Через двадцать пять минут я вышла на улицу. Надо будет купить новый телефон (этому, побывавшему в руках у полицейских, больше нельзя доверять), но первым делом я, не удержавшись, включила его и стала листать сообщения. Копы наверняка уже все скачали, так почему же я должна оставаться единственной, кто их не читал?

Большая часть, разумеется, от Маркуса. Постоянный поток обновлений о попытках вызволить меня. Неэффективных (потому что он ничего в этом не понимал), бесполезных (потому что при аресте у тебя отбирают телефон) и, мало того, опасных (потому что он выдал копам все свои стратегические замыслы, и теперь ему не дадут даже приступить к делу).

И естественно, он хотел поговорить со мной.

Я понятия не имела, где нахожусь. За спиной громадным монстром высилось здание, из которого я только что вышла. Узкие окна-щелочки, словно бойницы, сквозь которые защитники крепости отстреливаются из лука. Над дверями вывеска: «Центр временного задержания имени Гленна И. Дайера». Оно показалось знакомым – когда я была маленькой, тут произошла то ли голодовка, то ли что-то еще.

Придется снова включить телефон, заглянуть в карты. Что-то я слишком часто пользуюсь гаджетом, которому нельзя доверять. Но копы и «ЗИЗ» только что выставили меня за дверь, так что по-любому знают, где я нахожусь. Оказывается, до ближайшего метро всего несколько минут ходьбы. Моя поездка в зизовском фургоне была гораздо короче, чем мне казалось.

Теперь, конечно, надо еще раз воспользоваться телефоном. Чтобы позвонить Маркусу Яллоу. Для идеальной маскировки люди должны быть в идеальном состоянии. А я усталая, несчастная, замученная совестью. Мое состояние отнюдь не идеально.

– Полагаю, нас записывают, – сказала я вместо «алло».

– А. Ну да. Конечно. Ты как? Ты где?

– Встречай меня на метро «Фрутвейл». – И дала отбой. Не стала ему говорить, что мне очень плохо. Сунула было телефон в карман куртки, но передумала. Пока он работает, будет соблазн его использовать. Я вспомнила Одиссея и что есть силы шарахнула девайс об угол водосточной трубы, торчавшей из стены какого-то офисного здания. Через два удара сквозь разбитый экран показалась материнская плата, а еще через три материнка раскололась на куски.

Я еще раз подумала об Одиссее, стряхнула осколки стекла и сунула разбитый телефон в задний карман. Обычно я никогда ничего туда не кладу, а в ситуации, которую я пытаюсь создать, сидеть на разбитом телефоне – самое полезное занятие.

Одиссей был одним из первых хакеров. Обычные древнегреческие герои, проходя через населенные сиренами воды, соблюдали протокол оперативной маскировки: заливали себе уши воском, создавая файервол, непроницаемый для акустических инфильтрационных атак, и сирены своим сладкозвучным пением уже не могли заманить путешественников в губительную пучину.

Но Одиссей желал услышать пение сирен, остаться в живых и рассказать о впечатлениях своим спутникам. Он придумал хитрый трюк: велел привязать себя к мачте, чтобы, несмотря ни на какие соблазны, не прыгнуть в море.

У экономистов это называется «пакт Одиссея» – договор, который ваше сильное сегодняшнее «я» заключает с вами завтрашним, гораздо более слабым. Например, когда вы, сев на диету, выбрасываете из дома все печенье или, направляясь в бар, берете с собой денег ровно на три пива. Или приезжаете на Burning Man с намерением совершить очень опасный поступок и там, приняв обычную дозу, оставляете всю кислоту в лагере, чтобы, когда начнет забирать, вы не поддались искушению и не слопали весь остаток с целью понять, высоко ли сможете вознестись.

Пакт Одиссея – не признание слабости, а олицетворение силы, способ обратить себя сильного против себя слабого. Смогу ли я устоять перед искушением и не пользоваться взломанным телефоном? Разумеется. Ради этого я расколочу его вдребезги.

Лишившись телефона, я поневоле застряла на верхней площадке эскалатора на «Фрутвейле», стараясь не выделяться из толпы сетевых зомби, неотрывно пялящихся в светящийся прямоугольник экрана. Уселась на скамейку, вытянула ноги, уставилась на ботинки – такие позы, решительно никому не интересные, характерны для людей, привычных к долгому бесцельному сидению, например безработных или, вполне возможно, попрошаек. С попрошайками никто не хочет разговаривать. Пялясь на ботинки, я украдкой поглядывала на эскалатор, чтобы вовремя заметить Маркуса и его девчонку. По прибытии они наверняка попробуют мне позвонить и, возможно, будут ждать у турникетов. Надеюсь, у них хватит смекалки заглянуть наверх, когда не застанут меня внизу.

Надежда не оправдалась. Я нашла их возле турникетов. Они сказали, что ждут меня целую вечность, то есть довольно долго. Вполне могли бы пораскинуть мозгами и сообразить, что я могу ждать их там, где одинокая стоящая фигура не будет привлекать внимания.

Маркус и Энджи были взмыленные и взъерошенные. Они несколько часов кряду названивали своим знакомым юристам и активистам, умоляя вызволить меня из-за решетки, что было очень мило с их стороны, хоть в итоге я и высвободилась сама.

– Пойдемте прогуляемся, – предложила я. – Ваши телефоны создают резервные копии?

– Ко мне на ноутбук, – ответил Маркус. – Не доверяю облакам.

– Разумно. А у тебя, Энджи? – Даже не помню, когда я в последний раз называла ее по имени.

– Да, ко мне на компьютер.

– Там нет ничего невосстановимого? Например, если вы их потеряете?

Они сурово посмотрели на меня.

– Эти телефоны – они вам очень нравятся или дороги как память?

До Энджи начало доходить.

– Ты хочешь, чтобы мы их выбросили?

– Типа того. – Я достала свою разбитую трубу.

Маркус ужаснулся и развеселился. Энджи улыбнулась ему:

– Как в ту ночь, когда мы познакомились, помнишь? На вечеринке по обмену ключами в Норт-Бич. Ты потом разбил свой ноутбук и утопил его в морской воде.

Прекрасно. Что тут скажешь, если Маркус начал колошматить технику за много лет до того, как это пришло в голову мне. И вечеринка по обмену ключами – крутейшее место для первого свидания.

В нише между двумя зданиями я приглядела пожарную колонку, подвела их к ней. Мы встали полукругом, будто, например, курим травку, а не разбиваем телефоны. Первым за дело взялся Маркус. Три мощных удара – и материнская плата раскололась. Энджи достигла того же результата за два удара и пошутила – мол, дают себя знать давние занятия боксом.

Для своих попыток вызволить меня и Танишу они, разумеется, использовали в качестве оперативной базы Оклендский хакерский клуб. Когда Маркус предложил снова пойти туда, я еле удержалась от горестного вздоха. Мы разрабатывали дерзкий и опасный план, не хватало только отбиваться от любопытных незнакомцев, норовящих предложить свою помощь. Но если бы даже у меня был ключ от квартиры Таниши, пойти туда мы уж точно не могли.

Мы направились в отель. Выбор пал на «Экстендед Стей Америка» – дешевое местечко по дороге в Оклендский аэропорт. Клерк за стойкой регистрации и глазом не моргнул, когда я рассказала, что у нас задержали рейс, мы перебронировали билеты на следующий день и хотим арендовать самый маленький и скромный номер в качестве оперативной базы, чтобы убить время. Как и положено хорошо выдуманной лжи, здесь содержалась одна важная истина: нам действительно была нужна база.

– Будем исходить из предположения, что Кэрри Джонстон знает, что мы собрались все вместе, но понятия не имеет, чем мы заняты.

Маркус и Энджи переглянулись. Я знала, что Маркус питает условно-рефлекторный ужас перед Кэрри Джонстон, который выработался в годы впечатлительной юности, когда она подвергала его «стрессовым допросам».

Пока Маркус пытался совладать с собой, вопрос задала Энджи:

– Почему ты так предполагаешь?

– «ЗИЗ» – это технологическая инфраструктура оклендской полиции. У полиции есть видеокамеры, а «ЗИЗ» разработал методы распознавания лиц. Мы не предприняли никаких мер, которые помешали бы им распознать нас, поэтому велика вероятность, что по дороге сюда мы попали на экраны видеокамер и хотя бы кого-то из нас сфотографировали, передали операторам, довели до сведения Кэрри Джонстон и установили личность. Но я постаралась проложить маршрут так, чтобы на пути из метро «Колизеум» мы не попали ни на одну из городских камер. Думаю, полиция может получить доступ к видеосъемкам из магазинов и других частных источников только по решению суда и не в режиме реального времени. Так что они знают, что мы вышли из метро на ближайшей к аэропорту станции, и больше не знают ничего.

– Однако они понимают, что в аэропорту нас нет, так? – сказала Энджи.

– Откуда им это знать?

– Там очень много камер. Будь мы там, они бы нас увидели, а раз не видят, значит, нас там нет.

– Не поспорить. Но есть и третья возможность: мы прошли через Оклендский аэропорт и не попали на камеры.

Энджи вопросительно склонила голову набок, но Маркус (конечно же) подхватил мою мысль.

– Состязательное возмущение, – сказал он (конечно же) с понимающим видом. И конечно, его догадка была верна только наполовину: он наверняка слышал о моем гриме, отражающем инфракрасные лучи, но, к сожалению, мой единственный поставщик находился по другую сторону Атлантического океана.

– Зеркальный макияж нынче очень моден.

– Понимаю, вы друг перед другом выпендриваетесь, – сказала Энджи. – Но я отчасти знаю, о чем идет речь. Давайте попробую рассказать, а если что, вы меня поправите. – И выразительно посмотрела на нас. – Машинное обучение – это просто разновидность статистики. Вы скармливаете компьютеру большую подборку лиц и присваиваете им ярлыки, потом просите компьютер произвести вычисления и установить связь между ними. Так получается модель. Вы проверяете модель, скармливая ей новые лица, и просите высказать предположения, например: «Это снимок того же самого человека, который изображен анфас вот на этой картинке» или «Это снимок Энджи Карвелли, с которой я уже познакомился в процессе обучения».

Маркус смотрел на нее с гордостью, и это выглядело немного унизительно.

– Если модель способна высказать точные догадки, мы называем ее надежной и оформляем в конечный продукт. Но мы проверили ее только на лицах, которые никто не пытался скрыть. Эту защитную систему ни разу не тестировали на ее врагах. Может быть, она распознает врагов, а может, нет. Вероятнее всего, она с этим не справится, так? Потому что замок, который никто не пытался взломать, так и останется невскрытым, и мы не поймем, работает он или нет. Все дело в том, что в этих системах используются статистические сопоставления: если я вижу, что деталь, которую я считаю глазами, находится в таком-то соотношении с деталью, которую я считаю носом, то, значит, лицо видно мне под таким-то и таким-то углом. Я корректирую изображение лица, видимого под углом, и вычисляю соотношение этих деталей, а также всех остальных, какие вижу на лице. Как-то вот так. Но все эти вычисления очень ненадежны, верно? Потому что для распознавания лица под разными углами компьютер выбирает не те детали, которые трудно спутать. Он выбирает те, которые легко заметить. И эти хорошо заметные маркеры вполне могут быть распознаны неверно. Например, вы можете надеть очки или даже наложить яркий макияж, и системы распознавания дадут сбой, потому что их учили только распознавать людей, которые не пытаются их обмануть, – тех, кто не является «врагом» и не пытается исказить свою внешность различными изменениями. Так?

Мы с Маркусом одновременно кивнули. Совпадение вышло так себе.

– Если правильно сыграть на этом, наша злодейка решит, что мы поехали в аэропорт, но изменили внешность и скрылись от камер. Никто не в состоянии просмотреть все записи со всех камер в аэропорту и, раз уж на то пошло, даже в вагоне метро. Метод действует, только если вы доверите просмотр программным средствам, а они способны реально вести наблюдение, только применяя методы, которые нелегко обмануть. Верно?

Маркус пожал плечами:

– Не знаю. Они постоянно меняют модель так, чтобы ее стало трудно обмануть. Но для этого они должны предусмотреть все способы обмана. А нам не нужны все способы, достаточно придумать один, но такой, которого они не предусмотрели.

Я решила вернуть их с небес на землю:

– Однако мы понятия не имеем, какой моделью они пользуются и какие контрмеры могут ее обмануть.

– Но Кэрри Джонстон-то этого не знает, – возразил Маркус. – И некоторые идеи у нас все-таки есть. Нам известны имена тех, кто работает в «ЗИЗ», потому что они регулярно обновляют свои профили в LinkedIn. Там мы можем прочитать статьи, которые они публиковали, прежде чем кануть в шпионскую бездну, и сделаем обоснованные догадки.

– Если твои догадки окажутся неверными, нас всех арестуют.

Энджи выразительно сверкнула глазами:

– Ребят, Таниша за решеткой. Как мы понимаем, Кэрри Джонстон собирается держать ее там, пока не заключит нужный ей договор. И Маша сейчас на свободе только потому, что Джонстон уверена: ради больших денег она выполнит все, что ей велено. Но Маша говорит, что хочет вытащить Танишу, даже если ради этого придется порвать с Кэрри Джонстон – жестокой преступницей и дрянью. Кэрри Джонстон наверняка следит за Машей, и, если она догадается, что Маша не собирается держать слово, оклендская полиция схватит нас в мгновение ока. Вам сейчас очень сильно надо выяснять, кто из вас двоих тут самый продвинутый?

Маркус виновато взглянул на нее:

– Прости, крошка, ты права.

– Ты забыл упомянуть, что Кэрри Джонстон планирует вплотную заняться друзьями Таниши. Чисто в рекламных целях она превратит их жизнь в ад, только чтобы показать сан-францисской полиции, как эффективно работают ее программы.

– Да, об этом я не подумал.

– И думаю, Таниша нас не простит, если мы вытащим ее, но ничего не сделаем ради ее друзей. Так что в наших планах надо учитывать и их тоже.

Энджи покачала головой:

– Когда люди борются за правое дело, ты не сможешь ничего сделать ради них. Если у тебя хватит сил и если они тебе разрешат, ты можешь что-нибудь сделать вместе с ними.

– Да, конечно. Но на самом деле мы ничего не сможем сделать вместе с ними, пока Таниша не выйдет на свободу, не познакомит нас с ними и не решит, чем именно мы можем им помочь.

– Гм, я-то их как раз знаю, – сказал Маркус. – Не раз ходил с ними на демонстрации. У них есть собственная криптопартия, и я, посмотрев их обучающие ролики, узнал, как организовать такую же.

Маркус ужасно предсказуем. Так я и знала, что он, хлопая глазами, будет хвостиком таскаться на мероприятия Альянса. Но все равно новость хорошая. Если они поняли, что для защиты своих линий связи надо что-то делать, это уже огромный шаг к успеху. Бороться с безразличием гораздо труднее, чем с обычным незнанием. Учебные материалы у криптопартии довольно хороши, но все равно отстали на целое поколение от тех программ, которые «ЗИЗ» впаривает оклендской полиции.

– А что говорят те юристы, которых ты хотел привлечь для нашего с Танишей освобождения?

Маркус покачал головой:

– Ни один из них не ответил. Один человек в Фонде электронных рубежей говорил, что их адвокаты могут по рекомендации вести уголовные дела. Я ему писал раз шесть, но он так и не отозвался.

– А почему бы просто не позвонить лучшему в городе адвокату по уголовным делам и не нанять его?

Он удивленно отпрянул.

– Мы бы, конечно, смогли, будь у нас куча денег и знай мы такого юриста.

– Куча денег у меня есть, – отрезала я. – Иди разыскивай этого адвоката.

* * *

Энджи, послушавшись совета Маркуса, принялась отыскивать на LinkedIn профили нынешних сотрудников «ЗИЗ» и читать все их исследовательские статьи о машинном обучении. Оказалось, что среди них можно выделить две основные группы: трое были выходцами из небольшой компании по распознаванию лиц, приобретенной «ЗИЗ», а другая группа, побольше, состояла из ученых, занимавшихся машинным обучением в целом. Когда-то они основали компанию «Ин-Кью-Тел», инвестиционное подразделение ЦРУ. Соинвестором была «ЗИЗ», и, судя по послужному списку этих ребят, корпорация фактически владела их компанией.

По мере расширения круга поисков и списка статей стало ясно, что обе эти группы давно и плотно занимаются распознаванием лиц. Все они вышли из лаборатории в Стэнфорде, где учились у одного и того же профессора. И да, созданные ими модели были теоретически уязвимы перед некоторыми видами состязательных возмущений. В сети нашелся даже шаблон, куда можно было загрузить фотографию своих очков, и он выдавал рисунок, который вы могли распечатать и наклеить на оправу. Тогда, опять же теоретически, алгоритм распознавания может сбиться. Точнее, он даже не поймет, что на снимке человеческое лицо. Решит, что перед ним авокадо, или вертолет, или пулемет, или птица порг с планеты Ак-То – выбирайте на свой вкус.

– Надо прикинуться авокадо, – заявила Энджи на полном серьезе. – Если видеокамера заметит на улице вертолет или пулемет, она может передать информацию человеку-оператору.

Разумеется, у Маркуса были две параноидные флешки, шифровавшие свои данные в раздел, который надо было отпирать, вводя пароль на крошечной цифровой клавиатуре на корпусе флешки; пара шикарных USB‐фильтров на двух мини-процессорах Raspberry Pi отслеживали весь входящий и исходящий трафик и блокировали все, в чем подозревали USB‐атаку. И разумеется, он собрал их сам в хакерском клубе с помощью паяльника из собственноручно добытых деталей. Да, маскировка на высоте. Да, о таких вещах надо позаботиться до того, как грянет гром. Но до чего же это напоминало мальчишеские романы про шпионов.

Энджи скачала для меня PDF‐файл с обманным узором, записала его на флешку, я взяла этот громоздкий гаджет и спустилась в бизнес-центр отеля. Вставила флешку в кишащий вирусами общественный компьютер. Ощущала себя так, будто пью из немытой жестяной кружки, прикованной цепью к городской водокачке в разгар эпидемии Эболы. Однако мы приняли все возможные меры предосторожности. Я распечатала рисунок, на стойке регистрации попросила швейный набор с дешевыми складными ножницами, купила за наличные жевательную резинку без сахара.

Через десять минут я наклеила на солнечные очки бумагу с абстрактным компьютерным узором, запихала за щеки комки жвачки, чтобы изменить линию челюсти. Попросила гостиничного портье вызвать мне такси, скользнула на заднее сиденье, отвернув лицо и опустив голову, и поехала в магазин электроники. Купила за наличные шесть телефонов, остановив выбор на недавно выпущенных моделях «Нокиа», выложенных продавцом на стеллажах в конце прохода. Поскольку телефоны лежали в открытом доступе, я могла наблюдать весь процесс их передачи со стеллажа на кассу и затем мне в пользование. По дороге заметила еще один непримечательный аэропортовский отель, оттуда заказала такси в аэропорт. Проверив, крепко ли сидят маскировочные очки, подошла к терминалу, приложила запасную кредитку к торговому автомату и купила шесть предоплаченных сим-карт. Потом села в другое такси и покатила обратно в «Экстендед Стей».

В общей сложности вся поездка заняла у меня минут тридцать, не больше, но, вернувшись на нашу базу, я ее не узнала. Кровать была сдвинута в угол, они где-то раздобыли несколько стульев, и кому-то в голову пришла светлая мысль использовать зеркало как доску для записей легко стираемым маркером. Оно уже было исчерчено заметками и планами, которые четко делились на две категории: ЮРИСТЫ и СВЯЗЬ.

В колонке ЮРИСТЫ значилось четыре имени, помеченных галочками и звездочками. Энджи поймала мой взгляд:

– Галочки – это юристы, которых нам рекомендовали; звездочки – те, кто подтвердил свою готовность участвовать.

– А я решила проблему со связью. – Я вытрясла из сумки телефоны. – Маркус, можешь распаковать их все и зарядить? Вот симки.

Я разулась и сняла солнечные очки:

– Это хорошие юристы?

Энджи кивнула:

– Вот этот уже двадцать лет отмазывает преступников из высшего общества. Помните того миллиардерского сынка, который по пьяной лавочке разогнался до двухсот восьмидесяти и задавил шестерых миллионерских детей? Он его и защищал.

– Похоже, он просто чародей.

– Чародей высшего уровня. И он согласен поговорить с нами, если у нас найдутся деньги.

На прошлой работе мне хорошо платили. Но я там уже не работаю и, хотя умею экономить, к числу скряг, которые ходят в мешковине и берегут каждый пенни, я не отношусь.

В банках по всему миру у меня лежат большие деньги, но все же не безумно большие. А адвокат такого калибра проглотит мои сбережения в один присест и даже не заметит, и ни один краудфандинг, ни одна касса взаимопомощи на свете не наскребет достаточно денег для оплаты его услуг.

Готова ли я все потерять ради освобождения Таниши?

– Не помешало бы с ним поговорить. Каковы его условия?

– Я раздобыла номер его секретаря, и для нас забронировали время… – Энджи глянула на телефон. – Через сорок пять минут.

– Отлично. План Б?

– Вот эта дама. Десять лет выступала в судах на стороне Союза борьбы за гражданские права и теперь занимается частной практикой. Она готова работать безвозмездно. Я не стала говорить, что, возможно, у нас найдутся деньги.

– Разумно. – Я обвела взглядом комнату. Маркус деловито возился с телефонами. Добраться бы до компьютера.

– Можно я возьму твой ноутбук?

Энджи нахмурилась. Я ее прекрасно понимаю. Отдавать кому-то свой ноутбук – все равно что носить чужое нижнее белье.

– Если сделаешь мне загружаемый образ «тейлс», загружусь с флешки.

– У меня есть. – Энджи покопалась в рюкзаке, выудила крошечную флешку, вставила ее в фильтр Маркуса и потом в свой ноутбук, включила и передала мне. На миг я восхитилась ее паранойей: это ее собственный ноут и ее собственная флешка, и тем не менее она принимает противовирусные меры. Она пойдет гораздо дальше, чем я полагала.

Я загрузилась и подключилась к гостиничной сети. Каждый полученный из нее бит направлялся через Тор, и машина не станет регистрировать мои нажатия клавиш, переданный или полученный трафик.

Если…

Если Энджи не работает на противника и не подсунула мне зараженный ноут с кривой версией «тейлса». Если кто-нибудь не заполучил украдкой физический доступ к ее ноуту и не поставил на него клавиатурный перехватчик или другую вредоносную программу. Если в самом «тейлсе» нет дыры, о которой знают все злоумышленники, но не знают разработчики программы.

Слишком много «если». Я глубоко вздохнула и вошла в свою электронную почту. Кэрри Джонстон наверняка свяжется со мной именно по этому каналу, и мне ради собственной безопасности надо знать, где она находится. А еще в почте надо сменить все пароли, например, в интернет-банках, чтобы входить туда без доступа к моему ноутбуку и всем его зашифрованным данным. А еще только так я смогу запустить спящую в облаке «Амазона» виртуальную машину, ту самую, которая служит резервной копией моего ноута на случай покупки следующего.

И, как выяснилось, именно в почте я получила вести от Кристины.

> Дорогая Маша…

Так начиналось письмо. Оно было не зашифровано, а это значит, что она либо ослабила бдительность, либо потеряла контроль над своим ноутбуком, телефоном и ключами. Последняя версия вероятнее. У меня уже выработалось чутье на моменты, когда пора сунуть свой ноут в измельчитель, а Кристину никак нельзя назвать легкомысленной.

> Как твои дела? Я часто думаю о тебе, пытаюсь понять, почему ты велела мне бросить все и прятаться.

> Меня взяли вскоре после нашей прощальной встречи. Два дня я скиталась по домам своих друзей. Не могла спать, не могла есть. Ходило много слухов об атаках «файнкэбов», мы смотрели видео, не знали, чему верить. Я очень переживала, было так страшно, поэтому почти что обрадовалась, когда ко мне постучали.

> Меня отвезли в Услонскую тюрьму, раздели, бросили в одиночную камеру. Окно было разбито, а мне не дали никакой одежды. Я делала зарядку, чтобы согреться, отжималась на матрасе, стараясь не прикасаться ладонями к холодному цементному полу. Очень устала, но стоило остановиться, и я замерзала, руки и ноги коченели, и я продолжала двигаться. Пыталась снять матрас с койки и завернуться в него, но сил не было, и он выскальзывал из рук.

> Я закоченела, ничего не видела, не могла думать, и тогда меня выпустили и посадили в теплую камеру с обычными заключенными. Они меня приняли без единого слова. Накрыли тонким одеялом. Оно воняло, от пола тоже воняло и даже от людей. Там были преступники, попрошайки, наркоманы, политические вроде меня. В большой камере мы разбились на группы, но никто ни с кем не дрался и даже не ссорился. Некоторых политических я знала, хотя они были из разных фракций, они поделились со мной одеждой и дали выпить глоток воды.

> Мы, конечно, беседовали, как любые политические. Делились советами, предполагали, чем все это закончится, но потом привели еще одного пленника. Саша, из нашей группы, он истекал кровью и говорил о машинах – он первым увидел их. С тех пор я, конечно, много читала о тех событиях в новостях, но никакие рассказы не передают, как страшно было тогда, ведь никто не знал, что же происходит. Даже сейчас, через несколько дней, я вздрагиваю, когда вижу небольшую машину той же модели, что и «файнкэбы». Ловлю себя на том, что по пути высматриваю уличные тумбы, за которыми можно спрятаться. Лестницы, на которые можно вскочить. Правительство прибегло к этому трюку всего один раз, но получило огромную выгоду: все жители страны напуганы внезапной смертью, которая может в любой момент выскочить из-за угла, и никто не думает о том, как свергнуть власть (шучу) (нет, серьезно).

> Меня продержали два дня и потом просто взяли и выпустили. Всех политических. Отпустили и сказали, что вскоре нам будут предъявлены обвинения и мы должны быть готовы явиться в полицию. Мы стояли на холодной улице, переглядывались и гадали, в чем же тут дело.

> И тут я увидела твою бывшую начальницу, ту немку. Она стояла поодаль, по другую сторону от тюрьмы, куталась в меха и теплые перчатки, как шпионка из кино. Заметила, что я смотрю на нее, прищурила один глаз и отвернулась. Так что, наверно, благодарить надо ее?

> Я сказала другим политическим выбросить всю электронику, которую у них отбирали в тюрьме. Некоторые не стали этого делать или сказали, что выбросят позже, и видно было, что они убеждают себя, будто этим телефонам и ноутбукам можно доверять, хотя на самом деле у них просто не было денег купить замену. У них на глазах я разбила свой ноутбук и телефон, потом то же самое сделали еще некоторые и наконец почти все остальные. Наверно, хороший пример все же заразителен.

> Потом я связалась с остальными нашими и узнала страшную новость. Те машины убили Павла. Так мы их теперь и называем. Те машины. Без заглавных букв.

> Заглавные буквы, конечно, не имеют значения. А имеет значение то, что Павел погиб. Я не могу отделаться от мысли, что на его месте могла быть я, что, пока я пряталась и фантазировала о свободе, все, кто мне дорог, убегали по улицам от машин, а те гонялись за ними, будто за собаками.

> Потом я задумалась: что стало с тобой? Может быть, ты в беде? И увидела тебя с Габором, вы убегали от тех машин.

> Я не собиралась драматизировать. Наверно, мне просто нужно выспаться.

> Мы не сдадимся. Они думали, что гибель Павла напугает нас. Но мы в долгу перед памятью о нем. Знаю, так начинались многие конфликты в истории. Все жители Словстакии понимают, что подобные бои будут идти снова и снова, из поколения в поколение, и люди будут убивать друг друга за обиды, которые когда-то кому-то нанес чей-то прапрадедушка. И знаю, что, подхватив знамя Павла, разожгу один из таких конфликтов, выпущу на свободу бессмертное чудовище, из-за которого в бой пойдут мои правнуки. Но что мне остается?

> Будет конфликт.

> Маша, во мне сегодня кипит смешанный коктейль чувств. Любовь и ненависть, обиды и сентиментальная тоска. Мне грустно, что тебя нет здесь, грустно, что я не там, и в первую очередь просто грустно, и все.

> Наверно, это и есть самое главное в моем письме. Я жива (пока), и мне грустно (навсегда). Береги себя изо всех сил, выбирай верную сторону.

> Солидарность.

> Кристина.

Наверно, очень долго я просто смотрела в экран невидящими глазами, потому что Энджи легонько тронула меня за плечо и закрыла крышку ноутбука.

– Ладно? – сказала она.

Я моргнула, смахивая дурацкие слезы:

– Давайте вызволять Танишу.

* * *

Короче говоря, я добралась-таки до Burning Man. Встретилась с Танишей и Бекки, и как же это было здорово – снова оказаться вместе с подругами, вспоминая все, о чем стоит вспоминать, отплясывая до упаду в огромном танцевальном лагере, пробуя великолепнейшую текилу, купленную в мексиканском дьюти-фри.

И конечно, я разыскала Маркуса Яллоу и его девчонку, отдала им свой страховочный файл, сунула флешку ему в руку так чисто, что никто не мог бы подглядеть, а потом стильно и таинственно растворилась в темноте, оставив всех троих (меня в том числе) в чувстве глубокого удовлетворения. Мы чокнулись остатками текилы, я собрала манатки и приготовилась отчалить.

И вдруг…

Уже почти на пороге своего съемного жилья я наткнулась на Кэрри Джонстон и ее друзей из службы безопасности «ЗИЗ», благодаря чему удостоилась персональной поездки на частном вертолете. Мы сверху полюбовались на пожар и взрывы. Формат фестиваля Burning Man, конечно, подразумевает такого рода упражнения, но все же не такие – с паникой и воплями. Кэрри Джонстон взирала на бойню прямо-таки с непристойным удовольствием.

Следующие три недели не блистали славными событиями.

Кэрри Джонстон стремилась донести до моего сознания все нюансы дела. Ничего личного, только бизнес, но бизнес серьезный. «ЗИЗ» был главным контрагентом США в области военной разведки, и его успех базировался на умении соблюдать тайну. Если случится утечка, следы которой приведут в «ЗИЗ», последствия для всех нас будут колоссальными. И разумеется, способность «ЗИЗ» вести дела с разведывательными службами других стран зависит от его отношений с США. Так что, Маша, дело очень важное. Ты, Маша, должна это понять.

Передо мной стояла дилемма. Где-то там, в нервных шаловливых ручках Маркуса Яллоу, находился мой страховочный файл. Я могла бы рассказать об этом Кэрри, использовать как рычаг для давления, попытаться выторговать себе свободу. Но, проговорившись о существовании страховочного файла, я тем самым признаю свою роль в его создании, и тут уж наверняка наступят очень серьезные последствия.

Последствия будут ужасными. Гораздо хуже, чем те, с какими я столкнулась сейчас: еда по крохам – лишь бы поддержать меня на грани голодной смерти, вода по каплям – вернуть меня к жизни, когда я теряю способность говорить связно. Охранники то и дело использовали меня как боксерскую грушу, кидали в камеру к бандюкам, которые знали, что за каждый свежий синяк на моем теле получат дополнительную пайку. Я лишилась зуба. Потом еще одного.

Мысли путались. Я им все рассказала. Потом рассказала еще.

Затем в один прекрасный день меня отправили в другое место. Они сумели получить данные от Маркуса Яллоу, а мне удалось убедить их, что других копий не существует. Всем сразу стало спокойнее. Меня перевели из каземата, где ты навеки канешь в забвение, в застенки, где можно застрять до глубокой старости. Коста-риканские власти заявили, что меня обвиняют в торговле наркотиками, что по здешних меркам хуже обвинения в убийстве. Такой подход возник стараниями целых поколений политиков, которые использовали страшилку о колумбийском наркотрафике для победы на выборах, обещая народу политику нулевой терпимости.

Новая тюрьма была сравнительно пристойной, но все равно не блистала комфортом. Слегка восстановив силы на приличной еде и вернув себе ясность мысли, я стала испытывать систему на прочность. Прикинула, не устроить ли побег, но решила, что это развлечение не для меня, потому что я окажусь на положении беглянки в Коста-Рике, стране, которая хвастается, что у нее «нет вооруженных сил», однако не любит, когда разговор заходит о ее огромных милитаризованных «полицейских силах», которые живут по военному уставу, ночуют в казармах и носят армейские мундиры.

В каждой тюрьме есть свой тюремный адвокат из числа сокамерников. Мне повезло – со мной сидела настоящая юристка. Она организовала небольшой бизнес – помогала другим заключенным составлять апелляционные жалобы, документы о разводе, ходатайства о предоставлении убежища и определении местожительства детей, а в обмен брала деньги и получала небольшие услуги. Услышав мою историю, она рассмеялась и сказала, что разрулит это в два счета: мои бестолковые работодатели упаковали меня в кутузку по таким хлипким обвинениям, что для моего освобождения потребуются всего пара метких ударов юридического карате. Труднее всего оказалось убедить ее, что я, выйдя из тюрьмы, действительно переведу ей реальные деньги, потому что на воле у меня не осталось никого, кто мог бы это подтвердить. Звонить матери я не собиралась. А у Таниши и остальной моей былой компании на счету всегда был отрицательный баланс.

Но я сумела-таки ее уговорить. Во-первых, объяснила, что запрашиваемая ею сумма не пробьет дыру в моем бюджете, а значит, кидать такую ценную помощницу будет просто смешно и глупо. Во-вторых, выполняла для нее всю черную, унизительную тюремную работу, например доставляла передачи и сплетни, убиралась в ее камере, читала ей англоязычную туристическую газету, которую тюремное начальство охотно доставляло заключенным, потому что там не было ни единой реальной, существенной новости о политике и делах Коста-Рики.

Когда настал день слушаний о моем досрочном освобождении, она научила меня, какие слова говорить. О том, что я твердо намерена оставаться в стране до слушаний моего дела, что стремлюсь полностью очистить свое доброе имя, вернуться в США и не лежать тяжким бременем на шее коста-риканского народа. В придачу она заверила меня, что если я немедленно уеду из города и найму себе хорошего адвоката, то дело, скорее всего, будет полностью закрыто и в будущем не принесет никаких осложнений со стороны Интерпола. Она была великолепным юристом, и после освобождения я перевела ей всю оговоренную сумму плюс щедрый бонус сверху.

* * *

В конце концов для освобождения Таниши мы наняли адвоката по уголовным делам, раньше работавшую в Союзе борьбы за гражданские права. Она не любила вести дела по телефону, и в этом я ее прекрасно понимаю. Ей казалось маловероятным, что кто-нибудь мог насажать в ее кабинет настоящих физических «жучков», в первую очередь из-за катастрофических последствий для любого, кого за этим застукают, поэтому считала встречу лицом к лицу самым безопасным вариантом общения.

Мы обсуждали это в какой-то диковинной системе исчезающих сообщений, о которой я никогда раньше не слышала. Она демонстрировала толстые серые линии, которые превращались в текст, если потереть их пальцем. Такая вот схема предосторожности против людей, пытающихся сделать скриншот сообщения, пока оно не исчезло. Система была закрытой, наверняка содержала множество скрытых дефектов, к которым кто-то уже писал эксплойты, но мне было достаточно, чтобы защита продержалась часа два, поэтому я сознательно шла на такой риск.

Но мне совершенно не хотелось тащить нашу тесную компанию через весь Бэй-Бридж в Файнэншл-дистрикт. Нам грозило куда больше опасностей, чем адвокату по уголовным делам: если полицейские схватят ее, она своими силами сумеет отравить им жизнь. А если схватят нас, то для спасения нам придется нанимать ее. Я объяснила ей это, она тотчас перестала торговаться и написала, что вызовет нам такси. Надо отдать ей должное, она хорошо воспринимала логику.

Был час пик, и поездка грозила затянуться не меньше чем на час. На стойке в отеле я разменяла двадцатки на пятерки, потом опустошила торговый автомат в вестибюле, наполнила пластиковый мешок энергетическими батончиками, солеными орешками, леденцами, крекерами, чипсами, вяленым мясом и – здесь же Северная Калифорния – веганскими аналогами вяленого мяса.

Мы накинулись на еду, как голодные звери, и, утолив голод, погрузились в молчание.

– Ты как? – Энджи коснулась моей руки.

– Нормально. Но…

– Таниша?

– Да. – Я заморгала. Письмо Кристины запало мне в душу. Почему арестовали ее? Она не представляла никакой угрозы. Угрозу представляла я.

Неужели? Я не могла бы сказать наверняка, от кого же реально исходит угроза. От джихадистов в Ираке? Возможно, да – для деревенских жителей, которых они терроризируют. Но для меня они никакая не угроза. И уж точно они ничем не угрожают «ЗИЗу». Наоборот, «ЗИЗ» легко зарабатывает на них огромные деньги. А без них «ЗИЗ» стал бы на миллионы (или даже миллиарды) долларов беднее. Угрозы? Эти ребята – не баг, а фича.

То же самое можно сказать о Танише и ее Альянсе чернокожих и цветных. Я совсем не уделяла внимания тому, чем они занимаются, лишь отметила, что они чем-то привлекли внимание «ЗИЗ». И опять-таки борьба с ними приносит «ЗИЗу» миллионы. Кто они – угроза или удачная перспектива?

Вдумавшись, я поняла, что не могу назвать ни одной темы, которой занимаются Таниша и ее друзья. Она мне рассказывала об этом очень много, но в памяти не отложилось ничего.

Я развела руками:

– Честно говоря, не знаю, имеют ли все наши усилия хоть какое-нибудь значение. Имеет ли вообще какое-то значение все, что делают Таниша и ее Альянс чернокожих и цветных.

Маркус обиженно отпрянул:

– Конечно. Еще как имеет.

– Какое? – Мой вопрос прозвучал тише обычного.

Энджи положила руку ему на плечо:

– Трудно объяснить, потому что они постоянно одерживают частичные победы. Например, обязали полицейских носить нагрудные видеорегистраторы. Однако не сумели продвинуть нужные законы, поэтому копы получили право просматривать видеозаписи перед написанием рапортов, то есть понять, где именно можно соврать так, чтобы это не противоречило видеосвидетельствам. Они обязали власти Окленда и Сан-Франциско раскрывать, какое именно следящее оборудование те закупают, но видели только общую сумму и список компаний, к которым она ушла, и не знали, какая техника приобретена и как она используется. Еще в 2017 году власти Окленда приняли закон, обязывающий полицию при закупках нового оборудования проводить общественные консультации; этот закон практически поставил крест на идее Информационного центра. Но затем, через пару лет, этот закон отменили, так как он якобы сильно забюрократизирован. С тех пор Оклендский комитет по конфиденциальности стал действовать совместно с Альянсом чернокожих и цветных, однако они большей частью ведут арьергардные бои.

Я покачала головой:

– Иными словами, пользы от них никакой.

– Нет! – горячо возразил Маркус, но Энджи мягко остановила его, не давая продолжить. Трудно было не испытывать к ней симпатии, однако я из последних сил все же попыталась.

– Польза все-таки есть. Просто они не довели дело до конца. Все эти маневры сходят властям с рук только потому, что люди не дают себе труда задуматься как следует. Им кажется, что шпионить будут за кем-то другим, только не за ними. Кажется, что данные утекают у кого-то еще, только не у них. Что копы стреляют в кого угодно, только не в них.

– Потому что они расисты, – вставил Маркус.

– Да, и поэтому тоже. Если твоя кожа нужного цвета, то копы, остановив тебя на улице, вряд ли станут стрелять, да и вообще тебя вряд ли остановят. Но когда речь идет о твоих данных, которые будут записаны, а потом утекут или будут использованы тебе во вред, цвет кожи не играет роли. Проблема не в расизме, а в гиперболическом дисконтировании.

Маркус глубокомысленно кивнул, следовательно, я скорее сдохну, чем спрошу, что это такое. Спрашивать и не пришлось. Энджи сразу поняла, что тема мне неведома.

– Это понятие из экономики. Предположим, кто-то хочет купить права на публикацию всех твоих сообщений и паролей. Ты потребуешь у него за это, например, десять миллиардов долларов. И если тебе скажут, что ты можешь обезопасить себя от такой утечки, заплатив десять долларов, то, конечно, рациональнее будет заплатить эти десять долларов. Если даже публикация всех твоих личных сведений состоится только через десять лет, все равно будет разумнее потратить десять долларов сегодня, чтобы защититься от печального исхода, который ты уже оценила в десять миллиардов. Но человеческий разум плохо оценивает сильно отдаленные риски. Ему свойственно занижать ценность событий, которые произойдут еще не скоро. Например, я скажу, что если ты дашь мне один доллар сейчас, то через сорок лет я отдам тебе мяса для гамбургеров на десять долларов. Проще говоря, ты вернешь свои инвестиции в десятикратном размере. Но за предстоящие десятилетия ты, вероятно, найдешь этому доллару лучшее применение, поэтому сделка получается так себе, даже с учетом тысячи процентов прибыли. Это называется дисконтированием во времени. Существует множество способов рассчитать, какую величину скидки следует применять к событиям далекого будущего, поэтому невозможно дать единственно правильный ответ о величине скидки. Однако неверных ответов очень много. Пример дисконтирования во времени – отказ от покупки страхового полиса на случай пожара. Твой дом может сгореть неизвестно когда в будущем, однако полис так дешев, а издержки от пожара в незастрахованном доме так велики, что отказ от покупки будет безумием. Гиперболическое дисконтирование – это когда ты сильно недооцениваешь какое-либо событие, потому что оно произойдет в далеком будущем. Белые счастливые жители Сан-Франциско и Окленда готовы отдать все что угодно, лишь бы их не задерживали на улицах, не выворачивали им карманы, не останавливали им машины без всякой причины, не стреляли, когда они лезут в карман за водительскими правами, не избивали до полусмерти просто за «отказ подчиниться». Но хотя в будущем они отдали бы за это все что угодно, сегодня они не готовы поступиться ничем. Они дисконтируют неудобства предстоящей жизни в полицейском государстве почти на сто процентов.

В разговор вступил Маркус:

– Дело в том, что люди оценивают ход дела как очень плохой, если он становится плохим конкретно для них, а к этому времени сопротивляться уже поздно. Действовать надо тогда, когда у тебя еще есть привилегии и власть, а не когда их у тебя отобрали.

Энджи улыбнулась ему, как прилежному ученику, хорошо понявшему урок:

– Вот почему Альянс чернокожих и цветных большей частью сражается в одиночку. В смысле, они объединились в коалицию, среди них есть арабы, азиатские мусульмане, латиноамериканцы, темнокожие, но белых мало, особенно богатых белых технарей, которые абсолютно уверены, что все это никогда не коснется их самих, поэтому незачем и участвовать.

Маркус добавил:

– И да, и нет. То есть они должны откликаться, даже если их самих это никогда не заденет, потому что в их стране, в их городе людей смешивают с грязью! Вот что меня достает. Отсутствие эмпатии.

Энджи склонила голову набок:

– Я бы больше полагалась на личную заинтересованность, чем на эмпатию, ну да ладно. Одно без другого не бывает. Если тебя безо всякой причины остановят и обыщут на крыльце собственного дома, в тебе сразу проснется эмпатия к тем, кто пережил то же самое.

Я нехотя призналась себе, что она явно хорошо на него влиет. В этот миг у Маркуса ожил телефон. Он взглянул на экран.

– Это они?

Мы не сразу сообразили, что же изображается на крохотном экране телефона. Съемка велась с дрона. Огромные толпы протестующих на фоне непримечательного бункера высотой в четыре или пять этажей, без окон, зато утыканного пузырями видеокамер. Демонстранты, в основном темнокожие, несли плакаты, которые невозможно было прочитать с дрона, с высоты. Зато в таком ракурсе были прекрасно видны окружавшие их толпы полицейских, а за спинами у полиции – бронеавтомобили, автобусы и фургоны. Копы сжимали вокруг демонстрантов котел, ставили кордон, который не даст никому уйти. Потом их будут выдергивать по одному, по два, обыскивать, заковывать или отпускать. Тем временем демонстранты производили какие-то странные маневры: двигались скоординированными волнами, просачивались сквозь кордон, словно рыбья стая сквозь сеть, вынуждая копов снова и снова перестраивать свой котел.

– Это «Сьюки»! – просиял Маркус и забарабанил ладонями по столу. – На некоторых надеты ножные браслеты, которые подают вибросигнал, сообщая, в какую сторону двигаться, чтобы выйти из котла, а остальные идут следом. А те, кто остался дома, смотрят видео с дронов и вычисляют пути к свободе.

– В разработке участвовал Маркус, – добавила Энджи.

Я бы с ходу придумала множество способов победить эту «Сьюки»: заглушить интернет, провести автоматический анализ видеоинформации или построить информационный каскад, чтобы вычислить тех, кто носит браслеты, и натравить на них полицию, оставив систему без лидеров. Когда придуманная Маркусом игрушка впервые появилась на сцене, я лишь отмахнулась, но сейчас, видя ее в действии, не могла не признать: впечатляет. Будто смотришь, как военный оркестр производит сложные маневры или как пляшет ртуть на пальцах у безбашенных ютуберов.

– Против чего они протестуют?

Маркус и Энджи недоуменно взглянули на меня, словно не ожидали такого глупого вопроса. Не хватало только стыдить меня за незнание политической обстановки.

– Это Альянс чернокожих и цветных, – ответил наконец Маркус. – Они хотят, чтобы людей не задерживали на улицах для досмотра, не выселяли из домов, не убивали в полиции. Такие марши проходят еженедельно.

Я покачала головой.

– Еженедельно? Утомительное занятие. – Вспомнила Кристину и ее друзей, их регулярные выступления на центральной площади. – Почему люди не перестают выделываться? Сидели бы дома, а улицы оставят болванам и самым упертым. Зачем они сами себя превращают в маргиналов?

Маркус снова протянул нам телефон. Еще одна демонстрация, на сей раз в Сан-Франциско, в Сивик-сентре, возле ратуши. Намного крупнее оклендской. Дрон висел неподвижно. Внизу что-то скандировали, но слов было не разобрать.

Я хлопнула себя по лбу:

– Они разделились на две демонстрации сразу? Черт возьми…

– На три. – Маркус пробежался по кнопкам. – Сан-Хосе. – На этой демонстрации народу собралось еще больше. – Альянс чернокожих и цветных привел сюда несколько различных групп, каждая из которых занимается поддержкой только одного вопроса, в Сан-Хосе они объединились с тамошними ребятами, выступающими за жилищную справедливость и в поддержку бездомных, а те уже давно объединились с группами в Ист-Пало-Альто, которые борются против политики выселения, и…

Я перестала слушать. Задумалась, пытаясь разобраться в увиденных картинах. Мне еще не доводилось видеть в США демонстраций такого размаха, и они не были посвящены какой-то отдельной теме, не приурочены к выборам, объявлению войны или инаугурации – они проходили еженедельно. Боже мой. Вообще-то я мало интересуюсь политикой, но сейчас мне стало стыдно за то, что я упустила нечто столь грандиозное, тем более что в это была вовлечена моя подруга. В глубине души я считала, что если государство проявляет столь дотошный интерес к Танише и ее соратникам, то лишь потому, что эту идею впарила ему какая-то компания вроде «КЗОФ». Мне и в голову не приходило, что Таниша и ее друзья взаправду заняты делами, способными реально и глубоко изменить наш мир.

Какими же огромными были мои слепые пятна.

Я улыбнулась. Кажется, улыбка получилась слабой и вымученной. Я и сама была слабой и вымученной.

* * *

Выбраться из Коста-Рики было нелегко, но я справилась. Помогло то, что «ЗИЗ» платил мне огромные деньги за разработку тех самых технологий, которые они использовали, чтобы меня поймать, поэтому я прекрасно знала, как их одолеть, и могла себе это позволить.

Вернувшись в США, я в последний раз вышла на связь с Кэрри Джонстон. Позвонила ей из хорошо защищенного дома в Майами, где человек, когда-то работавший врачом, лечил других, не задавая вопросов. Он выправил лицензию ветеринара, поэтому имел право выписывать рецепты и делать назначения, и это было очень полезно, потому что травмы, полученные на пути в Манагуа – город, откуда я вылетела в Майами, – приятными не назовешь. Тамошний врач снабдил меня запасом таблеток, которые, как я прекрасно знала, нельзя перевозить через американскую границу, поэтому в полете я проглотила ровно столько, чтобы хватило продержаться до прибытия, а остальные спустила в туалет.

Флоридский доктор охотно выписал мне средства куда более сильные, чем его никарагуанский коллега, и всю следующую неделю я провела в приятной лекарственной дымке, периодически прерываемой суровыми минутами ясности, когда я осознавала, что скоро мне предстоит иметь разговор с Кэрри.

Через неделю такого лечения у меня исчерпались все отговорки. Придется звонить. Разумеется, у меня был ее номер, надежно спрятанный в зашифрованном облаке, которое я в минуту прояснения между таблетками скопировала на одноразовый ноутбук. Оказывается, под правильно выбранными опиоидами смотреть, как ползет полоса загрузки, гораздо интереснее.

Она, разумеется, не отвечала на звонки с незнакомых номеров, поэтому я оставила сообщение: «Это я». Подождала часок и перезвонила.

– Алло.

– Давайте договариваться.

Наступило долгое молчание. Она размышляла над этим. А может, строчила сообщение кому-то в телефонной компании, прося отследить, откуда идет звонок. В «ЗИЗ» уделяли много внимания сотрудничеству с сотовыми операторами: помогали им наводить контакты с разведывательными агентствами и министерствами связи, а потом совместно с ними устанавливали следящее оборудование, не нарушая работу национальной телефонной сети, и предоставляли поддержку и обучение шпионам, копам и жалким ворчливым правительственным служащим, которые и будут пользоваться установленной техникой.

– Вряд ли. – Кэрри Джонстон умела говорить ледяным тоном.

– А придется. – Невысказанное: «Потому что я могу ударить еще больнее».

– Говори.

– Те данные не должны были просачиваться наружу. Это был мой страховочный файл. А опубликован он был только вследствие ваших поступков. Я не допускала утечки. Эту информацию передали мне другие люди, и я не хотела их подводить. Благодарите сами себя, леди.

Тишина. Я подождала, пока в трубке не послышалось ее дыхание. Значит, она еще на линии. Я готовилась приступить к сути разговора, но не хотела терять контроль.

– Мало того, опубликовано было не все. – Это была ложь. Но откуда ей знать. – Я не так глупа, чтобы складывать все яйца в одну корзину. Особенно в такую корзину. – Она терпеть не могла Маркуса Яллоу. И любые гадости, которые я расскажу о нем, лишь расположат ее ко мне.

– И что? – Голос все еще ледяной, но в нем уже слышится дрожь.

– И вот к чему мы приходим. Если вы продолжите охотиться на него, мне придется вам помешать, потому что погибнет он – погибну и я. Никакие ваши действия все равно не вернут просочившийся материал на место. Пищевой краситель уже попал в бассейн, леди, и его оттуда не выудить. Вам следует подумать над тем, как восстановиться после удара, а не мечтать об отместке этому негодяю Маркусу Яллоу. – «Или мне».

– Или тебе.

Да.

– Вы можете либо разбогатеть, либо отомстить. И то и другое вместе – не получится.

Молчание. Она дышала очень тихо, но все же это прозвучало как вздох.

– Да.

– Да?

– Да. – Голос все еще ледяной, но уже чувствуется готовность двигаться дальше. Я не тешила себя иллюзиями, что она простит и забудет, но она явно умела раскладывать по полочкам. Я это заметила уже давно.

– Значит, договорились.

– Договорились.

– Берегите себя.

– И ты тоже, детка. – На последнем слове она повесила трубку. Я не сомневалась – мы еще встретимся. А тем временем мне надо разыскать этого негодяя Маркуса Яллоу и рассказать, что я в очередной раз спасла его глупую голову от виселицы.