Видимо, в последний момент у меня все же хватило ума повесить на дверь табличку «Не беспокоить». Я отрубилась и продрыхла аж до двенадцати, и ко мне ни разу никто не постучал. Отель «Никко» был рассчитан на азиатских бизнесменов, летающих по утомительной дуге с востока на запад, и имел отличные светонепроницаемые шторы. Почистив зубы, я позвонила в отдел обслуживания, заказала купальник – хороший все-таки отель – и побрела в бассейн, чтобы смыть с себя всю эту нелепую череду дней и ночей, выпивку, недосып, ужасы, боль, разбитое колено.

От хлорированной воды стали саднить синяки и ссадины, однако после десятка кругов разум переключился в режим плавания, мысли размякли, и я просто загребала руками вверх-вниз, вверх-вниз, пока не заныли плечи и не разболелось колено. Остановилась лишь раз, когда икры свела судорога. Вернувшись в номер, включила обжигающе горячий душ и стояла под ним, пока по зеркалам не потек конденсат, а затем, протерев ладонью кусочек, увидела, что вся окрасилась в цвет вареной креветки.

Мокрая и потная, уселась на кровать и уставилась на раскрытый ноутбук, а он на меня. Не помню даже, переслала ли на новый телефон фотографии свежего лака на винтах. Любая зловредная горничная, проникшая в номер, пока я плавала, могла бы принимать поздравления от коллег.

Для завтрака со шведским столом было уже поздно, но по моему заказу в номер прислали столько суши, что из них можно было бы сложить атолл в Тихом океане. Расправившись с ними, я наконец насытилась и размякла. Где-то в почтовом ящике должны лежать условия моего нового договора с Ильзой и «КЗОФ», а также перечень моих обязанностей.

Среди этой деловой рутины наверняка затерялись встревоженные письма от Маркуса и Энджи, от Таниши, если ее, конечно, выпустили. Но ночные приключения наконец-то потускнели, будто дурной сон, расплылись в бесформенную кляксу, которую я тотчас же упаковала на отдельную, плотно запечатанную полочку.

Я хорошо отточила умение ждать в гостиничных номерах, но сейчас, когда будущее обещало комфорт, а из окон доносилась знакомая симфония моего родного города, ноги зачесались прогуляться.

Шмотки, которые были на мне ночью, провоняли потом, перепачкались грязью и кровью, но отель любезно предоставил мне комплект свитеров с логотипом своего спа-центра. Носки и белье я вывернула наизнанку; на Юнион-сквер есть магазин «Гэп», где можно купить что-нибудь обычное и непримечательное. А до тех пор похожу в этих свитерах – на Тендерлойне, где народ изредка бродит в пижамах, а в теплый летний день вообще в одном белье, я ничем не буду выделяться.

На первый взгляд Тендерлойн казался таким же, как всегда. В переулке кто-то ширялся героином, возле дешевых гостиниц приставали к мужчинам проститутки, у магазинчиков на углу стояли, как статуи, старики со стеклянными бутылками в бумажных пакетах. Но постепенно я стала замечать перемены: вон там появилась модная кофейня, специально придуманная для всех Маркусов Яллоу всего мира; фермерский ресторанчик с сильно потрепанным меню под листом плексигласа был полон молодых технарей с окладистыми бородами и аккуратно причесанных технарей-женщин, они уплетали молодую зелень и болтали так громко, что их было слышно даже на тротуаре.

За годы моего отсутствия Сан-Франциско сильно ушел вперед. Мои друзья, родные, мой город – все они превратились в нечто новое, едва знакомое. Какой бы я стала, оставшись в городе? Переселилась бы в Окленд, в крохотную квартирку или запущенный дом, трудолюбиво перекрашивая его по вечерам и выходным, а в рабочие дни шлифовала бы код, увеличивая число переходов по рекламным ссылкам? Десять лет назад я пьянела от власти над технологиями, способными изменить мир; за прошедшее время я протрезвела, любовь превратилась в работу – видимо, это и называется «повзрослела». Возможно, живя здесь, в городе, предлагавшем своим жителям играть и радоваться (при этом увеличивая число переходов по рекламным ссылкам), я до сих пор оставалась бы ребенком.

Для мамы я бы осталась любящей дочерью, раз в неделю приходила бы к ней на обед, а в остальные дни разговаривала по телефону.

Я зашла в «Гэп», купила непримечательных шмоток, оставила свой тренировочный костюм на крыльце ночлежки. Кому-нибудь он пригодится. Говорят, улица чему угодно найдет применение.

* * *

Когда я наконец решила выехать из «Никко» и найти более спокойное обиталище, время для выселения давно миновало, и на телефоне в номере мигал красный огонек – оказывается, администрация сообщала мне, что «из уважения» они списали с моей карты стоимость еще одной ночи. Я решила, что, пожалуй, продержусь еще сутки, благо суши здесь превосходные.

Скачала целый сезон какой-то затягивающей исторической шпионской драмы от HBO – пригодится и как профессиональный обучающий материал, и просто для смеха. Включила ноутбук в розетку у кровати, переоделась во фланелевые пижамные штаны и просторную футболку из «Гэпа» и, дожидаясь суши, начала смотреть.

Едва я под урчание в животе расправилась с двумя бутылочками водки из мини-бара, в дверь позвонили. Я смахнула со стола пустые пакетики и туалетные принадлежности, освобождая место для подноса, и открыла дверь, изо всех сил стараясь казаться трезвой.

– Поставьте вон туда… – начала было я и осеклась.

В комнату вошла Кэрри Джонстон.

– Привет, – сказала она и заперла за собой дверь.

* * *

Однажды Таниша спасла мне жизнь.

Я никогда не была прилежной ученицей, однако учителя знали, что мне хватает ума не заваливать учебу полностью, поэтому мирились с моими выходками и скрепя сердце ставили тройки с минусом, что лишь вдохновляло меня лениться дальше. Перед средней школой я перескочила через пару классов, поэтому они легко могли списать мои неуспехи на «незрелость» и «трудности с социализацией».

Ладно, забудем про плохие оценки. Мне и впрямь было трудно с социализацией. В девятом классе мне было всего двенадцать лет, а моим одноклассницам по четырнадцать. Они уже вытянулись, у них были волосы на лобке, груди и прыщи, а я была мелкая, неприметная, робкая и прятала спортивный лифчик, выданный мамой, на дне бельевого комода. Отправляясь в школу, страшно переживала, что скажут девчонки, когда увидят меня в раздевалке перед физкультурой. А через месяц я уже переживала из-за всего, что увидела и услышала. Нас разделяла всего пара лет, но они были эпохальными.

Естественно, я старалась выглядеть старше – если бы это происходило лет десять назад, я бы, наверно, начала курить. Вместо этого я грязно ругалась, украдкой пила кофе, воровала в магазине мини-юбки и майки и переодевалась в них в школьном туалете. Пыталась заводить разговоры с самыми крутыми и вредными девчонками, которые даже не задирали меня, потому что считали малявкой, и просто игнорировали.

Конец десятого класса. Я в одиночестве стою у дверей передвижного класса, напустив на себя трагический вид, потому что попробовала подкрасить глаза черной подводкой. Этот экстравагантный прием я подсмотрела у других девчонок и дома старательно воспроизвела, глядя в зеркало в ванной. Мне казалось, я наконец-то смогла правильно повторить увиденное и подрисовала глаза в туалете перед первым звонком. И теперь я старательно изображала юную деву и вложила в свой облик всю доступную печаль.

Ко мне подошел старшеклассник. Я его видела и раньше, но не знала, как его зовут. Красивый, высокий, этакий прото-хипстер в винтажном дениме и линялых рубашках, придававших ему вид городского ковбоя. Мне понравились его мотоциклетные сапоги, поношенные и при этом блестящие, они отлично дополняли его облик. Большие, проникновенные карие глаза; он улыбнулся мне, и в них заплясали смешинки.

– Что у тебя стряслось?

Я не сразу сообразила, что он обращается ко мне, и еще лишь через мгновение дошло, что он имеет в виду мой трагический образ. Метод действует! От гордости я слегка задрала нос. Он симпатичный, хоть и не совсем в моем вкусе, взрослый, зрелый и обратил на меня внимание.

Звали его Райли Теркл, он превосходно умел слушать, задавал наводящие вопросы, и я оглянуться не успела, как выложила ему половину своих сокровенных тайн, а потом договорилась встретиться после уроков и «погулять». Он отвел меня на башню Сатро-Тауэр любоваться закатом, расспрашивал, слушал, внимал, ловил каждое мое слово, и его внимание, словно луч прожектора, бьющий с Алькатраса, ослепляло меня всякий раз, стоило мне украдкой взглянуть на него. Он купил мне буррито, проводил до дома и даже пожал мне руку вместо привычных в Калифорнии слюнявых объятий.

Не чуя ног, я взлетела по лестнице в свою комнату и вставила в CD‐плеер диск Леонарда Коэна. Достала блокнот, принялась рисовать и мечтать. Правда, еще не дошла до того, чтобы тренировать подпись «миссис Маша Теркл», но эта мысль определенно приходила мне в голову.

Если вам кажется, что такие глупости не в моем характере, вспомните: мне было четырнадцать. Бешеный клубок гормонов, прыщей и заскоков. До тех пор у меня не было романтических увлечений, и я понятия не имела, как они должны ощущаться. Мне казалось, что происходит нечто космическое, словно реальность повернулась на 32,56 градуса к северо-северо-западу и сильно встряхнулась. Мир стал иным. Краски засияли ярче. Даже все мое тело стало каким-то не таким, кожу щекотало и покалывало; сейчас-то я понимаю, что это возбуждение, но тогда не знала ни слов таких, ни понятий.

На следующее утро Райли встретил меня у школьных ворот и сказал что-то вроде: «Я надеялся увидеть тебя». Я растаяла на месте, кровь прихлынула туда, где ее отродясь не бывало – к щекам, ушам, животу и на несколько дюймов южнее живота.

Он опять отыскал меня на перемене, потом за ланчем, и на оставшихся уроках я витала в облаках, потом после уроков он опять нашел меня, отвел в переулок со своими любимыми граффити, потом в скейт-парк, потом на Маркет-Стрит, к киоску с хот-догами, где готовят, по его словам, великолепную колбасу, и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться, потому что сравнивать было не с чем.

На третий день он взял меня за руку.

На четвертый поцеловал меня на эскалаторе в метро.

На пятый по дороге в школу меня повстречала Таниша.

Несколько лет назад мы дружили, но после средней школы постепенно отдалились. У нас было пара общих предметов, мы занимались в одном кружке, но назвать нас подругами уже было нельзя. Скорее хорошие знакомые. Она ждала меня на Гири, на крыльце закрытого бутика. Знакомство знакомством, но, увидев ее, я удивилась:

– Привет.

– Привет, Маша. Мне надо с тобой поговорить.

– Да?

– Давай пойдем вон туда. – Она указала вверх. Этот маршрут все равно приведет нас в школу, но минуя главные улицы.

– Давай.

Мы опять свернули с Гири. Она внимательно огляделась, посмотрела налево, направо, обернулась назад, и мое удивление сменилось недоумением.

– Что случилось?

Она не ответила. Я покосилась на нее – она о чем-то серьезно задумалась, наморщив лоб. В школе Таниша всегда была усердной ученицей, классической примерной девочкой, но такого выражения я у нее никогда не видела. Она вздохнула. И еще раз. И наконец произнесла:

– Райли Теркл – насильник.

Я похолодела, но даже не сбилась с шага.

– Ты слышала, что я сказала?

– Слышала. – Голос прозвучал слабее, чем надо бы. Разум начал оттаивать, мозги зашевелились, начали подсовывать всякие гадости: «Зараза ревнивая, чокнутая бывшая, врунья чертова». Но при этом вертелась и другая мысль: «В этом есть некая внутренняя непротиворечивость». В глубине души я с самого начала понимала, что такому красивому взрослому парню, как Райли, нет смысла увиваться вокруг социального изгоя вроде меня. Ни единой веской причины. Если, конечно, он не исчерпал все свои репутационные возможности с более подходящими девчонками. И некая разумная частица моего мозга смотрела на ситуацию и задавала вопрос: «Ну и как ты это объяснишь?».

Но, конечно, вся остальная часть моего разума мечтала о совсем другой истории: о прекрасном принце, который за моим прыщавым лицом, плохой осанкой, грудями одна больше другой разглядел свою принцессу. Когда он поцеловал меня, я словно очутилась на сказочном королевском балу. Но сказок не бывает.

– Ну хорошо, ты меня услышала. – Она вздохнула. И еще раз. – Послушай. В девятом классе у меня была лучшая подруга, Сьюти Редди. Райли ухаживал за ней, носил на руках, читал стихи, пел песни, приносил книги. Уговорил по ночам тайком уходить из дома смотреть на звезды – родители у нее были строгими. Она моя лучшая подруга, поэтому я знаю это во всех подробностях. Когда после одной такой ночи она мне не позвонила, я сразу заподозрила неладное. Накануне он позвал ее на Сатро-Тауэр полюбоваться полной луной. Хотел взять с собой травки, и Сьюти от этого пришла в восторг, потому что почувствовала себя очень утонченной.

Она помолчала.

– Сьюти не отвечала ни на мои звонки, ни на сообщения. Я позвонила ей на городской телефон и попала на автоответчик. Забеспокоилась, но день был учебный, а вечером я спешила на репетицию, поэтому перед сном послала ей еще одно сообщение, и она опять не ответила. На следующий день я вышла пораньше и направилась к ее дому. Ждала, когда она выйдет из дома, но ее все не было и не было. Я боялась опоздать в школу, поэтому позвонила в дверь, потом еще раз, собралась уже уйти, но позвонила еще раз, и тогда дверь открылась. Сьюти была сама не своя. Словно ее подменили. Глаз заплыл, щека распухла, руку держала перед собой, словно боялась упасть. Увидев меня, она тихо застонала, хотела закрыть дверь. Стон был душераздирающий – как будто у нее не осталось сил даже нормально заплакать. Я выставила руку, чтобы она не захлопнула дверь, и она отпрянула, словно боялась, что я ее ударю. До чего же она была испуганная и несчастная, аж сердце разрывалось! Я сказала: «Сьюти, поговори со мной, пожалуйста», и она заплакала, сначала тихо, потом разрыдалась и убежала от двери. Я вошла, поднялась вслед за ней в ее комнату, она лежала на кровати лицом в подушку. Я села рядом, погладила ее по голове. Она немного успокоилась и рассказала.

Таниша вздохнула раз, другой и продолжила:

– Райли Теркл ее изнасиловал. Они немного целовались, тискались, но она не была готова к сексу и так ему и сказала. Они разговаривали об этом. Но той ночью он принес презерватив, и началось: «Детка, я устрою нам незабываемую ночь, расслабься, и все будет хорошо». Сьюти любила Райли Теркла. Он был первый, кто проявил к ней хоть какой-то интерес. До этого она ему ни разу не отказывала, но в ту ночь отказала. Он схватил ее, стал раздевать, она оттолкнула его и стала отбиваться. Громко кричала. Райли Теркл парень крупный и сильный. Сильнее Сьюти. Закончив, он спросил: «Понравилось?» Сказал, что любит ее и рад, что они вместе сделали такой большой шаг. Вместе, представляешь!

Она остановилась. Я невольно остановилась тоже. Хотелось развернуться, уйти прочь. Сказать, что она врет. Вернуться во времени минут на десять назад и заткнуть уши.

– Родители сказали, что Сьюти сама виновата. Они отослали Сьюти в другую школу с очень строгими порядками, там запрещены телефоны и читают все твои письма. Не желали говорить со мной. А недавно я увидела на их доме табличку «Продается».

Я опустила глаза. Попыталась найти полочку, на которую можно положить эту новость, но она была слишком велика и не умещалась ни на одну из полочек. Надо будет соорудить полочки побольше.

Таниша вздохнула. Долгая пауза. Еще один вздох.

– Скажи хоть что-нибудь.

Я покачала головой:

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я отомстила за твою подругу?

Она молчала так долго, что я подняла глаза на нее. Таниша ошеломленно застыла, раскрыв рот.

– Нет! – выдавила она наконец. – Хотела предостеречь, чтобы то же самое не случилось с тобой.

Ого.

– Ого. – Я заметила, что она вся дрожит. – Спасибо.

Она громко выдохнула:

– Не хочу, чтобы это случилось с кем-то еще.

– Спасибо. – Я это уже говорила, но других слов не нашлось.

– Как ты?

Я чуть было не сказала: «Нормально», но потом заглянула на свою полочку.

– Неважно. – И, к своему отвращению, заплакала. Даже не знаю, о ком я плакала. О себе? О Сьюти? О нас обеих?

– Можно тебя обнять? – Таниша всегда и на все спрашивала согласия. Я кивнула. От нее пахло зубной пастой. – Давай провожу тебя на первый урок. У нас обеих история.

От мысли о том, что надо идти в школу, меня чуть не вырвало. Буквально. Завтрак подступил к горлу жгучим комком. При следующей встрече с Райли скажу, что мы расстаемся, а он захочет узнать почему, и мне придется либо соврать, либо сказать правду. Даже не знаю, какой вариант будет хуже.

– Пойду домой, – отозвалась я. – Позвоню в школу и скажу, что живот болит.

Она кивнула, уткнувшись подбородком мне в плечо, потом выпустила меня и заглянула в глаза:

– Давай я побуду с тобой. Лично я бы не хотела в такую минуту остаться одна. Я видела, как Райли запудрил Сьюти мозги. Он умеет очаровывать.

Я ничего не ответила. Мы с Танишей ходили в одну школу несколько лет и за это время разговаривали пару раз, не больше. Хочу ли я позвать ее домой, чтобы она держала меня за руку, пока я прихожу в себя после нервного срыва?

Очевидно, да.

Потом в тот день я впервые играла в «Харадзюку Фан Мэднесс», в простую домашнюю версию. Мы с Танишей разгадывали онлайновые головоломки, боролись друг против друг друга, распутывали хитрые загадки, опираясь на наши неплохие познания в манге и аниме, продвигались, насколько могли, не отваживаясь выйти в город для поиска физических подсказок (это придет позднее).

На следующий день я притащилась-таки в школу, встретившись по пути, как договорились, с Танишей. В воротах к нам подошел Райли Теркл; при виде Таниши он как-то странно смутился, и мы обе окинули его ледяными взглядами. Он окликнул меня, и я, глядя ему в глаза, заявила, что, если он еще хоть раз произнесет мое имя, я его заколочу ему обратно в глотку. Он сердито насупился, и тогда мы с Танишей сомкнули ряды – попробуй, мол, подойди. Он поник, отступил и больше с нами не заговаривал. А мы обе поставили себе целью предупреждать об опасности любую девчонку, на которую Райли Теркл положит глаз, так что к концу года он при виде меня обращался в бегство.

На следующий день Таниша познакомила меня со своей лучшей подругой Бекки, и из нас сложилась непобедимая команда «Харадзюку Фан Мэднесс».

Еще через день у меня случился отложенный нервный срыв из-за Райли Теркла. В девчачьем туалете возле кафетерия я выплакала все глаза, представляя себе, что могло бы случиться, если бы не Таниша. Не хочу сказать, что я умерла бы, если бы Райли Теркл сделал попытку меня изнасиловать, но все равно я на сто процентов уверена, что Таниша спасла мне жизнь.

* * *

Кэрри Джонстон подрастеряла былой лоск. На ней был все тот же костюм, что вчера (неужели прошел всего один день?). Судя по безумному блеску в глазах, она с нашей прошлой встречи не спала ни минуты.

– Маша, отмени заказ. Поговорим, и пусть нас никто не прерывает.

Вооружена ли она? Пронести на борт самолета личное оружие – дело непростое, а если пересекаешь много государственных границ, то и вовсе невозможное. Но Кэрри Джонстон провела в Калифорнии десять дней и за это время вполне могла зайти в оружейный магазин и прикупить «глок». А может, в этом не было нужды. «ЗИЗ» держал арсеналы во многих городах, особенно в таких беспокойных, как Сан-Франциско. Я решила исходить из предположения, что она полностью вооружена и наполовину обезумела.

По меньшей мере наполовину.

Я позвонила по гостиничному телефону и отменила заказ.

Она мелким шагом, будто шла по натянутому канату, проковыляла к креслу у стола и осторожно уселась.

– Маша… – начала она и запнулась. Провела пальцами по волосам.

– Налить вам воды?

– Дай бутылку, пожалуйста. Из мини-бара. – Потому что водопроводный кран находился в ванной, и по дороге туда я бы скрылась с ее глаз. Бутылка воды в мини-баре была единственной, чего я не выпила ночью. «Фиджи», разумеется, ведь ничто так не говорит о роскоши, как вода, закупленная в зоне конфликта.

Она откупорила бутылку, одним глотком осушила ее на три четверти, остальное вылила на ладони и тщательно растерла. Грязные руки стали немного чище, на серый ковер пролилась серая вода. Кэрри вытерла руки о простыню и отшвырнула пустую бутылку через плечо.

– Маша, все могло бы быть очень хорошо. Ты хоть понимаешь?

И вдруг всю мою растерянность как рукой сняло. Я прекрасно знала, как себя вести с депрессивной мамашей, которая считает, что ее лучшие годы остались позади и виновата в этом только я. Много раз сталкивалась с подобной психодрамой.

– Ничего, вы справитесь. – Я достала себе воды и отпила. В горле внезапно пересохло. – Не стоит устраивать катастрофу из мелкой осечки.

И опять этот безумный блеск с нескрываемой злостью.

– Маша, это не мелкая осечка. Это, как ты наверняка понимаешь, конец «ЗИЗ». Крах всего, во что многие могущественные люди вложили немало крови и денег. Если нам повезет, кто-нибудь купит компанию и разделит ее на части. Кто-нибудь вроде «КЗОФ». – Покрасневшие глаза горели безумием. – Снимут сливки с самых прибыльных секторов и потопят все, в чем видят конкуренцию.

Она стиснула пальцами покрывало, ритмично сжимая и разжимая кулаки.

Потом закрыла глаза, и это было еще страшнее.

– Маша, что нам делать с тобой?

Будь она на самом деле мне матерью, я постаралась бы уговорами отвести ее от края. Но она мне не мать. А деспотичная бывшая начальница.

– Для начала – свалить из моего гостиничного номера, – сказала я. – Возможно, рано или поздно вы придете ко мне проситься на работу, и впечатление от вас, честно говоря, так себе.

При этих словах она даже улыбнулась, но так и не открыла глаз.

– Маша, помнишь Коста-Рику?

Еще бы не помнить.

– В Коста-Рике ты легко отделалась. Об этом позаботилась я. Поговорила с теми, кто хотел сильно испортить тебе жизнь. Сильно. Существуют места гораздо хуже Коста-Рики.

В ее голосе звучали нотки, которых я раньше не слышала. Она давала понять, что видела и творила вещи, о которых мне не хотелось глубоко задумываться. Я содрогнулась, радуясь, что она еще не открыла глаза.

Потом я собралась с духом:

– Тогда, пожалуй, хорошо, что «ЗИЗ» идет ко дну. Видимо, он позволял ужасным людям творить ужасные дела.

– Если ты думаешь, что они забудут, что ты сделала… – Кэрри открыла глаза. – Ты сама себе устроила этот ад, Маша, и теперь тебе в нем жить.

– Кэрри, чего вы от меня хотите? Зачем пришли?

– Хотела дать тебе шанс. Еще не все потеряно. Мы знаем, что завтра у «КЗОФ» совещание с городскими властями, и знаем, что ты будешь там присутствовать. Ты можешь отказаться. Не ходить туда. Или пойти, но не говорить того, чего от тебя ждут.

Я пойду на совещание «КЗОФ» с городскими властями? Завтра? Хорошо, хоть кто-то сообщил. С другой стороны, это вполне в духе Ильзы – она считает, что если она тебя купила, то может как хочет двигать по шахматной доске, не ставя тебя в известность. У Кэрри Джонстон стиль руководства совсем иной: с одной стороны, она притворяется твоей подружкой, и ты сама охотно вызываешься ей помогать. С другой – запугивает тебя, показывая зубы. Ильза действует гораздо проще: она начальница, а ты делаешь все, что она прикажет. Чистейшее проявление немецкого стремления к иерархии. Поначалу эта прямота мне даже нравилась, она ничуть не походила на американскую манеру делать вид, будто мы единая команда.

Мне стало интересно, каким образом Ильза затащила бы меня на совещание, если бы я, уйдя с демонстрации, села в самолет и полетела на карибский курорт. Возможно, она узнала бы об этом в тот же миг, как только я бы купила билет. «КЗОФ» широко поставляет банковскому сектору услуги по борьбе с мошенничеством, и ни для кого не секрет, что они при необходимости могут получить данные обо всех транзакциях. «ЗИЗ», разумеется, обладал такими же возможностями; должно быть, именно так Кэрри Джонстон выяснила, в каком отеле я остановилась.

Разумеется, «КЗОФ» проведет совещание с городскими властями. И меня уже вернули в список своих сотрудников. На новой работе я буду заниматься примерно тем же самым, что раньше в Словстакии, и смогу помогать Танише и ее друзьям, как раньше помогала Кристине. Вот как хорошо все закончилось.

Я уже решила, на какой я стороне.

– Кэрри, вам лучше уйти. С «ЗИЗ» покончено. Вы своими машинами совершили убийство. Это выйдет наружу. У вас нет будущего. Никакого. Уезжайте из города. Из страны. Смените имя. Выправьте новый паспорт в какой-нибудь карибской налоговой гавани и начинайте рассылать резюме в несостоявшиеся государства. Вы, ребята, проиграли, проиграли по-крупному, проиграли потому, что сами все прошляпили, и ни «КЗОФ», ни я тут ни при чем. Никакие мои поступки не повлияли на ход истории. Эксперты-криминалисты знают свое дело. Рано или поздно причина этих аварий будет установлена, и вам придет конец. Вопрос только в том, когда это случится. Когда, а не если. Убирайся к черту, жалкая, никчемная, старая тетка. Катись на все четыре стороны, и чтобы я больше тебя не видела. Даже не вспоминай обо мне. Забудь мое имя. Ты сама заварила эту кашу, тебе ее и расхлебывать. Вот и живи с этим. Если твои боссы-социопаты вздумают пустить отравленную стрелу в того, кто все погубил, она будет нацелена не в меня. Ты это знаешь. Прекрасно знаешь.

Когда этот бешеный взрыв начинался, мы обе раскалились добела. Она кипела от еле сдерживаемой ярости, а моя ярость хлестала с одной из моих многочисленных полочек, где я держала это оружие для тактического развертывания.

Но постепенно, с каждым моим словом, внутри нас происходили перемены. Мой огонь остыл и сменился холодом. В ледяной злости я прекрасно понимала, что мои слова больно ранят ее. Я расчетливо вонзала нож в ее самые больные точки. «Жалкая», «никчемная», «старая», «тетка» – каждое слово било в цель с хирургической точностью.

И мне удалось затушить ее пламя. В ней тоже огонь сменился холодом. Но не жгучей ледяной яростью, а мертвящей стужей разгрома. Это чувство было мне хорошо знакомо, я не раз испытывала его. Ощущение полного, катастрофического провала терзало меня много долгих ночей, но теперь оно было на моей стороне. Я преподнесла ему щедрый дар, положила Кэрри Джонстон на алтарь и вылила ее кровь в жертвенную чашу.

Я высказала все, что накипело, и разгромила ее дотла. Она встала, глядя на меня, выскребла из рваных лохмотьев своей души хрупкие осколки достоинства и нацепила на себя. Осторожным шагом медленно направилась к двери, высоко подняв голову и глядя перед собой немигающими глазами. Я шла за ней на шаг позади и дышала в шею, чтобы, если она вдруг задумается о мести, ей было что вспомнить долгими бессонными ночами.

Когда она переступала через порог, у меня вспыхнул сильнейший соблазн дать ей пинка под зад. Но это было бы уже чересчур. Я решила поступить по-взрослому, не давать ей пинков, и гордилась собой.

И все-таки я дала ей пинка. Аккуратно приставила ногу к ее плоскому широкому заду, обтянутому грязной юбкой, как раз над заметной линией трусов на одной из отвисших ягодиц, и толкнула, как будто ногой открываю дверь, не обращая внимания на вспыхнувшую боль в колене. Она пролетела пару шагов, успела выставить руки, смягчая удар, и врезалась лицом в противоположную стену коридора, а потом растянулась на полу.

Я закрыла дверь, заперлась, накинула цепочку. Очень хотелось выглянуть в глазок, посмотреть, стоит ли она там, но я удержалась.

И, только плюхнувшись обратно на кровать и глядя невидящими глазами на стену над столом, я вспомнила, как боялась, нет ли у нее пистолета. Наверное, не было, иначе она бы вышибла мне мозги. Лично я на ее месте так и поступила бы.

* * *

Я подумала, не заказать ли ужин в номер, но аппетит пропал, сменившись бурлящими всплесками желудочной кислоты.

Вплоть до этой минуты глубоко внутри, на какой-то затерянной полочке, теплилась мысль, не сыграть ли в тройную игру: отказаться помогать «КЗОФ», отказаться хранить молчание о подвигах «ЗИЗ» и двинуться к славе во главе парада Таниши, так, чтобы Маркус Яллоу и даже его девчонка смотрели на меня благоговейно, как на валькирию возмездия.

Но после всего случившегося мне нужен защитник. Кэрри Джонстон жила в феодальном мире, где каждый, даже домашние чародеи вроде меня, должен был искать себе лорда-покровителя. Чтобы спастись от «ЗИЗ», я должна укрыться под крылом «КЗОФ».

На далекой полочке умерла слабенькая глупая мечта о храбрых бессмысленных подвигах.

Подумала, не позвонить ли Ильзе, выяснить детали предстоящего совещания, но решила, что она, если захочет, сама меня найдет и все расскажет. Гоняться за ней – ниже моего достоинства.

Вместо этого я собрала вещи, выписалась из отеля, села в такси и поехала к маме. Такси взяла самое обыкновенное. Знала наверняка, что «Убер» течет, как дырявое решето, и продаст историю моих поездок всем и каждому. А этот таксист возьмет плату наличными и не станет возражать, если мой телефон всю поездку останется выключенным.

Телефон я вообще не включала. В голове было множество полочек под названием «МАМА», и без отвлекающего убаюкивания в виде ленты соцсетей, миленького закольцованного видео или хотя бы сердитых новостных заголовков я осталась наедине с собой. Глядела в окно на знакомые улицы и не узнавала их. Я так долго смотрела на них из окна неторопливого городского автобуса, ходила пешком по этим местам и постепенно пропиталась ими до мозга костей. Сан-Франциско – единственный город в мире, который я знаю именно так; в целом мире нет других мест, которые столь глубоко запали бы мне в душу.

Но Сан-Франциско изменился. Сильно. Черт его знает, как это произошло. В нем стало пахнуть деньгами. Ветхие дома, когда-то снимавшиеся вскладчину студентами, или обшарпанные стариковские жилища, владельцам которых не хватало денег на нормальную отделку, теперь сверкали новенькой раскраской, соперничая с классическими «разукрашенными леди». Все, что подлежало сносу, было снесено и замещено новенькими многоэтажками. Исчезли старые универмаги с вывесками 1950-х годов, на их месте выросли кофейни, хорошо знакомые мне по Шордитчу, Нолите, Юнхэгуну и Ружинову, высокотехнологичные веломагазины, бутики, очень тихие рестораны.

Разумеется, в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Точно так же нельзя дважды вернуться домой. Но я возвращалась, и город Сан-Франциско кричал мне об этом во все горло. Что это? Просто я стала старше? Или годы, проведенные вдалеке, лишили меня возможности почувствовать себя здесь своей, как чувствуют себя Маркус и Таниша? Они связаны с этим городом крепкими узами, он со всеми своими местами, со всеми своими жителями проник в самую глубину их естества. Миллионы лиц, которые ты миллионы раз видел на автобусных остановках или просто на улицах, не друзья и не знакомые, но все же и не совсем чужие.

Мы приближались к Ричмонду, где жила мама, и по спине пробежал холодок. Неужели я стала здесь совсем чужой?

Я расплатилась с таксистом наличными, взяла рюкзак и сумки с покупками, на этот момент составлявшие весь мой багаж – все прочее осталось дома у Таниши, а где сейчас сама Таниша – бог весть. И такси отъехало.

Стояла типичная для Сан-Франциско холодная туманная ночь, когда в воздухе вроде был не очень прохладно, однако влага пробирает до костей, и сырой ветер сдувает с кожи последние крохи тепла. Стоя на тротуаре, я поежилась. Вот он, дом, в котором я выросла.

Он казался меньше, чем я помнила, его два этажа скромно терялись на фоне «разукрашенных леди», мимо которых я проехала, в сумерках фасад выглядел потрепанным и линялым. Почтовый ящик был заполнен всякой всячиной, на дорожке стояла все та же старая «королла», уже изрядно проржавевшая и просевшая на подвеске. Сквозь шторы из гостиной пробивался свет, я внимательно смотрела на окно, ожидая, когда же покажется силуэт. Холодно.

Ноги привычно понесли меня к дверям. Я покорно шла, прислушиваясь к шороху новых нефирменных кроссовок по камням мостовой. Палец сам собой потянулся к звонку, нажал. Сердце бешено колотилось, дыхание с хрипом рвалось из груди.

В первый миг изнутри не донеслось ни звука. Должно быть, мама спит на диване или смотрит телевизор, думает, что явился убийца с топором из Свидетелей Иеговы, и размышляет, впускать его или нет. У меня был брелок с ключом от этой двери, он лежал в камере хранения в Нью-Джерси, куда «КЗОФ» переместил все мои вещи, отправляя меня в Словстакию.

Потом послышались ее шаги, скрипнула третья сверху ступенька. Из-под двери тонкой струйкой вырвался потревоженный воздух, тихонько пахнуло незабываемым ароматом родного дома. Меня качнуло, пришлось опереться на дверь.

Потом дверь распахнулась. На меня глядела мама. А я глядела на нее. Боже мой, какая же она старенькая, маленькая, сгорбленная и от этого кажется еще меньше, вокруг глаз морщинки, и вокруг губ тоже, и на шее, и…

– Маша?

– Привет, мам, – только и смогла выдавить я, потому что до этого двадцать пять минут ехала в такси, погрузившись в свои мысли, и даже не задумалась о том, что я скажу, когда предстану перед моей постаревшей, неузнаваемой мамой. Вот что делают полочки.

– Маша? – снова сказала она и прижала руку к морщинистой груди. На ней была футболка с треугольным вырезом и тренировочные штаны. На босых ногах обломанные ногти. Ногти на руках тоже неровные, некоторые обгрызены – дурная привычка, которую, я думала, она сумела преодолеть.

– Привет, мам, – повторила я, потому что в первый раз это сработало хорошо. На этот раз попыталась дополнить улыбкой. Лед тронулся, она бросилась мне на шею. И обнимала. И обнимала.

И знаете что? Я совсем не была против. Мне даже понравилось.

* * *

Мама спросила, все ли у меня хорошо. Потом – не случилось ли чего-нибудь. И наконец – не голодная ли я. Именно в таком порядке, как в старые добрые времена. Принесла мне печенье, стакан чая с кубиком сахара, щербатую тарелку убийственно сладких мармеладных «лимонных долек», которых я не видела со времен Словстакии и не ела с тех пор, как, взрослея, стала следить за фигурой. Какая вкуснятина.

Она сидела на другом конце дивана, украдкой поглядывала на меня, словно не веря своим глазам, и заметно хмурилась при виде синяков, полученных мной на демонстрации.

Когда я уже наполовину допила чай, у нее наконец лопнуло терпение.

– Маша, что тебя привело?

– Разве ты не рада меня видеть?

Она пронзила меня пристальным взглядом:

– Маша…

Здесь, дома, на этом диване, со вкусом сладкого чая и «лимонных долек» во рту, у меня внутри с треском раскрылось множество полочек, которые я запечатала так давно, что уже и забыла, что там лежит.

Я вдруг с ужасом почувствовала, что из глаз вот-вот хлынут слезы.

– Сейчас вернусь, – еле успела выдавить я, вскочила с дивана и помчалась наверх, в ванную. Перескакивая через две ступеньки, мимо семейных фотографий на стене – знакомых, непривычных, выцветших. Заперлась в ванной, уткнулась лицом в полотенце, тщетно пытаясь подавить всхлипы, с болью рвавшиеся из неизмеримой глубины. Частичка моей души, улетевшая за тысячу миль, издалека наблюдала мои рыдания и диагностировала их как вопли больного или умирающего зверя. Приблизившись, поняла, что я дрожу всем телом, всхлипываю, диафрагма судорожно сжимается, не давая дышать.

Разумеется, мама пришла проведать, постучалась, заколотила в дверь.

– Маша! – призывно вырвалось у нее, как в тот раз, когда в пятом классе я кубарем полетела с лестницы, молотила руками, пытаясь затормозить, но катилась все быстрее и в итоге треснулась головой о пол внизу, а лицом о плинтус, разбив губу и отколов кусочек зуба.

Я сглотнула, стиснула челюсти, но слезы все равно лились в три ручья. Попыталась крикнуть: «Все хорошо!», но не смогла. Ничего тут хорошего. Тот далекий наблюдатель забеспокоился. Плохо это выглядит.

Я совсем забыла, что мама умеет открывать замок в ванной разогнутой скрепкой.

Ее рука на плече стала еще одним порталом в давние времена, отмычкой, отпирающей давно запечатанные полочки. Что бы там ни происходило внутри меня, от знакомой руки стало только хуже.

К горлу подступила кислота, сладкий чай и «лимонные дольки». Сглотнув, я запихнула все это обратно в желудок. Мамина рука спустилась на спину, привычно двинулась по кругу.

Я судорожно глотала, хватала ртом воздух, пыталась вздохнуть. Привела в норму сначала диафрагму, потом легкие. Дрожь ослабла.

– Прости, мам.

– Не надо извиняться. – Она тоже заплакала. Видно было, как ей страшно.

– Нет, правда. – Я взяла себя в руки. Полочки захлопнулись. – Не хочу тебя напрасно обижать. Явилась после такой долгой разлуки и вываливаю на тебя все это. Не надо, не беспокойся обо мне.

Она насупилась.

– Ну ладно, конечно, ты будешь беспокоиться. У меня выдалась тяжелая неделя. Потеряла работу, прилетела сюда, имела непростые разговоры с друзьями и с бывшим работодателем – даже с двумя, а потом та из них, которая меня уволила, наняла меня обратно, но уже как подрядчика, так что я буду хорошо зарабатывать. Все хорошо, честное слово.

– Маша, тебе совсем не хорошо.

– Нет, честно, просто не выспалась, стресс и…

– Выслушай меня, пожалуйста. Тебе совсем не хорошо. – Она выпрямилась, застонала и схватилась за спину. – Пойдем обратно в гостиную, мои старые кости не выдерживают таких испытаний.

Когда мы снова уселись на диван, она стиснула мне руку с твердостью, не оставлявшей места компромиссам.

– Не хочу упрекать тебя, что ты так долго не приезжала, не звонила, не писала. Поговорю совсем о другом. Только потому что я твоя мама и никто другой тебе этого не скажет. Маша, у тебя беда. Я вижу. Не знаю, в чем тут дело, мальчик, или эта работа, или что-то еще. Знаю, потому что сама была в беде. Так сложились обстоятельства – с твоим отцом, с моей семьей, с тем, что я оставила их и переехала сюда. Были времена, когда… – Она развела руками. – Я впадала в отчаяние.

Мама долго молчала, смотрела куда-то за тысячу миль, я уже собиралась что-нибудь сказать, как вдруг она обернулась ко мне, вся в слезах:

– Знаешь, я ведь от тебя чуть не отказалась. Когда тебе было лет пять или шесть. Я была здесь, совсем одна, у меня не было ничего, не было денег, не было никого, кто мог бы помочь. А нужно было очень много – играть с тобой, одевать, кормить, водить в школу, в гости к подружкам. Я просто разваливалась на части. Маша, у меня начали выпадать волосы. Мучила бессонница. Каждую ночь я вставала раз или два, и меня тошнило. Я даже думала, что у меня рак, что ты останешься сиротой. Страховки у меня не было, так что я даже не могла показаться врачу. Я поговорила с социальным работником, стала собирать бумаги, чтобы отказаться от родительских прав, передать тебя в приемную семью. Эти бумаги неделями лежали возле кровати, каждый день я доставала их, брала ручку, садилась с ними за кухонный стол, потом вставала и убирала обратно в тумбочку.

Она опять отвела глаза, долго смотрела на плакат с изображением Мьюирского леса, висевший над камином.

– Потом я их заполнила.

Ни о чем таком я понятия не имела. Я вообще смутно помню себя в шестилетнем возрасте. Я учила английский и в первом классе постоянно грустила, потому что ничего вокруг не понимала, никто не хотел со мной дружить, и каждый день я приходила в школу с какой-то диковинной едой, и этой еды всегда было маловато, и, так как в школе было плохо, я все время ссорилась с мамой.

Но помню я только свои чувства; наверно, я даже не замечала и не обращала внимания, как себя чувствует она. Отдать меня в приемную семью? Да это представить себе невозможно. Что ни говори о моей маме, она вся до мозга костей была пропитана той сентиментальной, сокрушительной, всепоглощающей материнской рутиной, от которой я всю жизнь пыталась убежать. И чтобы она от меня отказалась? Да проще представить, как она танцует в стрип-клубе или избирается в конгресс.

– Маша, я дошла до самой грани. – И опять надолго замолчала. Я даже украдкой взглянула на нее, пытаясь понять, закончила она или нет. Но она жестом остановила меня, открыла и закрыла рот – раз, другой, третий, давясь, задыхаясь. – Я хотела отвезти тебя, вернуться домой, лечь в ванну и вскрыть вены. По дороге в социальную службу зашла с тобой в «Уолмарт», купила лезвия, взяла билет на метро, мы спустились на платформу, и там я обернулась и внимательно всмотрелась в тебя. Ты притихла, словно чувствовала что вот-вот случится что-то страшное. Никогда ты не вела себя тихо, особенно на людях. – Она отрешенно улыбнулась. – Давно раскусила, что если на публике громко потребовать и расплакаться, то можно получить шоколадку. – Улыбка погасла. – А в тот день ты была не такая. Смотрела на меня огромными глазами. И молчала. Подъехал поезд, ты дала мне руку и сказала: «Мама, пойдем». Твоя ручонка оттащила меня от края. Я была готова шагнуть с обрыва, но отступила. Меня спасла ты.

Опять пауза, еще дольше.

– Маша, ты на краю. Можешь не рассказывать, что привело тебя туда, но, если хочешь, расскажи. Но если даже не хочешь говорить, пожалуйста, выслушай. У тебя беда, и тебе от нее не убежать. Надо встретить ее лицом к лицу. Куда бы ты ни пошла, беда всегда будет с тобой, потому что ее корни всегда в тебе. Причина моих бед не твой бестолковый отец. И не моя прелестная упрямая дочка. Ты мое избавление, а не беда. Причины бед никогда не кроются в ком-то другом. Но иногда другие могут подсказать выход.

Она взяла меня за обе руки. Какие у нее морщинистые пальцы, тонкие, хрупкие. Но держали крепко.

– Надеюсь, Маша, у тебя есть люди, которые помогут найти решение. А если нет – да даже если есть, – я всегда, пока жива, буду здесь и помогу. Буду тебя ждать. Не просто потому что я твоя мама, а потому что я перед тобой в долгу. Потому что ты отвела меня от края.

Она так ярко описала ту сцену, что мне даже показалось, будто я ее помню. И «Уолмарт», и платформу метро. Но, разумеется, мы с ней бывали в «Уолмарте» сотни, если не тысячи раз, и много лет каждый день стояли в метро и ждали поезда. Естественно, я просто сложила это воспоминание из разрозненных обрывков, вытряхнутых из разных полочек.

Но я словно наяву видела, как мамина рука кладет в сумочку упаковку лезвий, видела глубокие морщины около губ, складку между бровей, которая появлялась, когда ей было плохо.

Мы с мамой никогда не разговаривали о самоубийстве. Нельзя сказать, что я о нем никогда не думала. Думала – иногда, время от времени. Не о том, чтобы убить себя, просто… перестать быть. Под конец какого-нибудь безумно длинного перелета, в два-три рейса часов по десять с пересадками в Дубае или Сингапуре, хотелось просто аннигилировать, чтобы разум наконец умолк и остановился. Примерно так же я размышляла о смерти, только причиной, по которой хотелось выскочить из собственной головы, была не скука, а неотвратимая логика моих прошлых ужасных ошибок, она опять и опять подталкивала меня к новым ужасным ошибкам, и моя судьба катилась в будущее по рельсам, которые я по собственной глупости проложила, они тянулись в бесконечность – а может быть, навстречу концу моей жизни.

Может быть, это и называется «суицидальным мышлением», но я предпочитала не видеть в этом излишней драматичности. У меня не возникало желания купить лезвия и лечь в теплую ванну. Уж лучше лечь в постель и не проснуться, или пусть меня убьет обширный инсульт или сердечный приступ. Пусть все это кончится. Но я не хотела заканчивать это сама.

– Я, пожалуй, немного посплю. – И сама не узнала свой голос – так слабо он прозвучал.

Она опять посмотрела на меня невыносимо долгим взглядом:

– Правильно, котенок. – Котенок. Она не называла меня так со школьных лет.

Как только я забралась под одеяло, она вошла и, не говоря ни слова, села у кровати. Протянула руку, чтобы погладить по голове. Я сначала отпрянула, потом расслабилась, совсем, полностью – давно забыла, как это вообще делается. Так она сидела рядом со мной и гладила по голове, пока я не уснула. А может, еще и потом.

* * *

Проснулась я, когда сквозь занавески просачивалось солнце. Я не сразу сообразила, где нахожусь (первая мысль была: «Черт знает что, а не отель»), протерла глаза, пощупала больное колено и потом, словно на автопилоте, немедленно потянулась к телефону. Одиннадцать пропущенных звонков с германского номера и ни одного сообщения.

Я похолодела. Вернувшись из ванной, заперла дверь и позвонила Ильзе.

– Спишь?

– Никак не привыкну к часовому поясу.

– Ну хорошо хоть отдохнуть успела. У тебя четыре часа. Полагаю, ты у мамы? Через две часа за тобой приедет машина с твоими новыми коллегами. По дороге обсудите стратегию. Ты можешь выглядеть презентабельно? Мы можем захватить для тебя одежду.

– Я хакер. А здесь Сан-Франциско. Я должна явиться в джинсах и в худи с капюшоном, иначе они не поверят в мою компетентность.

Она очень тихо фыркнула:

– И все равно, Маша, мы хотим, чтобы от тебя веяло профессионализмом. Велю им подобрать тебе что-нибудь. Переоденешься в машине.

Быстро приняв душ, я украдкой проскользнула в гостиную. Мама печально улыбнулась мне, и я обняла ее со всей искренностью, какую сумела наскрести.

– Не бойся, со мной все будет хорошо, – сказала я ей, понимая, что это, скорее всего, неправда, и сознавая, что говорю это не ради ее успокоения, а потому что если она все-таки успокоится, то не станет больше затрагивать эту тему. – Спасибо. Мам, я серьезно. – А может, я и правда говорила серьезно.

Она попыталась накормить меня, и я сочинила, что иду завтракать с вымышленной школьной подругой в кафе за углом, которое мне всегда нравилось. Надеюсь, оно еще стоит там и мама не подловит меня на глупом вранье. Не подловила. Я еще раз обняла ее и убежала.

Кафе действительно стояло на месте, но меню изменилось и стало в три раза дороже. Я заказала свежайшие фермерские продукты, а также суперполезный коктейль из солнечного света и всего наилучшего и достала телефон.

Всего несколько человек знали мой номер, и все они звонили. Естественно, Маркус Яллоу. Потом Энджи, несколько раз. И Таниша.

Значит, она вышла из тюрьмы. Адвокат потребует плату.

Очень много сообщений. Часть от Таниши, с разной степенью гнева, тревоги и усталости. Потом еще одно – о том, что она выходит на связь с телефона Маркуса. Хорошая оперативная маскировка, учитывая, что ее собственный телефон побывал в руках полиции. Примечательная щедрость со стороны Маркуса; правда, этот телефон купила ему я.

У меня осталось меньше двух часов, потом за мной приедет машина, и я снова исчезну в недрах «КЗОФ». Меня, наверно, поселят в корпоративном жилище – у них есть несколько меблированных квартир недалеко от купален Кабуки-Спрингс. Утром и вечером будут возить на машине на работу и с работы, чтобы, не дай бог, на меня не вышли конкуренты и другие противники, способные запугать меня, подкупить или подпустить «жучка».

Таниша вышла на свободу, но моя роскошная, высокооплачиваемая темница вот-вот захлопнется. Позвонить старым друзьям станет очень нелегко и может плохо закончиться и для меня, и для них. Сейчас или никогда.

– Алло!

– Привет, Ниш. Как ты?

– Ох ты. Погоди, не вешай трубку, отойду туда, где потише.

Я услышала ее шаги – она вышла из комнаты, полной народу, на загруженную улицу, потом на более тихую; наверно, свернула в переулок. Я обвела взглядом кафе, где вроде бы никто не обращал на меня внимания, положила на стол две двадцатки и тоже вышла. Поднялась на крыльцо заброшенной обувной мастерской – она не работала так давно, что коричневая бумага, приклеенная на витрину, местами обвисла, открывая печальные останки чьего-то семейного предприятия – россыпь коробочек с обувным кремом и унылую груду игрушек.

– Как ты? – В ее голосе слышалась усталость.

– Я первая спросила.

Она вздохнула. И еще раз.

– Неважно.

– Я тоже.

– Та адвокат молодец. Спасибо тебе.

– Рада сделать для тебя хоть что-то.

– Ты ведь могла бы сделать и меньше.

«А могла бы сделать и больше».

– Я… – «Просто хотела попрощаться». – Я тревожилась за тебя.

– Там было очень плохо. Но, говорят, там, где была ты, на переднем крае, было еще хуже.

– Хотя бы никто не погиб.

– Погиб. Один парень, – сказала она.

– Ох.

– Ты где?

– Недалеко от маминого дома.

– Придешь ко мне, заберешь свои вещи?

Разумная мысль.

– Можно, еще немного полежат у тебя? У меня сегодня совещание, потом я буду знать, куда направлюсь дальше.

– Совещание. – Это был не вопрос, но требовал ответа.

– У меня, гм, новая работа.

Молчание.

– Мне надо об этом знать?

– Пожалуй, нет.

– А ты хочешь мне рассказать? – Вот поэтому я с ней и дружу.

– Да. – Мой голос опять стал еле слышным. Куда он только девается?

– Тьфу ты. Сегодня я занята. Может, завтра?

– Завтра может быть поздно. Меня скоро заберут.

– Черт.

– Да ничего.

– Нет. Ты возле маминого дома? Тебе повезло, я на этой стороне моста. Буду через двадцать минут.

Оказывается, я стояла затаив дыхание. Выдохнула.

– Спасибо. Буду очень рада.

– Парк Маунтин-Лейк?

– Да. – Мы там частенько околачивались по ночам, клинились, то дрожали, то плясали, хохотали без передышки как сумасшедшие.

– Двадцать минут. – И она отключилась. В последний миг я услышала, как она кричит кому-то «до свидания».

* * *

Ниш выглядела ужасно, и это вполне объяснимо: после тюрьмы, да всех этих кошмарных новостей, да после поездки по городу на арендованном велосипеде («Так быстрее», – сказала она, утирая пот со лба).

Мы нашли скамейку, сели и стали смотреть, как в парке играют в футбол миллионеры сегодняшние и завтрашние – молодые технари на пике физической формы, не то что молочно-белые толстяки и скелетики тех дней, когда я только что пришла в эту отрасль. Нынешние же круглыми сутками работали на результат, поэтому питались только кетогенной кашицей, каждые выходные надевали шорты и часами бегали до изнеможения, сохраняя убийственно серьезное выражение лица. А ведь когда-то этот парк был полон хохочущих латиноамериканских ребят. Ни один из тех парней не умел пользоваться парковым приложением для бронирования, которое могло в режиме реального времени показывать свободные площадки, а эти технари все заполонили своими снайпер-ботами, которые проводили проверку по сто раз в минуту и на корню расхватывали все освободившиеся места.

– Рассказывай, – потребовала она, закончив обниматься.

– Есть две новости: плохая и хорошая.

– Так-так.

– Хорошая тебе понравится. «ЗИЗ», та самая компания, которая заразила твой телефон, посадила тебя под арест и перехватила управление беспилотными машинами в Ист-Бэй. Они потеряют свой контракт, заплатят огромные штрафы и, может быть, всего лишь может быть, кто-то из них сядет в тюрьму.

Таниша медленно захлопала в ладоши:

– Отличная новость, Маша, поэтому мне интересно, какова же плохая новость.

– Погоди, хорошие новости еще не кончились. – Я чувствовала, что моя улыбка стала кривоватой. Мы с Танишей ни разу не говорили о моей основной работе. – Правосудие настигнет их с моей скромной помощью. Мои показания лишат их контракта и запустят маховик расследования. А еще нарушат их планы провернуть то же самое в Сан-Франциско.

– Да, это тоже хорошая новость. Теперь мне стало еще страшнее: о чем же будет плохая?

Я набрала полную грудь воздуха:

– Они пойдут ко дну, потому что я снова начну работать в своей прежней компании, «КЗОФ», и помогу им перехватить контракт.

– Ого.

На поле одни технари забили другим гол.

– Ниш!

– Погоди, дай секунду подумать. – Игра началась снова, и крики восторга сменились напряженной состязательной тишиной. – Маша, ты сказала, что хочешь поговорить со мной, поэтому послушай, что я скажу. – Меня затошнило. – Мне инстинктивно хочется сказать тебе: «Ты мне как сестра, я люблю тебя и всегда буду на твоей стороне». Но… – Вздох. Еще один. – Но, Маша… – Она прикусила губу. – Маша, ты серьезно? Пойдешь работать на тех же самых военных преступников? Которые погубили тех, с кем ты тусовалась в России или где там еще? Пойдешь им помогать, чтобы они проделывали то же самое со всеми нами, со мной и моими друзьями, с твоими друзьями, и…

Еще пара вздохов.

Я изобразила праведный гнев:

– Таниша, ты считаешь, это справедливо? Заставить меня выбирать между нашей дружбой и моей карьерой?

Она заглянула мне прямо в глаза, спокойно и холодно:

– Да, именно это я и хочу сделать. Поставим вопрос так: справедливо ли требовать, чтобы я осталась твоей подругой, когда ты помогаешь людям, которые хотят уничтожить меня, уничтожить моих друзей и все, что мне дорого в этом мире?

Я было запротестовала, мол, хватит разводить мелодраму, но, черт возьми, сама ведь понимала, что это не так. Никакой мелодрамы тут нет. Потому ведь я и хотела посоветоваться с Ниш, правда? Чтобы кто-нибудь отговорил меня от этой затеи.

– Таниша, «КЗОФ» хочет обвинить «ЗИЗ» в атаке. Если я им не помогу, они не смогут этого доказать, и «ЗИЗ» не только сохранит контракт в Окленде, но и получит такой же в Сан-Франциско. Ты скажешь, что я продалась, но на самом деле я хочу как лучше. – Голос предательски сорвался, и я поморщилась. – Тебе кажется, что сейчас все плохо? Но подумай, насколько станет хуже, если за дело возьмутся люди, не имеющие никаких моральных устоев.

Она не колебалась ни мгновения:

– А насколько станет лучше, если все, у кого есть хоть какие-то моральные устои, прекратят общение с этими сволочами, а те, кто решит остаться с ними, будет готов заплатить суровую цену – стать нерукопожатным в цивилизованном обществе?

А знаете, ведь справедливо.

– Черт возьми, Ниш, это несправедливо. – Мне вспомнилась Кэрри Джонстон, распластавшаяся на ковре в коридоре «Никко». Если «ЗИЗ» после этого сохранится, то она приложит все силы, чтобы отомстить. Не знаю точно, доводилось ли Кэрри Джонстон убивать лично, но она без колебаний вручит кому-либо топор. И спокойно доживет до конца своих дней с моей кровью на руках.

– Что тут несправедливо?

– Как я могу решать за всех остальных? Я в меру своих сил стараюсь сделать мир лучше. Понимаю, что могла бы сделать больше, но это можно сказать о каждом. Всякий раз, когда ты сидишь дома и смотришь кино, ты тратишь время зря, потому что не организуешь демонстрации и никого не спасаешь. Почему любой другой имеет право идти на компромиссы, позволяющие зарабатывать на жизнь, а мои решения касаются всех и каждого?

Таниша выпучила глаза:

– Маша, ты несешь такие глупости, что я даже не злюсь. Сама знаешь. Подумай.

Да, черт возьми, я сама знаю.

Она взяла меня за руки и заставила заглянуть себе в покрасневшие глаза:

– Ну подумай же, Маша. Ты сама знаешь, что правильно, а что нет. Хочешь, чтобы я тебя отговорила. Много лет ты пытаешься найти человека, который отговорит тебя от всего этого. Ну ладно. Нам всем нужна помощь друзей, тех, кто нас любит. Я люблю тебя, Маша. Ты мне как сестра. И всегда буду тебя любить. И именно потому, что я тебя люблю, я не спущу тебе этого с рук. Я люблю тебя, знаю тебя и понимаю, как сильно ты рано или поздно пожалеешь о сделанном. Лучше я сделаю тебе немножко больно, срезая тебя с крючка, чем причиню тебе сильную боль, спокойно глядя, как ты себя губишь. Маша, я говорю тебе это как любящая сестра. Не делай этого.

У меня на языке вертелось много ядовитых ответов на эту патерналистскую лекцию, Таниша была так невыносимо высокомерна в своей уверенности, что я уже сама не понимала, что для меня хорошо, а что плохо.

– Таниша, ты, похоже, давно отрепетировала этот ответ.

– Знаешь что? Так и есть. Репетировала всякий раз, когда задумывалась, чем ты так сильно занята. Тебе когда-нибудь приходило в голову, что все технические чудеса, которые ты выстраиваешь, рано или поздно будут пущены в ход против тебя? Не только против чернокожих, или бедняков, или незнакомцев, но и против тебя, твоей мамы, всех, кто тебе дорог? Что ты в конце концов станешь убеждать себя, будто никого не любишь, лишь бы не признаваться, что ты занимаешься не тем, чем надо? Останешься одна-одинешенька, как старый злой дракон, восседая на груде кровавого золота и пытаясь хоть чем-нибудь отвлечься от мыслей о том, какие страшные вещи ты создала и как навредила людям.

– Таниша…

– Заткнись. Говоришь, я репетировала? Да, черт возьми, Маша, потому что ты назначила меня своей совестью, а я так и не придумала, что с этим делать. И за много лет общения с тобой усвоила одну простую вещь: Маша, ты необыкновенная. Мало кто умеет делать то же самое, что и ты. Может быть, лет через двадцать у нас вырастет целое поколение юных гениев, сравнимых с тобой по мастерству, но сейчас, если ты отказываешься чем-то заниматься, они, скорее всего, так и не найдут другого кандидата, способного сделать то же самое. А значит, твои решения очень важны. Вот смотрю я на тебя сейчас, вижу, как ты напряглась, и понимаю, о чем ты думаешь. «Черт возьми, ну почему это бремя должна нести я одна? Пусть кто-нибудь другой спасает мир, а я просто хочу зарабатывать на жизнь». Нет, Маша, перепиши свой сценарий. Это не бремя, а выигрышный лотерейный билет. Почти все мы пассажиры на корабле истории, но иногда, если повезет, в тебя ударяет молния, и ты встаешь за штурвал. Сейчас штурвал в твоих руках. Это, конечно, огромная ответственность, но и обалдеть как классно.

Я невольно улыбнулась:

– Умеешь ты произносить речи.

– Что есть, то есть. – Она не улыбнулась в ответ. – Большая практика. Я организатор, Маша. Умение произносить речи приходит с опытом. Так люди, которым не выпал выигрышный билет, пытаются хотя бы секунду-другую постоять у штурвала.

– И уговаривать умеешь.

«Если я приму твой совет, то, скорее всего, погибну. И смерть будет мучительной».

– Да. Это тоже приходит с опытом. – Лицо у нее было как у крылатой фурии. В этот миг я бешено гордилась ею и страшно горевала, так как знала, что придется ее разочаровать.

– Ты от меня что-то скрываешь.

Вот вам и умение хранить непроницаемый вид.

– Верно.

Она смягчилась, глаза стали добрее.

– Расскажи же. Мы с тобой давно научились хранить секреты друг друга.

Будь все иначе, я бы открыла ей душу. А почему бы и нет? Она мне действительно как сестра, и у меня не будет никого ближе ее, в чем-то она знает меня лучше, чем я сама. И если уж говорить с кем-то об этом…

– Ниш, я тебя услышала. Спасибо за совет. Совет хороший. Я пойду и подумаю над ним. Серьезно, спасибо.

Опять вернулась крылатая фурия:

– Маша…

Я жестом остановила ее:

– Все хорошо. Честное слово.

* * *

Домой я пойти не могла, и возвращаться в кафе тоже не хотелось. Я побрела по улицам, хромая, пока колено не размялось, и чувствуя, как взгляд Таниши прожигает спину. Свернув за угол, избавилась от этого взгляда; и, только свернув еще раза два-три и оглянувшись – не идет ли по пятам Таниша, – поняла, что наконец осталась наедине с собой. Перевела телефон в режим полета. Не хотелось говорить ни с ней, ни с другими.

Когда я росла, в моем квартале было много детей, молодых семей, пенсионеров. Теперь они куда-то исчезли. Помнится, я читала, что в Сан-Франциско наименьшее среди крупных городов США соотношение детей и взрослых; семьи вытеснены из города в пригороды и еще дальше – даже Окленд, судя по увиденному, не может похвастаться обилием детей.

Я вошла в жизнь беженкой-безотцовщиной и как-то сумела получить отличное образование, работала на хорошо оплачиваемых должностях, имела полный кошелек платиновых карт и безналоговые банковские счета в четырех странах. Надо думать, я достигла большего, чем многие мои ровесники, но посмотрите на Танишу: диплом колледжа, работа, квартира, времени и защищенности хватает на вторую, всепоглощающую карьеру политической активистки. Посмотрите на Маркуса Яллоу, будь он неладен: женат, первый взнос на дом оплачен родителями, продавшими жилье и переехавшими в область Залива под занавес гигантского пузыря на рынке недвижимости (да-да, я читаю его блог и не горжусь этим), заканчивает учебу в колледже, несколько раз менял высокооплачиваемые места в технической отрасли, а теперь по уши завален консультационной работой.

Никто из родившихся сегодня этого не получит. Сан-Франциско похож на игру, в которой музыка ускоряется, а стулья убираются один за другим. Поначалу все идет легко, стульев много, и тебе непременно найдется куда сесть, если не будешь слишком привередлив. А сейчас счастливчики, урвавшие хоть что-то, составляют один процент населения.

Сан-Франциско, как всегда, идет на шаг впереди. Но на моих глазах то же самое происходило в Лондоне и Берлине, Дубае и Гонконге. В мире начался фазовый переход, и плавная кривая от бедных к богатым с обширной прослойкой посередине превращается в отвесный обрыв.

Работа в «КЗОФ» сделает меня богатой. Богатой до неприличия. И богатством этим со мной поделятся те, кто намного богаче меня. Они заплатят за то, что я помогу им сохранить деньги и укажу, кого надо арестовать, пока за стенами их роскошных поместий народ не воздвиг гильотины.

Эту ситуацию создала не я. Даже со всеми своими подвигами я всего лишь пешка на огромной доске, а игра началась задолго до моего рождения. Могучие исторические силы сделали этот мир таким, какой он есть, и мне вместе со всеми остальными приходится в нем жить. Если я дам обет бедности или посвящу себя делу революции, это ничего не изменит. В мире, где люди делятся на победителей и побежденных, надо выбирать себе сторону. Если я встану на сторону побежденных, то этим не помогу никому – и прежде всего самой себе. Лежа на удобном диванчике в верхних этажах власти, я по крайней мере имею возможность иногда спускаться с небес и кому-нибудь помогать – понемножку, в ручном режиме, по одному человеку за раз. Ведь люди именно так и появляются на свет – по одному за раз, даже в большой толпе. Мы все рождаемся поодиночке, уходим из жизни тоже сами по себе, и даже самая тесная и хорошо скоординированная группа – это всего лишь совокупность отдельных личностей, решивших некоторое время поработать вместе.

Я, разумеется, пекусь только о собственных интересах, ищу этическое оправдание для удобного способа сохранить свою шкуру не только целой, но еще и смазанной самыми дорогими лосьонами из мирового ассортимента дьюти-фри. Но заботиться о своих интересах – не самое плохое занятие.

У меня осталось два часа. Потом за мной приедут из «КЗОФ». Они встретят меня возле маминого дома, а туда от силы полчаса ходьбы. Я повернула вверх – в Сан-Франциско всегда есть куда подниматься. Шла и шла, пока не очутилась в парке для собак. Бурая сухая трава, бегуны в костюмах из высокотехнологичной ткани, засохшие какашки в пакетиках, раздавленные какашки с длинными следами скольжения, вид с высоты на весь город.

Все, кто со своими сопящими собаками пробегал мимо, были молоды, подтянуты, красивы, лет на десять моложе меня, загорелые, они оставляли после себя шлейф запахов пота и хорошего шампуня. Они не имели ничего общего с демонстрантами у ворот Оклендской тюрьмы, и развлечения у них были гораздо приятнее. Если система, что бы под ней ни подразумевалось, могла обеспечить этим людям такую жизнь, то, может быть, друзьям Таниши стоит задуматься, как стать похожими на них.

Я, конечно, понимала – такие мысли возникают от привычки раскладывать все по полочкам. Увлеклась ментальным плотницким делом, строю и строю новые полочки, раскладывая по ним свои чувства. Но все-таки привычка эта полезная. Разве плохо уметь отделять свои чувства от окружающей действительности?

При взгляде с высоты Сан-Франциско был очень красив. Невысокие белые дома, небоскребы, мосты, островки зелени и яркое голубое небо. Любой город красив, если выбрать хорошую точку обзора. Вот я и займусь поиском такой точки.