Маркус впился в меня глазами, а Энджи проследила его взгляд.

– Все вышло из-под контроля. Это не я придумала.

– Пока мы с тобой болтали, я просмотрела трафик мистера Яллоу и вижу, что он ведет себя в привычном стиле – как безголовый цыпленок. Но я также вижу, что ты находишься рядом с ним… – Я поглядела на жужжавшие над головой дроны. Интересно, какие из них запущены демонстрантами, чтобы вести документальную запись и помогать уйти от котлов? А остальные принадлежат оклендской полиции и получены от «ЗИЗ». Сколько их, таких дронов? (И много ли демонстрантских дронов взломаны «ЗИЗом» и передают сведения в полицию?)

Я еле удержалась от соблазна показать небу средний палец:

– Рада слышать, что вы так беспокоитесь обо мне.

– Ты не поверишь, но на самом деле я и правда о тебе забочусь. Ты вляпалась в очень крупную и потенциально гибельную историю. На твое участие в ней обратила внимание не только я, но и другие стороны. Ты хочешь выйти в дверь, через которую не сможешь вернуться.

– Мадам, я тут всего лишь наблюдательница. Не я же похитила сама себя из вагона метро и бросила за решетку мою близкую подругу, лидера общественного движения, протестующего против сделки по поставке оборудования.

Глаза у Маркуса стали как блюдца. Он догадался, с кем я разговариваю.

Отлично.

– Я хотела дать тебе шанс. Иди в тюрьму. Там тебя встретит мой человек и отведет туда, где ты не пострадаешь в ходе предстоящих событий.

– Я не такая дура.

– По-моему, как раз такая. Но я не хитрю. Я хочу сохранить тебя целой и невредимой. А то, чем ты сейчас занята, очень опасно.

– Все же рискну.

– Маша, такого предложения ты больше не получишь. Подумай хорошенько.

– Я и так уже думаю над вашим предложением больше, чем оно заслуживает. А теперь катитесь. Далеко и надолго. Катитесь, пока не докатитесь до ворот с надписью «Дальше катиться некуда». Перелезьте через ворота, помечтайте о несбыточном и катитесь дальше.

Я повесила трубку.

Маркус, кажется, был готов усадить меня к себе на плечи и пронести торжественным маршем. Мне стало тошно.

– Чего мы тут торчим? – Полиция не собиралась сдаваться. Вокруг их подвижнóго состава происходило много энергичных действий. Расставлялось по местам оборудование. Опять грохот, на сей раз очень близко.

Энджи подняла глаза от телефона:

– Вон из-за того угла вот-вот выедут три автобуса с копами. И похоже, автоаварии все ближе и ближе.

– Тогда чего мы тут торчим? – повторила я.

– Думали, что тут будет безопаснее, чем на улице. И Маккаллох говорила, что внутри вроде бы должен находиться ее ассистент.

– Кто-нибудь получал от нее известия? – На всякий случай я проверила, доходят ли сообщения через «Сигнал». Мало ли где она могла застрять. Может, ее уже размазал по стенке смертоносный беспилотный автомобиль.

– Позвоню ей, – вызвалась я. Но она не ответила. Я отправила еще одно сообщение. На площади кто-то опять начал произносить речь. Я не видела оратора, но демонстранты вокруг меня подняли телефоны и стали ретранслировать, и даже при этом я не могла разобрать ни слова. В ушах оглушительно стучала кровь, во рту пересохло. Дыхание резко участилось, закружилась голова.

– Кажется, у меня паническая атака, – выдавила я и тяжело опустилась наземь, еле переводя дух. Где-то в тысячах миль от меня, на собственной запертой полочке, некая частичка моей души орала на меня: встань, соберись, будь прежней Машей, та никогда не паниковала и уж тем более не страдала от панических атак. Все остальные полочки, кроме этой, резко распахнулись, высыпая наружу свое содержимое, где смешалось все. Перед глазами промелькнула серия стоп-кадров: фотографии убитых и изнасилованных жертв из взломанных мной телефонов; люди на площади в Словстакии; лицо Кристины в ту последнюю словстакийскую ночь; палачи, избивавшие меня в коста-риканской тюрьме; лицо Маркуса Яллоу, прихлопнувшего мне пальцы дверью грузовика; его лицо, когда я спасла его от Кэрри Джонстон, а потом поцеловала и ушла; лицо Таниши, которую я оставила в тюрьме…

– Маша! – До меня дошло, что Энджи уже не раз окликает меня. Я заглянула в ее встревоженное лицо. А позади нее маячило встревоженная бестолковая физиономия Маркуса Яллоу.

– Прости, – выдавила я.

Энджи потянула меня, пытаясь поставить на ноги. Тут я заметила, что вокруг все бегут сломя голову, а откуда-то неподалеку доносится громкий промышленный гул. Сквозь слепящие лучи прожекторов я разглядела, как полицейские развертывают рулонный забор, крепят его шесты к водяным тумбам и ввинчивают на место.

Опираясь на руку Энджи, я попыталась бежать. Ноги не слушались. Я споткнулась, упала на колено с такой силой, что гулко щелкнули челюсти, едва не прикусив язык. Энджи опять подняла меня, и ногу прострелила боль. Я потащилась за Энджи, спотыкаясь, хромая и охая при каждом шаге. Со всех сторон меня толкали бегущие демонстранты.

Полиция выключила прожекторы. Мы бегали вслепую, без конца сталкиваясь. Энджи протащила меня за руку еще несколько шагов, потом остановилась, обхватила сзади за талию, мы уперлись ногами в землю. Я достала телефон, включила и положила в карман, чтобы не выбили из рук. На других телефонах тоже включили фонарики, и теперь меня со всех сторон слепили светодиодные огоньки.

Огоньки попятились. Полиция развернула ограду и окружила нас со всех сторон. Теперь в ход пошла тяжелая техника: грузовики с подозрительными антеннами, автозаки, водометы, раздвижные вышки, увешанные камерами. Посыл был ясен: готовьтесь, сейчас вас умиротворят, идентифицируют и задержат. Сопротивление бесполезно.

Нога болела зверски. Маркуса и Энджи нигде не было видно. Я потерла распухающее колено. Деваться некуда, так хоть устроюсь поудобнее.

* * *

К моменту знакомства с Кристиной я уже знала, что она ключевая фигура в словстакийском движении сопротивления. Я приехала в страну две недели назад, однако на то, чтобы добыть записи телефонных разговоров и метаданные электронной почты всей страны и закачать их в облако, где лежали аналитические программы, ушло всего два дня. Еще день потребовался на анализ. На визуализации Кристина проявилась сразу: она получала тонны электронных писем, а когда их посылала она, в ответ сразу обрушивалась лавина других писем, звонков, сообщений, которые затем расходились по стране, будто круги на воде. Они коррелировали с крупными протестными демонстрациями, и я видела, что она действует под разными логинами с нескольких электронных адресов, потому что все эти адреса вели к одному и тому же человеку. Она уже применяла двухфакторную аутентификацию, и одно это выделяло ее из массива данных.

Я заразила стандартными вредоносными программами нескольких человек, с которыми она переписывалась. Она использовала Gmail, но многие ее адресаты пользовались местными провайдерами, которые не шифровали проходящую через них почту; я могла видеть и читать их письма в режиме реального времени. Я дожидалась, пока кто-нибудь из них напишет ей, потом посылала поддельный ответ, в котором просила открыть вложение, и через несколько минут ныряла в глубины их компьютеров. Там я могла читать все отправленные ею письма. Я установила онлайн-переводчик к себе в облако, потому что «Гугл» мог заинтересоваться, почему это один конкретный человек постоянно прогоняет чужие электронные письма через гугл-переводчик. И хотя он действовал не так гладко, как алгоритмы гугла, все же я смогла убедиться, что дискуссии, в которых принимала участие Кристина, сводились к спорам о тактике. Формально они велись на равных, но, стоило ей сказать свое веское слово, дело улаживалось и начинали вырабатываться планы.

Я делала свое дело. Собрала досье на Кристину, на ее ближайшее окружение, на более широкие круги, которые получат сообщения, написанные ближайшими, и отправят дальше. Постепенно я узнала их всех. Оксана, Неделько, Жасмина. В другую эпоху мне бы понадобились фотографии, чертежные кнопки, разноцветные веревочки. Вместо этого я просто забрасывала их в созданный мной визуализатор базы данных, и он проделывал всю работу, позволяя мне мысленно заполнять пробелы в знаниях и смотреть, сбываются ли мои предсказания касательно этой иерархической структуры.

Познакомившись с Кристиной, я в первый миг усомнилась – неужели это и есть та самая девушка. Она была такая… заурядная. Типичный славянский пупсик – невысокая, раскосые глаза, острые скулы, на пару дюймов ниже меня, короткая стрижка, вязаная одежда в несколько слоев и свободные хлопчатобумажные брюки, мелкие золотые гвоздики в правой ноздре. Ела пиццу и пила «пильзнер» со своими чудаковатыми друзьями, еще более субкультурными, чем она.

Но потом я услышала, как она говорит, увидела, как потянулись к ней все нити внимания. Она обращалась ко всем сразу и к каждому в отдельности, медленно перемещала луч своего взгляда так, чтобы каждый почувствовал себя главным действующим лицом.

Я знала, что она придет туда, несколько недель читала ее электронные письма. Несколько раз заходила в эту пиццерию одна и вычислила, с каких именно столиков будет лучше всего виден весь зал.

Время от времени Кристина обращала луч своего внимания и на меня. Я слишком плохо знала борисовский и почти не понимала ее слов, но могла сделать обоснованную догадку: в эти выходные состоится большой марш, и они решают, как лучше всего оповестить людей, что делать, когда появятся скинхеды-этнонационалисты, как вести прямую трансляцию, как быть, если арестуют.

А еще она рассказывала, за что они борются, потому что это была любимая тема Кристины. О том, что Словстакия богатая страна, но ее грабят, выкачивают деньги и рассовывают их по карманам, о том, что у них у всех есть общий враг, и это большие борисы, а не беженцы или обычные простые борисы. В наши дни нечто подобное можно услышать по всему миру, но, когда об этом говорила Кристина, люди, кажется, верили.

Глядя на нее и слушая ее речи, я невольно вспомнила Маркуса Яллоу, будь он неладен. Хотя Кристина в своем деле достигла гораздо бóльших высот, чем он. Мне уже доводилось встречать карьерных политиков, занимавших самые высокие посты в своих странах, и все они имели общее качество – такое же умение взаимодействовать с публикой. Я с публикой не взаимодействовала – я за ней наблюдала, понимала ее, иногда атаковала, но никогда не взаимодействовала. Удивительное ощущение – видеть человека, великолепно владеющего техникой, в которой я ни капли не разбираюсь.

Она сидела в пиццерии очень подолгу. Так долго, что мне трудно было притворяться, будто я все это время ем пиццу. Люди приходили, подсаживались к ней или за соседние столы, уходили упругой походкой. Каскадный анализ – до ужаса хороший способ выяснить, кто является осью вращения этого колеса.

Когда мы с Кристиной остались вдвоем, она удостоила меня долгим, серьезным взглядом – борисы улыбаются, только когда компостируют вам мозги, – и кивнула. Сказала что-то на борисовском, я покачала головой:

– По-английски. – И извинилась на борисовском, практически исчерпав этим свой словарный запас, если не считать типичных вежливых слов и щепотки отборных ругательств.

– Вам было интересно?

– Да, – ответила я.

– Работаете?

Я опять покачала головой и не стала унижать ее враньем.

– Не вправе обсуждать это. – Я хотела произнести это с тевтонской холодностью, достойной Ильзы Волчицы, но все испортила невольной улыбкой – а по борисовским понятиям запросто улыбаются только дураки.

Она улыбнулась в ответ. Оставшись со мной один на один, она приглушила луч маяка, озарявшего других своим вниманием, и без его ослепительного света я наконец разглядела прыщик на щеке, неровно растушеванный консилер, волоски сросшихся бровей на переносице.

Я собрала свои вещи и пересела за ее столик. Официантка посмотрела и вздохнула. Видимо, я была не первой иностранкой, приглашенной за столик Кристины. Ну и хорошо. Пламенная революционерка – хороший камуфляж.

– Американка?

– Канадка, – ответила я.

– Простите, простите! Не хотела обидеть.

– На самом деле американка, просто валяю дурака.

Она окинула меня внимательным взглядом и слегка кивнула с еле заметной улыбкой, что по борисовским меркам все равно что похлопать по колену. Меня признали своей.

– Туристка?

– Не вправе говорить.

– Надолго?

– Смотри предыдущий ответ.

Она подавила вздох:

– Значит, работаете на аппарат госбезопасности. – И с отвращением поморщилась. – Долгий же вы путь проделали, чтобы уничтожить мою страну.

– Никаких проблем, мне купили билет в бизнес-класс. – Я хотела, чтобы это прозвучало дерзко и немного грубовато, но получилось, будто я оправдываюсь.

Она заказала два пива, я вылила свою бутылку в высокий бокал с морозным узором. Она отпила прямо из горла.

– Мы будем говорить серьезно или перешучиваться?

– Можем поговорить серьезно, если вы хотите.

– Хочу.

– И что вы хотите обсудить?

Она окинула меня долгим взглядом:

– Честно?

– Почему бы и нет?

– Я хочу узнать, как сделать, чтобы за мной не шпионили.

Я медленно кивнула:

– У вас есть что скрывать?

Теперь она улыбнулась по-настоящему, хоть и коротко:

– Мне казалось, у нас серьезный разговор. Мне надо скрывать все. Власти уничтожают тех, кто их критикует. Их тролли за плату распространяют ложь о тебе, в дом врывается полиция, ты теряешь работу, на маминой работе или в баре, куда ходит отец, появляются загадочные люди, говорят им, что ты сидишь на героине, что тебе морочат голову иностранные правительства, что ты крадешь или трахаешь маленьких детей. Мне надо скрывать очень многое.

– Так поступают не со всеми подряд – только с теми, кто выступает против властей. Если не шуметь, на тебя никто не обратит внимания.

– Я же сказала – у нас серьезный разговор.

– Я и говорю серьезно.

– Тогда, значит, вы не так умны, как кажетесь. Правительство, которое так поступает со своими врагами, не станет долго разбираться, кто ему враг, а кто нет. Сидеть тихо – это еще не гарантия безопасности.

Я пожала плечами:

– Однако чем больше шумишь, тем меньше будешь в опасности. С этим не поспоришь.

– Это если мыслить категориями короткого времени. А в долговременном плане единственный путь к безопасности – сменить правительство на другое, получше.

– Весьма авантюрное решение.

– Да. Шансы неравны. Но я хочу их улучшить. – Она улыбнулась мне, и к ней на миг вернулось былое очарование. – Ну так что, как мне избежать слежки?

* * *

Демонстранты в полицейском котле были всех возрастов, но в основном молодые, примерно ровесники Кристины, с яркими забавными плакатами, специально рассчитанными на то, что их сфотографируют и выложат в соцсети. Организовывались они на удивление эффективно. Те, у кого были аккумуляторы, устраивали зарядные станции; те, кто ловил трансляцию с дронов, поднимали экраны повыше, чтобы видели все; остальные оказывали первую помощь или записывали на камеру короткие речи. Я случайно подслушала, как студент-юрист берет интервью у демонстрантки, и она показывает ему, кто из копов ударил ее подругу.

И над всем этим скандировались слова, которые я не смогла разобрать.

Я остановила девушку, совсем молодую, в объемистой кожаной куртке и леггинсах на крепких ногах, афрокосички с синими кончиками собраны в пышный хвост.

– Что ты кричишь? «Пуффендуй»?

Она кивнула. Я услышала ответный крик «Пуффендуй», и из толпы вынырнула еще одна девушка – латиноамериканка, в блестящих кедах, на футболке коллаж из группы «Рамонес» и Берни Сандерса. Она обняла подругу. Среди неразборчивых слов я наконец расслышала выкрики «Слизерин», «Гриффиндор» и «Когтевран», и, отвечая на них, демонстранты разбивались на группки, обнимались, показывали друг другу телефоны, а на меня не обращали внимания.

– Простите! Что это за гаррипоттеровские приколы?

Девушка улыбнулась мне.

– Армия Дамблдора! Так мы организуем наши боевые группы. Если разбиться по факультетам, будет проще найти единомышленников – тех, кто поддержит тебя, кто использует такую же тактику и стиль. – Она показала эмалевую брошку с желто-черными диагональными полосками. – Не беспокойся, мы #####-##########. Джоан Роулинг не желает и слышать о нас, мы все ждем, что она подаст на нас в суд. Хочешь включиться?

Я задумалась над этой странной идеей.

Девушка достала желто-черную ленточку и английскую булавку:

– Будешь с нами? Кстати, меня зовут Лана.

– Нет, спасибо. Не обижайся, но Пуффендуй – это как-то не мое.

– Есть и другие факультеты. Как тебя зовут?

– Маша.

– Маша, а ты с какого факультета?

Я решила подыграть:

– Слизерин.

– Кажется, я их слышала, они где-то там, – указа- ла Лана и торопливо забарабанила по телефону. – Пуффендуйцы на другой стороне ограды собирают сведения о каждом, чтобы передать адвокатам. Может, свяжешься с ними, прежде чем искать Слизерин? На всякий случай.

– Нет, спасибо. – Не хочу, чтобы мое имя фигурировало в каких бы то ни было списках.

Лана покосилась на меня:

– А если ты попадешь за решетку, и ни у кого на воле не будет записано твое имя? Разве это лучше?

– Нет, я просто постараюсь не попадать за решетку. Кроме того, у меня есть свой адвокат.

Лана присмотрелась ко мне внимательнее.

– Погоди, ты Маша? Та самая Маша? – Она оглянулась по сторонам, нашла глазами плакат, потом еще один – с моей не самой лучшей фотографией. – «Свободу Маше»?

Я кивнула:

– Да. Эти плакаты придумала не я.

– Но ты была в тюрьме?

– Была.

– И?

– Теперь я здесь.

– Ну и ну. А Таниша с тобой?

– Нет. – Я предпочла не распространяться.

– Нет?

– Нет.

– Почему?

Ответ ей не понравится.

– Нам предложили сделку. Я приняла условия. Она – нет.

– Что за сделка?

Мне захотелось пойти войной на «Армию Дамблдора». Видала я противников и пострашнее.

– Они просили меня не рассказывать о том, почему меня арестовали, и за это обещали отпустить. Мне условия показались разумными. Я обсудила это с Танишей, она отказалась и попросила, если я выйду, помочь ей выбраться.

Я с интересом следила, как она это переваривает. Насколько помню из книг Роулинг, пуффендуйцы любили простые истории о добре и зле, верили в неколебимые принципы: если ты следуешь им, ты хороший, а если нарушаешь – плохой. Нет, я явно из Слизерина.

Она прищурилась:

– Почему тебя арестовали?

– Я же сказала – меня просили об этом не распространяться.

Это ей очень не понравилось.

– И что же ты делаешь, чтобы вытащить ее оттуда?

– Наняла адвоката. Хорошего. Дорогого хорошего адвоката. – Почему мне вдруг приспичило оправдываться перед этой случайной девицей?

– И где сейчас этот адвокат?

Я просто – указала на тюремное здание за оградой:

– Внутри. Или, по крайней мере, там ее ассистентка. Потом вернется в офис, займется бумажной работой или будет терроризировать кого надо по телефону. Это командная работа.

– Какова же твоя роль? Стоять у ворот и кричать?

Я прислушалась. Опять донесся грохот. Что-то они стали частыми.

– Нет. Я здесь из-за вот этого. Кто-то превратил половину оклендских машин в смертоносное оружие. Мы пришли, потому что решили: возле большого здания будет безопаснее, есть где укрыться.

О, какой эпический взгляд я схлопотала за этот пассаж.

– Ты пришла, чтобы попасть в тюрьму?

Я пожала плечами:

– Уж всяко лучше, чем если меня размажут по асфальту.

Она нахмурилась.

– Я слышала, эти рассказы о машинах сильно преувеличены – пара машин слегка стукнулись друг с другом, и это переросло в крупную панику. Шоферы нынче гоняют как сумасшедшие. – Она показала туда, где машина врезалась в ограду.

– Не так. – Что толку спорить?

Лана нахмурилась сильнее.

– Ладно, Лана, приятно было познакомиться. Пойду поищу тихое местечко и попробую дозвониться до адвоката.

И ушла. Лана проводила меня хмурым взглядом.

Прожекторы на раздвижных вышках били лучами во всех направлениях, и те, кому удалось вырваться из котла, толпились с наружной стороны временной ограды. А внутренняя часть, размером примерно с игровую площадку в моей старой школе, была забита до отказа. Полицейским удалось загнать туда немалую часть демонстрантов – тысячу, не меньше. Внутри народу было больше, чем снаружи.

До поры до времени они просто держали нас взаперти. Я бы на их месте с помощью дронов, жужжащих над головой, вычислила знаковые фигуры и составила ранжированный список, кого надо брать, а кого после короткого обыска и легкого допроса отпустить.

Надо дозвониться до Маркуса и Энджи. Я подключила телефон к сети. Сразу почувствовав себя как голая, ведь вокруг полным-полно следящего оборудования. Но все равно надо их найти. Когда все закончится, брошу телефон в измельчитель.

Маркус ответил после третьего гудка:

– Ты цела?

– Да. Я на западной стороне. Вы выбрались?

– Да. Мы в порядке. – Я не спрашивала, но все равно. – Юрист или ее помощница выходили с тобой на связь? Я оставил обеим сообщения и дал наши номера. – По незашифрованной линии, в центре полицейской блокады. Умно, M1k3y, очень умно.

– Еще не звонили, но у меня телефон был выключен. Сейчас проверю.

– Маша, тут творится какая-то дичь. Слетелись новостники со всех каналов, очень много, никогда еще не видел столько на других демонстрациях. Накручены так, что искры летят. Вертолет видишь?

Да, вон он – нарезает круги повыше дронов.

– Вижу. Военный?

– Новостной. СМИ прислали вертолет на демонстрацию в тысячу человек. Будь все как обычно, я бы обрадовался, увидев столько прессы, потому что это значит, что любые действия копов через десять секунд разлетятся по сети. Но копы тоже чему-то очень радуются, и тут шныряют какие-то скользкие типы, вроде как высшие чины из сан-францисской и оклендской полиции, с ними техники выставляют звук и, похоже, готовятся к пресс-конференции. Все в парадной форме, один даже притащил с собой гримерную команду с пудрой. Странно все это.

– Черт. Не к добру.

Я услышала, как он приглушенно говорит о чем-то с Энджи, потом оба закричали, их голоса утонули в криках людей по ту сторону ограды, что-то громыхнуло, железный лязг – еще один, и еще, и еще, и так без конца.

– Маркус! – Сквозь грохот я его не слышала. – Маркус! – Повесила трубку, стала писать сообщение.

> Что случилось?

Ответа нет. Мимо меня опять заструились люди, половина бежала навстречу звуку автоаварий, половина прочь, они сталкивались, падали друг на друга.

Я остановилась. Топаю, бегаю и кричу, а этим делу не поможешь. Привстала на цыпочки, увернулась от толпы, стараясь не наступать на больную ногу, вгляделась. Мешанина ярких прожекторов и черных теней, ничего не разобрать. Кажется, все-таки чуть больше народу движется прочь от места тех страшных аварий, чем туда, но я решила сломать тенденцию и стала проталкиваться сквозь толпу в сторону тех событий, от которых они в ужасе убегали.

Ближе к эпицентру толпа поредела, притихла, помрачнела.

В одном месте кусок переносной ограды был снесен джипом, тот стоял поцарапанный, с помятым радиатором и разбитым стеклом. Передний конец взгромоздился на опрокинутую ограду. А по ту сторону еще три машины наехали на джип задним ходом, толкали его вперед вместе с оградой, огромные водяные тумбы, служившие опорами, наклонились и тоже волочились по парковке. Полицейские осторожно окружали разбитые машины сзади, но на нашей стороне ограды демонстранты в тревоге сгрудились вокруг нескольких раненых – одни из них кричали или плакали, другие не издавали ни звука, и это не предвещало ничего хорошего.

Я еще в школе получила сертификат о первой помощи в экстремальных условиях, потом подтвердила квалификацию на базе «Гризли» и усвоила самое главное: если кто-то ранен, надо подойти и действовать, а не ждать, пока это сделает кто-то другой. Существует «эффект случайного прохожего» – если кому-то плохо, все, кто может помочь, считают, что где-то в толпе найдется человек более знающий и лучше экипированный, и будут стоять в стороне. И в ожидании, пока хоть кто-нибудь проявит инициативу, человек может умереть.

Я захромала вдоль ограды, обращая внимание на то, сильно ли пострадали раненые и кому из них оказывается помощь. Насчитала семь человек в разной степени тяжести, и над всеми, кроме двоих, уже кто-то хлопотал. Я направилась к оставшимся двоим. Один из них, молодой черный парень, прижимал к себе раненую руку, стонал и судорожно дергался. Второй, постарше, латиноамериканец, лежал в полной неподвижности, а рядом стояли полукругом несколько человек и беспомощно переглядывались.

Растолкав их, я присела возле него, сунула ему два пальца в рот, чтобы он не поперхнулся собственным языком, потом прислушалась к его дыханию – хриплое, медленное, потом прижала пальцы к шее и нащупала пульс – слабый, нитевидный. Хорошо хоть дышит и есть пульс. Что дальше? Наружный осмотр. Я включила фонарик на телефоне, направила луч на первую попавшуюся девчонку из толпы, молоденькую, с афрокосичками, в легинсах, куртке-бомбере и массивных ботинках, со значком из «Гарри Поттера», и поманила ее:

– Подержи телефон, посвети мне под руки.

Она подошла, склонилась – я разглядела на ее значке надпись «Слизерин» – и взяла у меня телефон. А я осмотрела раненого, ощупала от макушки до пят, искала ссадины, ушибы. На затылке выросла шишка с гусиное яйцо, штаны на коленях порвались в клочья, по щиколоткам тянулись глубокие царапины.

Я мысленно воссоздала произошедшее: разбитые машины врезались в ограду, она рухнула, ударила беднягу по голове, сбила с ног, он упал на колени и вырубился. Закончив осмотр, я еще раз проверила его дыхание и пульс.

– Как он? – спросила юная слизеринка. Если я взгляну на нее, меня ослепит луч фонарика, поэтому я жестом велела ей отвести его в сторону.

– Живой, дышит, сердце бьется. Что еще – не знаю. Думаю, надо перевернуть его набок, чтобы не задохнулся, если его вырвет. Понадобится что-нибудь вместо подушки, и еще мне нужна помощь – подержать ему голову, когда будем переворачивать, чтобы не растянуть ему шею в случае, если поврежден позвоночник. У тебя есть свитер или что-то подобное?

Она сняла рюкзачок, покопалась, но ничего не извлекла. Какой-то парень с короткими дредами, в сдвинутых на лоб защитных очках дал мне скатанное полотенце, пахнущее хлоркой.

– Я пришел с тренировки по плаванию, – сказал он.

Я осторожно подложила полотенце под голову раненому. Позвала этих двоих на помощь, и на счет раз-два-три мы мягко перекатили старика в восстановительное положение. Он застонал, слабо дернул свободной рукой, я сочла это хорошим знаком и опять проверила пульс и дыхание.

– Эй, слизеринка, – окликнула я. Девушка вопросительно указала на себя. – Ты никуда не торопишься?

– А что? – озадаченно спросила она.

– Надо, чтобы кто-нибудь посидел рядом с ним, поговорил, успокоил, не давал его переворачивать, проверял его дыхание и сердцебиение.

– А что делать, если он перестанет дышать?

– Умеешь делать искусственное дыхание изо рта в рот?

Ее глаза испуганно распахнулись.

– Нет.

– Тогда кричи: «Кто умеет делать сердечно-легочную реанимацию?», пока кто-нибудь не отзовется.

Видно было, что она готова отступить, поэтому я сказала:

– Действуй. Ты нужна этому парню.

– А ты?

– А я пойду посмотрю, кто еще нуждается в помощи, потому что я как раз умею делать сердечно-легочную реанимацию. Устраивает?

Она грустно вздохнула, но все же опустилась рядом с раненым.

– Как тебя зовут?

– Лизетт.

– Слушай, Лизетт, ты пришла сюда ради хорошего важного дела, так ведь? Орать на копов – это, конечно, прикольно, но, если ты откажешься помочь бедолаге, которого переехала машина, сможешь потом с чистой совестью сказать, что борешься за социальную справедливость? – Я хотела удостовериться, что она не уйдет.

– Ладно, – еле слышно выдавила она.

– Ладно так ладно, – отозвалась я. Пожала ей руку, торжественно посмотрела в глаза взглядом, в котором читалось «только не подведи» пополам с «ты справишься». Убедившись, что она уловила послание, захромала дальше. Колено подергивалось от боли.

Через три шага я полезла за телефоном, чтобы позвонить Маркусу, но вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась, и чья-то рука выхватила у меня телефон.

– Эй… – начала было я, и мне в бок что-то вжалось.

– Не вынуждай меня прибегать к этому, – раздался голос с той стороны. Я медленно обернулась. Там стоял высокий белый парень лет двадцати с небольшим, футболка с линялой надписью «Оккупай» под потертой джинсовой курткой, черные джинсы, армейские ботинки. В его глазах сверкала истинно полицейская злость.

– Ладно.

Он откровенно наслаждался спектаклем. Явный псих, не стоит его раздражать.

– Сюда. – Он взял меня выше локтя и повел. Я послушно захромала рядом, украдкой глядя по сторонам, высматривая по ту сторону ограды Маркуса и Энджи.

Там, куда мы пришли, с темной стороны ограды кучковались несколько парней примерно одних лет с моим психом. Они расступились, давая нам пройти. Человек по ту сторону ограды отделил одну из секций от столба и впустил нас. Через мгновение мы вошли в бронированный полицейский автобус.

Я с трудом переводила дыхание и старалась не обращать внимания на стук крови в ушах. Меня наверняка уже разыскивают адвокаты, меня окружают друзья, мое исчезновение заметят важные люди. Не говоря уже о шумных паникерах вроде Маркуса Яллоу.

Внутри автобуса горел яркий свет, но окна были закрыты плотными шторами. Видимо, тут оборудовали что-то вроде командного центра: сплошные рабочие столы во всю длину, привинченные мониторы, клавиатуры на раздвижных подставках. Таких рабочих станций штук десять, и только за тремя сидят сотрудники. Как только дверь закрылась, коп, державший меня за руку, развернул меня к стене и грубо толкнул. Я выставила руки, чтобы не упасть. Он пинком раздвинул мне ноги и, пока я не успела опомниться, проворно обыскал. Он прекрасно знал свое дело и хотел, чтобы я тоже это поняла.

Закончив, он отступил на шаг, и я осторожно обернулась. Трое за клавиатурами сидели не поднимая головы. У них на мониторах были поляризационные накладки, благодаря которым с моего угла зрения экраны казались черными. Одна из них, пожилая дама с седыми волосами стального оттенка, подстриженными на манер мамаш Среднего Запада, оторвала глаза от экрана и внимательно посмотрела на меня. Тип, который меня приволок, слинял куда-то в глубину автобуса, оставив нас двоих играть в гляделки.

– Ну здравствуй. – Голос теплый, покровительственный. Она улыбнулась не одними губами, но даже чуть-чуть глазами. – Я много о тебе слышала. Герте Нетцке передает тебе привет.

– Очень мило, – ответила я с деревянным лицом. – Скажите ей – я надеюсь, что ее сыпь скоро пройдет и не оставит шрамов на лице.

Улыбка погасла.

– Присаживайся.

Морщась от боли, я опустилась на деревянный табурет, привинченный к полу напротив незанятой рабочей станции.

Я хотела было гнуть ту же дерзкую линию – как, мол, тут у вас симпатично, хорошее местечко вы себе оборудовали, – но решила, что это ни к чему хорошему не приведет. Железная мамаша уже не пыталась играть добренькую среднезападную тетеньку, так что некоторое время мы просто глазели друг на друга. Я не имела ни малейших намерений уступать, поэтому терпеливо ждала.

– Герте просила меня поговорить о твоей роли в «КЗОФ».

– У меня нет никакой роли в «КЗОФ».

– Маша, в настоящее время у тебя нет никакой определенной роли, но это не исключает возможности получить такую роль в будущем. У нас с тобой есть опыт совместной работы.

– У нас? То есть вы работаете в «КЗОФ»?

– Я руководитель регионального отдела Северной Калифорнии.

– Весьма теплое местечко.

– Могло бы быть теплым, если бы…

– Если бы что?

Она пристально посмотрела на меня:

– Перед этой встречей наши юристы изучили твое соглашение о конфиденциальности и подтвердили, что требования о неразглашении секретной информации распространяются на период после твоего увольнения. Наказание весьма сурово.

– Могли бы просто попросить меня не болтать лишнего.

Она всмотрелась в меня еще пристальнее, а я старательно процитировала:

– Я понимаю, что не могу повторить ничего из сказанного здесь вами без серьезных юридических последствий для меня и всех, кто мне дорог.

– Вижу, ты пытаешься шутить. Но обрати внимание: наш разговор записывается и в случае, если понадобится доказать твое сознательное нарушение обязательств по сохранению конфиденциальности относительно «КЗОФ» или любой стороны данной беседы, запись будет представлена в качестве улики.

– Ну теперь я заинтригована.

Она тяжко вздохнула. У меня создалось впечатление, что игра в суровую леди понадобилась не для того, чтобы меня запугать, а просто чтобы показать, что дело серьезное и сейчас не время валять дурака. И когда я дерзила и умничала, это выбило ее из колеи, хотя бы чуть-чуть, и, значит, было тактически выгодно. И вообще приятно было до нее докопаться.

– Маша, понимаю, что ты удивишься, но мы, сотрудники «КЗОФ», не меньше тебя ужаснулись, когда «ЗИЗ» атаковал американцев неизбирательно примененным и противозаконным кибероружием. Мы неизменно действуем строго в рамках закона и требуем, чтобы условия каждого нашего контракта соответствовали этой позиции.

Вздыхать я не стала, но она и без того догадалась, что я об этом думаю.

– Как тебе известно, мы работаем на международных площадках, где требования законов сильно различаются. На каждой территории мы строго придерживаемся местного законодательства.

– Выходит, если в словстакийской конституции записано, что власти имеют право убивать любого, кто ими недоволен, то вы ни в коем случае не станете нарушать этот строгий закон?

– Повторяю: где бы мы ни работали, мы соблюдаем местные законы. Перед нами не стоит задача экспортировать американские законы во все уголки планеты; в странах, где разрешены, например, легкие наркотики или проституция, мы не пытаемся этому помешать. В Великобритании мы помогаем бороться с клеветой, в Таиланде защищаем короля от оскорблений величества, в Америке соблюдаем Билль о правах.

– А в Словстакии?..

– В Словстакии мы поступаем как словстакийцы. – Она слегка нахмурилась, словно я сморозила глупость. – Разумеется.

Этому разговору конца и края не будет. Меняю тему:

– Вы упоминали «ЗИЗ»?

– «ЗИЗ», в отличие от нас, не следит за строгим соблюдением законодательства. Мы считаем, что во имя американских интересов силы правопорядка должны работать с компаниями наподобие «КЗОФ», а не со структурами вроде «ЗИЗ».

– «КЗОФ», «ЗИЗ»… Да что у вас за названия такие?

Она одарила меня едва заметной улыбкой:

– Мы пользовались услугами одного и того же брендингового агентства, и они не сообщали нам о конфликте интересов, пока мы не напечатали все визитные карточки и не подготовили вывески. Мы больше не прибегаем к услугам этого агентства.

– Правильное решение.

– Маша, у нас не так много времени. Мы понимаем, что вскоре дела пойдут очень плохо. – Она кивком указала на затемненное окно автобуса. – Там, снаружи. – Пауза. – Где твои друзья.

Черт.

– Ладно, выкладывайте.

– Как тебе известно, «ЗИЗ» претендует на заключение гораздо более крупного контракта, предусматривающего оказание городу Сан-Франциско услуг по безопасности, сбору данных и прогностической аналитике. Но одна из бывших сотрудниц «КЗОФ», – она кивком указала на меня, – подловила их на нечистоплотных действиях в Окленде, действиях, которые могут помещать заключению контракта. Они паникуют, потому что погрязли в долгах, а «Ин-Кью-Тел» уже не стремится финансировать их столь же щедро, как раньше. Это не казалось большой проблемой, пока они были уверены, что вот-вот подпишут крупный контракт с полицией Сан-Франциско. После подписания контракта кредиторы выстроятся в очередь, чтобы ссудить их деньгами. Но ты поставила под угрозу весь их план. Они решили, что смогут купить твое молчание, и ради этого посадили твою подругу за решетку. Но дела пошли не по их плану, и они запаниковали. Для них речь идет о жизни и смерти – если они не заключат контракт с сан-францисской полицией, то потеряют все.

До меня начало доходить.

– Если они упустят сан-францисский контракт, то разорятся, и тогда Окленд и Сан-Франциско достанутся вам на блюдечке.

Ее взгляд стал ледяным. Ну как меня угораздило разглядеть в ней материнские нотки? Она похожа на Кэрри Джонстон, только лучше владеет лицом. Эта дама, Кэрри, Ильза – что это? Чистое совпадение? Или в этой отрасли наверх пробиваются только женщины, заряженные токсичной маскулинностью? И если я останусь в деле, такая же судьба ждет и меня?

– Маша, скажу прямо. В Словстакии ты вела себя безрассудно, и Герте оказала тебе огромную услугу, разрешив покинуть компанию на приемлемых для тебя условиях. В «КЗОФ» тебя считают человеком неуправляемым и опасным. Но у «КЗОФ» есть свои методы работы с такими людьми: мы предпочитаем привлекать их к работе в качестве подрядчиков для решения конкретных задач. Соглашение очень выгодное, основанное на равноправии сторон; ты сама сможешь выбирать сферу деятельности. Мы искренне считаем такой договор очень полезным для нас, для тебя и для Америки.

Я фыркнула очень тихо, но так, чтобы моя собеседница услышала.

Она покачала головой:

– Американские полицейские управления нуждаются в прогностической аналитике. Кто-то должен этим заниматься. Например, компания вроде «ЗИЗ». Они будут действовать самым простым способом: по принципу черного ящика объявят виноватыми случайных чернокожих или цветных на основании того, что в бедных кварталах преступность выше, а значит, и преступников больше. И поскольку никто не слушает жалобы чернокожих и цветных на то, что полиция относится к ним предвзято, то никто и не задумается, виновны ли попавшие под раздачу чернокожие и цветные. Значит, можно объявить, что метод действует. Ведь каждый преступник неизменно заявляет: «Я тут ни при чем». Но «КЗОФ» выше этого. Наша технология лучше, и ты это прекрасно знаешь. Ведь ты сама помогала ее разрабатывать и поддерживать. Когда наши аналитики дают прогноз, мы проверяем, сбылся ли он; если нет, модифицируем наши модели. В этом разница между «ЗИЗ» и «КЗОФ»; нам важна правильность нашей работы, а они хотят лишь заключить еще один контракт.

– Значит, я должна вам каким-то образом помогать, – я, кажется, догадывалась, каким именно, – потому что вы шпионы, каких заслуживает Америка, не то что та шваль, с которой вы столкнулись в вестибюле вашего брендингового агентства.

– Да. – Ее взгляд не дрогнул.

– И чего вы от меня хотите?

Она на миг обернулась к экрану.

– Через десять минут вон там, – она указала за окно автобуса, – случится страшная катастрофа.

– Что за катастрофа?

– Помнишь, что было в Словстакии? Ночь взбесившихся машин?

– Не забывала ни на мгновение.

– Так вот, это еще цветочки. Все, что было до сих пор, всего лишь разминка, проверка управляемости. А теперь они достигли желаемого мастерства и готовы его применить. По итогам событий в Блтце они сделали выводы и теперь будут действовать с хирургической точностью.

Перевод: «ЗИЗ» предоставил правительству Словстакии инструменты для атаки на собственных граждан, и этими же инструментами вчера управлялись машины-убийцы в Окленде. А теперь они готовы пойти на страшное преступление.

– Я не знаю, как вас зовут.

– Не знаешь.

– Не знаю, на кого вы работаете – на «КЗОФ» или на каких-то самозванцев, арендовавших автобус. Вы не первый на свете социальный инженер с богатым реквизитом.

Она кивнула.

– Да, не первый, однако ставки высоки. У нас осталось всего восемь минут, поэтому я подключу к разговору нашу общую знакомую. – Она развернула ноутбук экраном ко мне, и я увидела Ильзу. Та сидела в гостиничном номере, за спиной виднелась кровать, сквозь жалюзи просачивался дневной свет какого-то далекого города.

– Здравствуй, Маша. – Она немигающим взглядом смотрела в камеру.

– Не обижайтесь, но я бы попросила вас сделать что-нибудь такое, что сложно подделать на компьютере.

Она скривилась:

– Что ты предлагаешь?

– Какие-либо интенсивные движения.

– Мне потанцевать, что ли. – Тон был не вопросительным.

– Годится.

Она встала, открыла бумажник, извлекла немецкие водительские права и поднесла их к камере.

– Это может быть макрос.

Она горестно вздохнула:

– Маша, твоя подруга Кристина живет на улице Недбалова в доме триста один. Ты вложила четыреста одну тысячу долларов в фонд Vanguard Target Retirement 2060. Твой словстакийский номер телефона 13–256–278–887. «КЗОФ» платил по четыреста долларов в неделю за твое виски «Буллейт Рай» из мини-бара.

Я захлопала глазами:

– Герте, чем я могу вам помочь?

– Маша, через шесть минут произойдут страшные события. Их организует «ЗИЗ», и под предлогом этих событий руководство «ЗИЗ» намеревается убедить власти Сан-Франциско в том, что они совершат большую ошибку, если не заключат с «ЗИЗ» контракт по обеспечению безопасности. А в придачу убедить власти Окленда, что у них есть более важные дела, нежели обвинять тех, кто с излишним усердием внедрял в радиомодули вредоносные закладки.

Я поперхнулась. Где-то, на одной из полочек, которую я заперла на ключ и спрятала поглубже, стояли треск и грохот. Там, снаружи, остались люди, которых я знаю. И незнакомцы тоже. Те, кто мне дорог, и просто люди.

– Еще раз: чем я могу вам помочь?

– Полагаю, вы уже обсудили характер возможного сотрудничества. Если ты от имени «КЗОФ» расскажешь подробности своих находок полиции Сан-Франциско и, воз- можно, прокурорам Сан-Франциско и Окленда, то, вероятно, наше предложение о том, что им следует сменить подрядчика, прозвучит более убедительно. На кону стоит очень большая сумма; компания, предоставляющая Сан-Франциско и Окленду услуги по прогностическому анализу и соответствующим мерам безопасности, получит огромное преимущество в других городах США и за рубежом. Кстати, у нас осталось пять минут.

Я запихнула паническую волну на другую полочку:

– Пять минут. А если я соглашусь, вы сможете остановить атаку?

Она обожгла взглядом камеру:

– Маша, инструменты, с помощью которых они управляют беспилотными машинами, были разработаны подрядчиком «КЗОФ», который позже перешел работать в «ЗИЗ». У нас есть широкий набор средств противодействия, которые мы еще не использовали в полевых условиях, но в высокой степени уверены в их эффективности.

– И если я не соглашусь помочь, вы их не примените?

– Без тебя мы не сможем легко осуществить атаки на «ЗИЗ». Так что, возможно, нам придется допустить некоторое ухудшение ситуации, прежде чем перейти к ее улучшению. Если ты откажешься помогать нам, то мы будем вынуждены искать другой подход к демонстрации неспособности «ЗИЗ» выполнять заявляемую работу.

– А вы не можете просто развернуть ваши средства противодействия и потом объявить, что предотвратили массовую резню?

Ее глаза метнулись в другой угол экрана.

– Возможно, у нас меньше времени, чем мы предполагаем.

«Или же ты пытаешься на меня надавить». У меня взмокли ладони, по спине поползла противная струйка пота. Но я не поежилась.

«В чем минусы?» В том, что Маркус и Таниша сочтут меня продажной шкурой. Ну и пусть. Они и так считают меня продажной шкурой, а я их – бестолковыми хиппи. Что бы я ни сделала, это не изменится. И ведь правда, Ильза – это не Кэрри Джонстон, а «КЗОФ» не «ЗИЗ». Но в Блтце остались лежать люди, погибшие под колесами машин, заряженных программами, которые разработал «КЗОФ», а «ЗИЗ» украл и выпустил на свободу в Окленде.

Какое мне дело до того, как будет называться секретный поставщик кибероружия, продающий моему родному городу инструменты для массовой слежки? Таниша сказала бы, что все они насквозь прогнили. Маркус назвал бы их всех врагами. А я работала и на ту, и на другую компанию, знаю их лучше, чем мои друзья. Это не логовища суперзлодеев, а обычные просторные офисы, где неуклюжие ботаники допиливают до совершенства шероховатые коды, разрекламированные отделом маркетинга. Они Дилберты, а не Доктор Зло.

К тому же Маркус не сможет осудить меня, если по моей вине погибнет.

– Я согласна.

Ильза оборвала трансляцию, и седовласая дама один раз щелкнула мышкой.

– Мы с тобой свяжемся, – бросила она и указала на дверь. Я вышла из автобуса. Дуболом, забравший мой телефон, ждал снаружи и вернул его без единого слова. Прикольно будет работать бок о бок с ним.

* * *

Я стояла с наружной стороны ограды. По другую сторону находилась Таниша и, возможно, ассистентка, которой за представление наших интересов было уплачено немало моих денег. Здесь же, с этой стороны, в большом количестве толпились копы, ждал мой новый, он же старый, работодатель и где-то бродили Маркус и Энджи.

Меня вдруг охватило острое желание уйти домой. Вызвать такси, дать мамин адрес, достать из магнитного ящичка на задней стене запасной ключ, проскользнуть в свою старую добрую комнату и оставить за порогом всех беспокойных друзей, с которыми я зачем-то связалась. Заблокировать их номера, уничтожить письма, купить фирмочку, зарегистрированную где-нибудь в Делавэре, и получать в «КЗОФ» круглые суммы за консультативные услуги.

Невыспавшаяся, избитая, издерганная пережитыми ужасами, с больным коленом, я еле волочила ноги.

Я побрела прочь от автобуса и полицейских рядов. Демонстранты, вырвавшиеся из котла, толпились ярдах в ста. Некоторых выхватывали из темноты лучи полицейских прожекторов на вышках, другие тонули во мраке. Там, где недавно в ограду врезались машины, бурлила работа, сновали медики с носилками и копы, мигали кареты скорой помощи. Хаос, кругом хаос, и как же я от него далека.

Ночную тьму разорвал оглушительный хор клаксонов. Он ударил по натянутым нервам толпы. Все – и демонстранты, и полицейские – обернулись и вздрогнули. На нас катился целый поток машин: городские микроавтобусы, маленькие электрические такси, огромные коммунальные грузовики. Они шли плотным строем, которого можно достичь, только если управлять всей сетью беспилотных автомобилей – каждая машина отделялась от другой узким просветом ровно в три дюйма. Они мчались по улице прямо на нас, люди бросились врассыпную, налетая друг на друга; самые глупые или самые храбрые копы достали пистолеты и принялись палить по моторам, еще сильнее разгоняя панику, и вдруг…

…машины затормозили.

Шорох шин по асфальту и рев моторов были не такими громкими, как при авариях, но почему-то действовали на нервы гораздо сильнее. В этом реве каждый современный человек слышал «Прочь с дороги!». Ведь даже при том, что эти машины маневрировали в тесном строю, у них у всех была разная степень износа протекторов и тормозных колодок, поэтому, когда все тормоза дружно сработали, ровный строй превратился в хаотичную мешанину, и, судя по скрежету, некоторые машины, сообразив, что вот-вот разобьются, попытались дать задний ход; измученные коробки передач издавали звук, больше похожий на зловещий вой.

Я спасла свой город. Никто об этом не знал, а если бы узнали, то меня бы возненавидели, но я спасла их от массовой бойни, тщательно спланированной с расчетом на то, чтобы парализовать разум бессильным ужасом, и тогда люди будут готовы заплатить сколько угодно любому, кто пообещает им избавление. Я спасла их из лап бесшабашных, не признающих закона ковбоев «ЗИЗ» и передала в холодные, рациональные руки Волчицы Ильзы и зрелых, рассудительных педантов «КЗОФ». Я, наверно, могла бы даже вывести «ЗИЗ» из дела, или, выражаясь словами Кэрри Джонстон, «нейтрализовать» их как угрозу.

Этой ночью я поработала на славу. С Танишей все будет хорошо, особенно теперь, когда наша высокооплачиваемая адвокатесса могла ездить по городу без риска погибнуть под колесами машин-камикадзе. Я заглянула в бумажник. Там еще осталась толстая пачка долларов, не менее толстая пачка евро и тоненькие платиновые кредитки.

К черту весь этот шум. Пойду в «Никко», закажу суши в номер, вылью все бутылочки из мини-бара в ведро со льдом и залпом проглочу.