Зеленая зона действительно походила на новоорлеанский фестиваль пополам с Вегасом под грохот самодельных бомб. Прощай, фраппучино с военной базы «Гризли», здравствуй, «манхэттен» в охлажденных широких бокалах, который подают накачанные ребята с восточноевропейским акцентом и острыми скулами. В «Хилтоне» возле аэропорта «ЗИЗ» снимал целый этаж, где у лифтов круглыми сутками дежурили двое наших ребят и с добродушными улыбками смотрели на нескончаемые вечеринки в коридорах, следя лишь, чтобы они не выплескивались за пределы нашего этажа. Едва я успела войти в номер и поставить чемоданы, как на пороге вырос приветственный комитет в составе троих моих коллег по «ЗИЗ», загорелых калифорнийцев в коротких маечках, с прекрасными фигурами и белозубыми улыбками. Фрида и Денвер числились в «логистической поддержке», а Марко считался «консультантом по материальному обеспечению», и лишь через целых пять минут до меня дошло, что настоящая их работа – пить и тусить с гостями из американского правительства и привилегированными подрядчиками.

Я сказала им, что у меня сейчас пауза между командировками и я только что закончила секретную работу на военной базе. Они не моргнув глазом сменили тему и стали расспрашивать, какие коктейли я предпочитаю.

Остаток недели прошел в пьяном угаре. Следуя совету Кэрри Джонстон, я сходила на три вечеринки у бассейна и пила в компании генерала и адмирала, миллиардера и руководителя администрации лидера сенатского большинства. Почти что правительственная работа. И все они, все до единого, норовили меня трахнуть. Руководителя администрации пришлось отшить ударом колена в пах. С первого раза промахнулась, попала по бедру, но быстро сориентировалась, опрокинула его и, пока лежал, пнула, потому что только так с ними и надо (спасибо урокам самообороны). Его лицо по сей день сохранилось у меня в памяти тремя яркими вспышками: искаженное от похоти, искаженное от злости и ошалевшее от боли.

К концу весело проведенной недели я уже мечтала уехать. Когда я в первый раз лечила похмелье «кровавой Мэри», это было здорово. На третий раз она показалась отравой. Потом Фрида угостила меня провигилом, и с тех пор утренний распорядок был такой: я принимала две таблетки этого лекарства, запивая каждую порцией «кровавой Мэри», и сон снимало как рукой. В состоянии какого-то напряженного бодрствования я бродила по торговым центрам с новыми подружками или заваливалась куда-нибудь на тусовку, потом плотно обедала в вестибюле отеля, в некоем пятизвездочном заведении, аналог которого можно найти в двух кварталах от Юнион-сквер в Сан-Франциско.[25]

У меня было два коротких романчика, не запомнившихся в подробностях, и еще странный случай. Один из охранников у лифта воспылал ко мне щенячьей любовью, в каковой и объяснился, запинаясь, в мой последний день перед отъездом. Он был такой милашка и такой дурачок, что я даже не стала смеяться ему в лицо, лишь объяснила недвусмысленно, что не питаю интереса, попросила не искать меня после возвращения в США, пожелала ему беречь себя и наслаждаться жизнью, в которой не будет меня. Честное слово, я старалась как могла, но видела, что он этому не рад. Ну и пусть. Мне платят не за то, чтобы я с моими мозгами нянчила хрупкое мужское эго.

Кроме того, я летела в Мехико.

Меня ждала двухчасовая пересадка в аэропорту Дубая, где я успела сходить на массаж и получить в фитобаре сомнительное травяное «лекарство от похмелья», потом четырнадцатичасовой перелет в Нью-Йорк первым классом, где я успешно перепробовала всю бесплатную выпивку и собрала коллекцию пустых бутылок, которой в более здравом состоянии застыдилась бы. На обоих рейсах я была единственной женщиной в первом классе.

Пограничница на паспортном контроле – усталая латиноамериканка средних лет с бруклинским акцентом – заметила, что я сильно навеселе, и, когда я сообщила ей, что работала по контракту на военной базе в Ираке, поблагодарила меня за службу и впустила. Я сдала багаж на рейс в Сан-Франциско, подкрепилась залежалым кренделем, потом провела еще шесть часов в первом классе – по уровню он был гораздо ниже, чем у «Этихада». Медленно трезвела, проваливаясь в тяжелое похмелье, осложненное сменой часовых поясов, в таком состоянии прибыла в Сан-Франциско, села в такси и поехала в «Никко». По условиям контракта с «ЗИЗ» я не должна была останавливаться у матери.

Девушка на стойке регистрации в «Никко» взяла у меня карточку в японской манере, двумя руками, и вернула точно так же, с небольшим поклоном. Она была такая же японка, как и я, и это напомнило мне о моих дурацких подростковых увлечениях японскими играми и аниме. Разница была в том, что я строила из себя японку по собственному желанию, а девушку, вероятно, уволят, если она не будет правильно исполнять эти мелкие ритуалы.

Я боялась, что не смогу уснуть, однако, войдя в свой номер, уже с трудом держала открытыми слипавшиеся глаза. Подумала, не включить ли будильник, и не стала.

Наутро позавтракала в японском стиле, словно наяву видя своих подруг Танишу и Бекки, вспоминая, как мы на сэкономленные деньги ходили в шикарный ресторан при «Никко» поесть водорослей, соленой лососины и даже, прости господи, натто.

Однако я не стала им звонить. Вместо этого написала маме, сообщила, что я в городе, и спросила, свободна ли она вечером. Она тотчас же перезвонила. Связь была плохая, я едва слышала ее, однако все же на ломаном русском договорилась встретиться после работы в русском ресторане в Ричмонде, где в моем детстве мы с ней отмечали дни рождения и другие праздники. Прервала разговор, пока она не начала плакать, и все равно чувствовала себя последней дрянью.

Я уже была не той Машей, которую знала мама. Честно говоря, я перестала ею быть задолго до взрыва на мосту Бэй-Бридж. Я уже была не той, кого помнили Таниша и Бекки. А Маркус Яллоу вообще никогда меня толком не понимал, но ту, какой я стала, он уж точно не знал и наверняка бы не одобрил. Взаимно.

Но, на свою беду, мне нравилось, какой я стала. Неделя, проведенная в Зеленой зоне, выдалась на удивление медитативной, вопреки всему шуму, тусовкам и пьянкам. Те, с кем я там была, ни разу мне не друзья, даже с натяжкой. Мы скорее временные сотрудники, нанятые безумной расточительной компанией специально для показных дебошей, и, хотя у нас было много пьяных разговоров и изредка ленивый секс, о котором я тотчас же сожалела, не нашлось ни одного человека, с кем я могла бы похвастаться чем-то теснее чисто физического контакта. Даже с тем влюбчивым охранником мы едва обменялись парой взглядов, и он влюбился в мой выдуманный образ, а мне был глубоко неинтересен человек, способный повестись на такой спектакль.

Но пока все это крутилось вокруг меня, я сумела-таки подумать наконец над вещами, давно требовавшими осмысления. На базе «Гризли» я была одинока, но постоянно занята. И на самокопание не оставалось времени. Честно сказать, я его избегала сознательно. В глубине души понимала, что если буду слишком часто задумываться над тем, почему я этим занимаюсь (а не как сделать это еще лучше), то сильно пожалею. И эта моя частичка оказалась права, потому-то я в итоге и направлялась в Мехико, заехав по дороге в США.

За время размышлений в Зеленой зоне я пришла к следующим выводам:

а) в мире немало очень дрянных людей;

б) у меня есть возможность остановить хотя бы некоторых из них;

в) что бы я ни делала, компьютеры все равно будут использоваться для таких вещей;

г) в мире множество подонков, которые будут охотно работать по любую сторону баррикад;

д) если я не буду ловить негодяев с помощью компьютеров, то общая сумма зла на свете только вырастет, а от этого никому не станет лучше.

Я не стала добавлять пункт е) о том, что, направляя свои этически нейтральные навыки на превращение всех компьютеров на свете в устройства слежения, я заработаю бешеную уйму денег (это подразумевалось само собой).

Та Маша, которая вынырнула из Зеленой зоны, была прагматиком с четко обрисованной миссией: ловить негодяев и не позволять другим негодяям с помощью компьютеров решать, кого надо арестовать, пытать, уничтожить.

Именно в таком порядке. Потому что я прагматик.

Та Маша не хотела погружаться в унылые и трудные эмоциональные рассуждения о том, как быть дочерью и подругой для плохо информированных людей, выдвигающих безумные идеи о том, как должен быть устроен мир. Та Маша имела доход, позволяющий полностью отринуть любые эмоциональные рассуждения, действуя чисто мужским методом – платить другим за работу, которую женщины и бедняки обычно выполняют путем натурального обмена. Новая Маша не нуждалась в матери, которая будет нянчиться с ней в случае болезни, не нуждалась в подружках, у которых можно перехватить денег до зарплаты, не нуждалась в парне, который в тяжелый день скажет: «Какая ты красавица» – или почешет некстати выскочивший прыщ. Новая Маша была словно крепость на острове. Фронтовая Маша с военной базы, самодостаточная и неприступная. Фронтовая Маша имела черную карточку «Американ Экспресс» и могла запросто пойти и купить все, что нужно, а потом, удовлетворив свои потребности, заплатить всем, кому следует, чтобы они ушли.

Однако где-то под скорлупкой фронтовой Маши остались хлипкие обрывки Маши былой, мирной, которая не могла приземлиться в городе, где живет ее милая, добрая, скучная мама, и не позвать ее на блины.

Мама долго держалась и заплакала, лишь когда официант принес напитки. Вообще-то она была не из плаксивых, и отношения наши не позволяли ей рыдать у меня на плече (и наоборот, по крайней мере с некоторых пор). Но зал был полон суровых славян, неодобрительно взиравших на мои жалкие попытки выглядеть примерной дочерью, поэтому я дала ей выплакаться, стараясь не думать о том, что мое потрясающее худи, за которое я отдала пятьсот долларов в Мишене, в бутике, торговавшем шмотками в стиле игры Assassin’s Creed, будет перемазано соплями.

Наплакавшись, она высморкалась в салфетку и ушла в дамскую комнату поправить макияж. Официант принес шампанское (французское, не российское, потому что платила я и заказывала только лучшее) и черный хлеб с соленым маслом. В ожидании я ела углеводы и жиры, пила холодные пузырьки. Наконец мама вернулась:

– Маша, прости. Я так беспокоилась о тебе, когда ты была далеко. Каждый день я просыпалась в страхе, что тебя уже нет в живых.

– Могла бы написать по электронке.

Мама улыбнулась. Сегодня она благоухала парфюмом, который доставала только в самых торжественных случаях да еще на рождественский корпоратив в офисе, блистала только что подправленным макияжем. Она родила меня в восемнадцать лет и с тех пор, постоянно борясь с чрезмерно широкими бедрами, наполняла холодильник только диетической едой и полезными коктейлями. Благодаря этому ей удалось победить наши ашкеназийские гены, упрямо норовившие переместить каждую съеденную булочку изо рта на ляжки.

Молодая, стройная, подкрашенная, благоухающая как из дьюти-фри, мама могла бы сойти за студентку-выпускницу. На самом деле она была исполнительным секретарем, и на работе ей приходилось вытирать носы и водить за ручку белых мужчин невеликого таланта, которые поднялись по всем ступеням карьерной лестницы в «Банк оф Америка» и не удосужились привести с собой личную помощницу, способную делать покупки для их жен и отвечать на электронные письма. Она прекрасно умела сохранять деловое выражение лица и доброжелательно улыбалась, выражая готовность помочь, даже когда начальство норовило переложить на нее всю свою работу. Каждый год она получала небольшие бонусы, а если кто-нибудь из боссов распускал руки, предпочитала мне не рассказывать. Насколько я знаю, такая жизнь ее вполне устраивала.

– Не хотела беспокоить тебя, Маша. Знала, что ты занимаешься очень важной работой. Для правительства. – Она опустила глаза, взяла бокал шампанского, поднесла к губам, поставила. – Боялась, что напишу тебе и получу ответ от твоего босса, что тебя нет в живых. – Ох уж эта хваленая русская проницательность.

– Боже мой, мама.

– Ты же сама спросила. – Мама умела говорить почти без акцента, но он возвращался в минуты волнения. И тогда согласные получались резкими, как удар казачьего хлыста.

– Мама, я жива.

Она вздохнула:

– Знаю, знаю. Но ты мне тоже не звонила.

– Позвонила же сегодня.

Мамина безграничная русская печаль могла в мгновение ока перерасти в буйную русскую ярость. Этот миг приближался. Я смутно осознала, что нарочно нарываюсь на ссору, потому что она наговорит гадостей, и это послужит мне оправданием за то, что не буду ей звонить из Мехико. Добиваюсь, чтобы она стряхнула меня с крючка, перестала упрекать, что я плохая дочь.

– Прости. – Взрослые умеют извиняться. Фронтовая Маша умела. – Ты права, надо было позвонить. Я понимала, что ты тревожишься, но там, где я была, на меня навалилось много стрессов, и я побоялась, что разговор с тобой будет тяжелым. Струсила. Понимаю, я вела себя как последняя эгоистка.

Влепи я ей пощечину, она бы, может быть, испугалась сильнее. Может быть. Но и без того при этих словах ее челюсть отвисла чуть ли не до стола. Вот и хорошо. Фронтовая Маша не идет напролом. Если надо попросить прощения, я прошу. И не потому что боюсь потерять лицо. Плевать мне на потерянное лицо. Я знаю себе цену.

– Спасибо. – Никогда еще не слышала от нее такого бессильного тона. Она поглядела на меня, осторожно протянула руку – я не отпрянула – и погладила меня по голове. – Какая ты стала взрослая. Сильная. Умная. – Окинула меня взглядом сверху донизу. – Красивая. Я тобой горжусь.

Она часто говорила мне эти слова, но не в таком порядке. И не глядела мне прямо в глаза вот так, как сейчас. Этого не случалось ни разу с тех пор, как я возвела вокруг себя крепость одиночества и силы. Ощущение было странным, ведь одним из камней, на которых покоилась моя крепость, был полный отказ от потребности в ее одобрении.

– Прости, – сказала я опять, потому что в первый раз это слово подействовало очень хорошо. – Дрянь я была, что не давала о себе знать. В пятницу я еду в Мехико, туда меня перевели по работе. Мы с тобой будем почти в одном и том же часовом поясе. Я тебе позвоню, хорошо?

Она улыбнулась, словно услышала хорошую шутку.

– Буду очень рада. – Она и не догадывалась, что я говорю всерьез.

– И ты тоже можешь мне позвонить.

– Непременно.

До самого конца ужина я рассказывала ей сильно смягченную версию моих иракских похождений. О пыльных дорогах, о солдатах, о Зеленой зоне. Не рассказывала только о работе, лишь упомянула, что «помогаю ловить злоумышленников», но не покидаю военную базу. Рассказывая, слышала себя будто издалека, понимала, что выставляю себя активным героем, а не пленником судьбы, плывущим по течению. Кого я пытаюсь удивить? Маму? Себя? У фронтовой Маши нашлось немало трещин в обороне. Надо их заделать. Займусь этим в Мехико.

Когда пришло время оплачивать счет, я была уже изрядно под мухой, да и мама, кажется, тоже. Я никогда не видела ее пьяной, даже когда она возвращалась с нечастых свиданий. Она пошатывалась и лезла обниматься, на лице играла широченная улыбка, от которой в душе проснулись воспоминания о давно ушедшем детстве с оставшейся там мамой.

Я отвезла ее домой на такси, велела шоферу подождать, пока провожу ее к дверям. С пьяных глаз она даже не заметила, что такси стоит и ждет, поэтому, когда на крыльце я обняла ее, очень удивилась.

– У меня снят номер в отеле, – пояснила я.

От этих слов будто прорвало плотину Мама вцепилась в меня, как утопающий. Перешла на русский – язык слезливых материнских сантиментов, все твердила, какая я красивая, как она меня любит, как гордится мной. Я спиной ощущала, как смотрит на нас через ветровое стекло шофер, как тикает счетчик. Выпуталась из медвежьих объятий, чмокнула ее в щеку и вернулась в такси.

Во время той поездки я больше с мамой не виделась. Вместо этого пошла в баню «Кабуки», заказала массаж, маникюр, в одиночку посмотрела кино в «Метреоне», провела несколько часов в спортзале отеля, с беговой дорожки глядя новости CNN.

Скорее бы в Мехико. Не терпелось вернуться к работе.

* * *

Оформив задержание, копы рассадили нас по разным камерам. Я очутилась вместе с бездомной, которая сидела молча, трясясь всем телом, и шевелила губами, не издавая ни звука. Полицейский сказал мне не бояться, с ней ничего плохого. После его ухода я попыталась улыбнуться соседке, но та смотрела сквозь меня невидящими глазами.

Время шло. В тюремном блоке стояла тишина, люди переговаривались шепотом, как в церкви. Туда-сюда расхаживали копы по своим таинственным делам, иногда кого-нибудь вели, иногда нет. Я еще не получила свой положенный телефонный звонок, но не сомневалась, что на воле Маркус Яллоу обзванивает всех знакомых адвокатов, и это был не худший исход.

Время шло. У меня забрали телефон. Когда получу обратно, придется засунуть его в измельчитель. Кто знает, чего они туда напихали. Существует целый класс угроз, называемых «злая служанка», – это когда в отеле надо защититься от горничной, которую подрядил ваш противник. Она безнаказанно копается в ваших гаджетах, когда вас нет в номере, например если вы вышли поплавать в бассейне, чего мне сейчас отчаянно хотелось.

Если ваш противник имеет ничем не ограниченный неконтролируемый доступ к вашим устройствам, пиши пропало. Существует бесконечное множество способов заразить ваши устройства так, что вы ни о чем не догадаетесь. Телефон или компьютер на самом деле состоят из нескольких отдельных систем – дешевых, собранных на одном микрочипе. Они служат контроллерами для USB‐портов, сетевых соединений и других компонентов. Включите в систему нужное устройство, и оно будет полностью в вашей власти. Мой шикарный чехол с детектором сети, возможно, предупредит меня, если телефон выйдет из повиновения, однако продвинутый враг знаком и с более утонченными методами атаки «злая служанка». Я смазала глиттерным лаком для ногтей все винтики в ноутбуке, но, после того как в моем телефоне покопались, могу ли я доверять снимкам? Правильно ли они показывают распределение блесток в глиттере?

Этого-то и не понимают Маркус Яллоу и его собратья по вере. Вы можете сколько угодно пытаться обезопасить свои телефоны от вражеских шпионов и преступников – в зависимости от того, сильно ли вы им насолили, – но, когда в игру вступает правительство, чьи полицейские силы имеют власть над вами, это конец. Никуда вы не денетесь. Правительству даже не обязательно разбираться в технике – компании вроде «КЗОФ» обеспечат его всем необходимым.

Время шло.

Я быстро поняла, что унитаз засорен. Его содержимое вытекало на пол, а когда добралось до моей соседки, она испепелила меня взглядом и поджала ноги.

Время шло.

Наконец за мной пришли. Дама-полицейская храбро ступила прямо в лужу и вывела меня из камеры. Интересно, для чего? Дадут позвонить по телефону? Накормят? Разрешат увидеться с Танишей?

Нет. Меня привели к Кэрри Джонстон.

Она занимала одну из допросных комнат. Когда я вошла, у нее в руках был пустой на три четверти стакан фраппучино. Прическа – волосок к волоску, и ни одного седого. Макияж был безупречен; если она не вкалывала ботокс, значит, достигла максимально возможных в ее возрасте вершин безмятежности. На ней был плотный бетонно-серый топ без рукавов, открывавший ключицы и накачанные руки, на идеально наманикюренном пальце поблескивал бриллиант, такой большой, что им могла бы подавиться домашняя кошка, а рядом с ним – тонкое обручальное кольцо с единственным блестящим камушком.

Увидев меня, она кивнула, потом кивком отослала полисменшу. Как только дверь захлопнулась, указала мне пальцем на кресло для допрашиваемых. Снова блеснул камушек.

– Поздравляю, – кивком указала я на колечко, стараясь не обращать внимания на урчащий живот и бешеный стук сердца. Если Кэрри Джонстон здесь…

– Да. Отпраздновали свадьбу в экзотическом месте. Остров Скраб, один из Британских Виргинских островов, туда не летают коммерческие рейсы, только чартеры. Было много гостей. – Таким образом она давала мне понять, что после моего отъезда из Мехико стала общаться с публикой рангом выше, чем я. Даже при моих высоких заработках я не могла себе позволить нанять чартерный самолет на экзотический остров. – Для нас пела Пола Абдул. Это было эпично.

– Поздравляю, – повторила я. Хотелось наклониться через весь стол и залпом допить этот ее фраппучино, отправить порцию сахара, кофеина и жира прямиком в изголодавшийся кровоток. Она отхлебнула большой глоток и поставила стакан. Кэрри Джонстон провела много часов в допросных комнатах на трех континентах и прекрасно знала, что делает.

– Тебе повезло, что я оказалась в городе, – сказала она.

– Чистое совпадение.

Слова повисли в воздухе. Я уже догадалась, в чем дело. Она ждет, когда я раскрою карты и выложу их на стол. Дурацкие покерные привычки. Терпеть не могу покер.

– Когда «ЗИЗ» планирует заключить контракт с оклендской полицией? Вы ограничитесь только Информационным суперцентром или будете обслуживать все их операции? – Подтекст: «Я знаю, что вирус, проникший в телефон Таниши, разработан в “ЗИЗ”. Этот вирус отскочил от моего телефона, как теннисный мячик, потому что моя защита лучше, чем ваши средства нападения».

Она улыбнулась.

– И то и другое. Думаю, следующим этапом будет полиция Сан-Франциско, потому что здесь так и напрашивается интеграция. Потому я и приехала – чтобы закрыть эту сделку. Она очень крупная. Особенно для меня. Мой бонус… – Она изобразила, будто опускает на стол громадный валун. – БУМ. Никаких больше чартеров, хватит на личный самолет. – «Видишь, что ты потеряла, уйдя из “ЗИЗ”?»

– Поздравляю.

Она скромно пожала плечами:

– Усердная работа хорошо оплачивается. Я же говорила, мы лучше всех.

– Ага. – Продам душу дьяволу за этот фраппучино.

Она допила его долгим последним глотком, намного дольше необходимого булькала коктейльной трубочкой. Я ждала, когда же она себе мозг отморозит, но нет.

– Ну, Маша, что же нам с тобой делать?

– Нам?

На сумрачную наносекунду она приподняла уголки губ в мимолетной улыбке:

– Зависит от тебя. Повторить? Или и так ясно?

Я покачала головой:

– Вы продали оклендской полиции эксплойты нулевого дня для радиомодулей, а они без разбору запускали их направо и налево. Если это выплывет, их ждет серьезный судебный процесс с возможным расследованием на уровне штата, а то и федеральном. С точки зрения сан-францисской полиции это будет выглядеть так: вы продали их оклендским коллегам инструмент, который вверг их в крупные неприятности с общественным мнением. На том вашим бонусам и конец. – Я жестом скинула со стола воображаемый валун. – БУМ. Получается, вам нужно, чтобы я об этом помалкивала и убедила Танишу тоже держать язык за зубами. Иначе вы привлечете к делу ДВБ, меня отправят в тюрьму для особо опасных преступников, мои юристы будут год или два вести судебные разбирательства, а вы за это время закроете сделку и разработаете график инвестирования. Я правильно понимаю?

– Мы не отправили бы тебя в тюрьму для особо опасных преступников. Гнусное место. – Она демонстративно содрогнулась и усмехнулась мне. – Маша, ты очень толковая. Но я это и так знаю.

Толковая – так Кэрри Джонстон называла меня в Мехико, как раз перед моим увлекательным отпуском.

* * *

В Мехико все были толковыми. Штаб-квартира «ЗИЗ» располагалась в огороженном бизнес-парке недалеко от аэропорта и сильно походила на военную базу, вплоть до «Старбакса» и «Пиццы Хат», но я там не жила – у меня была квартира в другом комплексе, тоже хорошо охраняемом, милях в пяти от офиса, преодолеть это расстояние можно было и за десять минут, если работать до полуночи, и за час, если попасть в час пик. Но многие из тех, с кем я работала, жили в одном и том же доме, и мы все добирались туда и обратно одними и теми же люксовыми такси или шли в город потусить в барах, располагавшихся на верхушках небоскребов, где доступы к лифтам на нижних этажах надежно охранялись службой безопасности. Вся наша жизнь проходила в герметически запечатанном сосуде. Из аэропорта в офис, из офиса домой, из дома в клуб, из клуба в офис – мы были словно хомяки в гигантском лабиринте, и роскошные черные такси служили единственным средством передвижения по узким норкам, соединяющим общественные пространства и жилые зоны.

«ЗИЗ» щедро кормила своих подопытных хомяков и встраивала в отлаженную систему других грызунов, чтобы нам было с кем общаться. Военный персонал – в основном американцы, чуть меньше британцев и канадцев, затем сборная солянка, в которой как минимум один человек был из страны, в которую «ЗИЗ» вроде бы не должен был ничего продавать (подсказка: ее название рифмуется со словом «Шмарейн»). Эти новички ненадолго заглядывали к нам, чтобы оказать техническую помощь или, гораздо чаще, выдвинуть технические претензии: сложности с интеграцией из-за юридической системы, непростая языковая локализация, чахлые самопальные программы, написанные самым толковым выпускником местного технического колледжа или бойфрендом президентской дочки за щедрое вознаграждение.

А уж какие амбиции были у этих визитеров! Типичный вопрос: «Сможем ли мы прочитать любой текст на любом телефоне в наших границах и на сто километров за их пределами?». Многие из этих ребят (почти всегда это были мужчины, и все они с мерзкой назойливостью считали себя обязанными приударить за мной) были ранними пользователями, крайне заинтересованными в нашей продукции, и вечерами в клубе после пары рюмок радостно фонтанировали идеями о том, каких высот мы достигнем, когда смартфоны будут у каждого – это же какая уйма камер с датчиками GPS, с их помощью можно даже запускать моторы машин или использовать их вместо кошелька.

Во время этой идиотской болтовни я обычно держала язык за зубами – во‐первых, надоело, что меня все время перебивают, а во‐вторых, если я вступлю в разговор, то непременно напомню этим фантазерам, что они и так уже носят при себе одно из этих волшебных шпионских устройств. Все, что они только могут напридумывать применительно к миллионам посторонних людей, уже, скорее всего, применяется к ним самим. Как-никак эти ребята не какие-то случайные прохожие, забывшие поставить заплатку на свой телефон, они сами шпионы и работают на шпионов. Те самые люди, которые, намеренно прицеливаясь в активные угрозы, навлекают эти угрозы на себя. Если они вообще снисходили до этой темы, то гордо хвастались, как прекрасно у них налажена оперативная маскировка. Видимо, считали, что все придуманные ими шпионские мероприятия могут применяться исключительно к другим людям, но никак не к ним самим.

Спустя два месяца, сидя в клубном вип-кабинете, я обратила внимание на парня из АНБ, точнее, из группы по оперативному проникновению в компьютерные сети. Среди царившего в «ЗИЗ» громкого хвастовства он помалкивал, как и я. Парень был молодой, не старше меня, и в нем ощущалось что-то аутистичное – я давно наловчилась подмечать подобные тонкости не только в зеркале. Весь вечер он пил кока-колу, а я просыхала после двухнедельных злоупотреблений и тоже сосредоточилась на этом напитке. Так что у нас нашлось много общего.

Часам к одиннадцати, когда сменился диджей и музыка стала громче и ритмичнее, он ушел вслед за мной и напросился в то же самое черное такси. В «ЗИЗ» селили гостей в тот же комплекс, где жили мы, долгосрочные сотрудники.

Как только мы очутились внутри и подъемное стекло отделило нас от водителя, он бросил на меня проникновенный взгляд. «О боже, еще один дятел», – подумала я, но он сразу предупредил:

– Я к тебе не клеюсь.

Самая приятная черта аутистичных людей – они не боятся высказать, что у них на уме.

– Хорошо.

– Но хочу поговорить кое о чем очень личном, не для посторонних ушей.

– Хорошо. – Я ждала. Пауза затягивалась. Мы ехали по полупустым ночным улицам Мехико, за тонированными окнами пролетали огни.

– Не для посторонних ушей, – повторил он. – Может быть, у тебя на балконе? – И торопливо добавил: – Или у меня? Серьезно, я к тебе не клеюсь.

Я ему поверила. И кажется, начала догадываться, о чем пойдет речь.

– Лучше у меня. Возможно, мне захочется выпить, а мой бар очень, очень хорош.

Все американцы в мексиканском подразделении «ЗИЗ» фанатели от кубинского рома. Поначалу я отнеслась к этому скептически, решив, что тут имеет место эффект запретного плода. Но, впервые попробовав «Гавана Клаб Селексьон де Маэстрос» – купажа, для которого главные винокуры с каждой плантации «Гавана Клаб» выбирали свою любимую бочку пятнадцатилетней выдержки и потом все это смешивали, – я закупила целый ящик этого напитка.

Вплоть до конца поездки парень заметно нервничал. Нет, он вполне адекватно болтал со мной о наших офисных делах – обучал меня работе с XKeyscore, новым инструментом для поиска по большим массивам данных, перехваченных АНБ, – но то и дело умолкал и в темноте машины опускал глаза.

В дверях моей квартиры он разулся, и это было восхитительно. Лично я иногда, забывшись, проходила в уличной обуви до самой спальни. Ничего, уборщицы, приходившие два раза в неделю, сотрут грязные следы с белого кафеля.

Я плеснула себе на два пальца великолепного рома и предложила ему, но он покачал головой. С каждой минутой нервничал все больше. Но, когда я пошла на кухню за льдом, все-таки последовал за мной и, не успела я закрыть дверцу холодильника, остановил меня, достал из кармана телефон и сунул его в морозилку. Многозначительно кивнул мне. Я демонстративно закатила глаза, но он как-никак был специалистом по оперативному проникновению в компьютерные сети, так что, если АНБ придумало способ следить за человеком через вроде бы выключенный телефон, он наверняка об этом знает.

Я выключила свой телефон и тоже сунула в морозилку. Интересно, на какие защитные факторы он рассчитывает? Экранировка металлическим корпусом холодильника? Гул компрессора? Или и то и другое, или что-нибудь еще?

Не говоря ни слова, я сняла цепочку с балконной двери, убрала предохранительный брус и отодвинула створку. (Мне говорили, что помимо прочих прелестей Мехико славится обилием воров-домушников.) Мы вышли. Белый шум с улицы был далек, но слышен. Время было позднее, и окна почти нигде не горели. Я шагнула обратно в комнату и тоже выключила свет. Потому что оперативная маскировка.

Как только дверь закрылась, он обмяк. Несколько раз глубоко вздохнул, выпрямился, раскрыл рот, опять закрыл. Я отхлебнула ром. Он протянул руку, я дала ему стакан, он отпил глоток, отдал обратно.

– Так вышло, что я кое-что о тебе знаю. О том, что произошло, когда ты работала там, где сейчас работаю я. Знаю твой послужной список. Знаю, что – и как – случилось с твоей рукой.

Это означало: «Я знаю, что ты помогла Маркусу Яллоу нахлобучить ДВБ и обнародовала правду о секретной тюрьме на Острове Сокровищ». Ту тюрьму назвали Гуантанамо-в-Заливе – название прижилось и среди шпионов, и среди тех, за кем шпионили. Я помогла Маркусу забраться в кузов движущегося грузовика, который увез бы из страны и меня, и его, но он прихлопнул мне руку дверцами кузова и выкрал мой телефон с хранящимися в нем обличительными фотками. И даже не извинился.

Мне стало не по себе. Кэрри Джонстон прекрасно знала, какую роль я сыграла в истории с Гуантанамо-в-Заливе, знала, что замышляли мы с Маркусом Яллоу. Мы с ней пару раз обсуждали случившееся, и она списала все на юношескую горячность и неспособность охватить взглядом всю картину целиком. Эта тема возникала у нее только после пары больших бокалов вина – в ней вспыхивала тяга к двусмысленным поддразниваниям, и я не понимала, то ли это чистейший садизм, то ли нет.

Вряд ли Кэрри Джонстон занесла эти сведения в мое личное дело, потому что после этого мне было бы очень сложно работать с ней. Но куда-то явно записала, и этот парень нашел и прочитал.

Жаль, не могу вспомнить, как его зовут. Когда-то я услышала его имя (если, конечно, оно настоящее) и тотчас же забыла. К нам приезжает полным-полно гостей, не могу же я помнить, кого как зовут. От них потоком шла электронная почта, и в конце каждого письма была подпись; глядя на нее, я вспоминала, кто они такие и на кого работают.

– Ты знаешь даже о моей руке. – Я согнула и разогнула ее. Она уже не болела, только ныла после долгого печатания на клавиатуре, а это можно было списать на банальную усталость.

Он кивнул.

– Напомни, как тебя зовут.

Он вздрогнул, потом улыбнулся – до сих пор я нечасто видела его улыбку.

– Рэймонд. Можно Рэй.

– Привет, Рэй. – Я протянула ему руку, просто чтобы показать, что она уже не болит.

– Я знаю о твоей руке, знаю, что ты за человек, и поэтому-то… – Он запнулся, обвел взглядом город, посмотрел на другие балконы, на землю далеко внизу. Понизил голос: – Я принес тебе вот это. – Он опять протянул руку для пожатия, но на этот раз вложил мне в ладонь какой-то маленький пластиковый кубик, согретый его теплом. – Всего восемь гигов, все, что я смог наскрести, не привлекая внимания. Пароль – текст первого письма, которое прислал тебе Маркус Яллоу после суда, все пробелы удалены.

Я сунула флешку в карман и глубоко задумалась:

– Ты уверен, что я хочу это знать?

Он снова поглядел на город:

– Мне хотелось тебе рассказать.

– Да, я так и поняла. А хочу ли я это знать?

– Это о пытках. Сведения, которые мы перехватили в ЦРУ, ну или можно сказать, что они с нами поделились. Страшные вещи. Бóльшая часть, но не все, делается подрядчиками. Однако правительственные сотрудники тоже замешаны. Обо всем этом мы хорошо знаем, сами же финансируем, помогаем или просто закрываем глаза. Страшно. – Он снова выглянул. – Страшно.

– И что, по-твоему, я должна с этим сделать? Я ведь не Сенатская комиссия по надзору за разведкой и даже не «Нью-Йорк Таймс».

– Да, я заметил. Честно говоря, не знаю. Дело в том, что я на эту дрянь не подписывался. Я верю в справедливость нашего дела. Мои родители оба работают в этой же сфере. Я учился в Вест-Пойнте. Я верю в справедливость нашего дела.

– Ты уже говорил.

– Я правда верю. Послушай, ты же сама знаешь, как обстоят дела там, на переднем крае. Творится много зла, и мы должны как-то его исправлять. Я горжусь нашей работой, по крайней мере когда мы разбираемся с тем злом. Но я не подписывался ввязываться в дела, о которых недавно узнал. Пытался поговорить об этом со своим начальством, но меня никто не слушал. Я подумывал, не обратиться ли выше, может быть, даже выйти на публику, но потом вспомнил, что они сделали с другими нашими ребятами, с теми, кто не побоялся открыть рот. Томас Дрейк, Билл Бинни – их уничтожили, загубили им репутацию, объявили предателями, отдали под суд.

– И они все равно ничего не смогли изменить.

Он покачал головой:

– Не совсем так. Они кое-что изменили, но не так много, как можно было надеяться. Они ничего не исправили, однако сделали мир чуточку лучше. И не обижайся, но из-за таких, как ты, подрядчиков все становится только хуже. Мы перекладываем все эти пакости в ваши лотки для входящих бумаг, выписываем вам чеки на круглые суммы, потом ваше начальство продавливает мое начальство, чтобы мы делали все то же самое в еще бóльших масштабах. Потом, когда мой начальник собирается уйти в отставку, ваше начальство предлагает ему работу с оплатой в пять раз выше, чем было в правительстве, и он возвращается в агентство в качестве частного подрядчика, снова и снова проталкивает свои старые отчеты, чтобы в новую компанию старого босса капали и капали деньги.

– Таков круг жизни.

От этих слов он еле заметно улыбнулся:

– Человеческая сороконожка. Контур положительной обратной связи, где процесс А ускоряет процесс Б, он, в свою очередь, ускоряет процесс А, пока вся система не пойдет вразнос.

– Думаешь, я могу удержать ее от перегрева? – Маленькая флешка в кармане казалась тяжелой и горячей.

Он пожал плечами.

– Мне просто хотелось, чтобы эти данные были у кого-то еще. На случай… – Я заметила, что он дрожит. – Я видел тех, с кем работал рядом. Они старше меня. Сначала носились с теми же идеями, что и я, но прошел десяток-другой лет – и они скорее сожгут свои идеалы, чем скажут хоть слово. Не знаю в точности, как работает этот процесс, но чувствую, что на меня уже наползает. – Он отвел глаза. – Мне подумалось, что если о том же самом будет знать кто-то другой, человек, чей моральный компас пока еще показывает в нужную сторону, то я смогу остаться честным. Вроде как не дам себе увильнуть. Не знаю.

Я начала улавливать его мысль.

– Рэй, хочешь, переведу для тебя на человеческий язык? Типа повторю все, что услышала, и ты скажешь, правильно ли я поняла?

Он грустно кивнул.

– Ты замешан в кошмарных делах, но за них хорошо платят. Ты не хочешь выходить из игры, потому что тебе нравится изображать мультяшного тайного агента и быть в курсе всяких секретов из разряда «Я мог бы вам рассказать, но придется потом вас убить», секретов, о которых никогда не узнают молодые мажоры, которые в двадцать пять лет продают свои компании и уходят на покой. В ходе своих сталкерских поисков ты наткнулся на меня, разузнал кое-что о моем прошлом и решил, что я, вроде говорящего сверчка из «Пиноккио», стану твоей совестью. Теперь ты вываливаешь на меня эти радиоактивные утечки, чтобы я каким-то образом помогла тебе «остаться честным». Как будто мы сидим на диете и помогаем друг другу не соскочить. Думаешь, если у тебя не хватит духу выложить эти документы на всеобщее обозрение, это за тебя сделаю я. Так? Я верно излагаю?

– Ну, по твоим словам, выходит…

– Да. Ты испугался и сбросил грязную работу на незнакомку.

Он протянул руку:

– Ладно, отдай обратно.

Этого я не ожидала. Таким он мне нравился гораздо больше.

– Так-то лучше. Молодец, Рэй. Но я тебе флешку не отдам. Сохраню ее у себя и помогу тебе остаться честным. Потому что, правду сказать, насчет меня ты не ошибся. Я верю в наше дело, но не одобряю моральной гибкости, которой славится твое начальство. Да и мое начальство ничуть не лучше. И раз уж мы заговорили искренне, я могу тоже записать целую флешку о вещах, над которыми мне велели не слишком сильно задумываться. Мне кажется, поступить правильно с чужими грязными секретами гораздо легче, чем со своими собственными.

Он чуть-чуть улыбнулся:

– Слышала о кредитно-дефолтных свопах?

– Это из финансовой отрасли. Компания А держит ипотечные облигации на миллион долларов в Нью-Йорке, а компания Б держит ипотечные облигации на миллион в Лондоне. Они обмениваются рисками неуплаты. Если Нью-Йорк идет ко дну, долги оплачивает компания Б, а если Лондон, платит компания А.

– Примерно так. Я принимаю на себя часть твоих рисков, а ты принимаешь часть моих. Так что, если со мной что-то случится, платить по счетам будешь ты, и наоборот. Мы, пожалуй, не будем брать за основу Нью-Йорк и Лондон, потому что оба этих города – крупные финансовые центры на побережье Атлантики, подверженные одним и тем же климатическим и экономическим рискам. Возьмем, например, Нью-Йорк и Нью-Дели или облигации «Кока-колы» и «Тата».

Он напомнил мне Маркуса Яллоу. Немного позже я услышала о том, как мужчины любят самоутверждаться за счет женщин, и вспомнила этот разговор.

– Да, уловила.

– Вот и у нас получается вроде как своп. Я отдаю тебе часть своих моральных рисков – на случай, если я пойду на сделку с совестью, струшу и буду до конца жизни держать этот материал под спудом, вроде тех зомби, с которыми я работаю.

– Значит, я тоже должна передать тебе часть своих рисков?

Он озадаченно взглянул на меня, потом понял и покачал головой.

– Нет, это просто метафора. – Потом до него дошел смысл собственных слов. – Хотя, гм, да. Если ты хочешь мне что-то передать для страховки…

Я отмахнулась:

– О своих материалах я сама могу позаботиться. Просто хотела четко представлять себе нашу договоренность. Никакой это не своп, ты просто передаешь мне часть своих долгов.

– Рисков.

– Думаю, мы оба согласны, что материал на этой флешке очень рискованный и твои знания об этом что-то вроде долга перед твоей совестью. Так что это и риск, и долг.

– Кажется, моя аналогия далека от идеала.

– Зависит от того, какова была ее цель. Прояснить тему? Или просто облегчить душу, чтобы ты, сбрасывая эту дрянь на меня, не чувствовал себя сволочью? – Я не имела ни малейшего намерения упрощать ему жизнь. Он принял храброе решение загнать меня в угол, чтобы храброе решение приняла я. Вот пусть и мучится над последствиями. Он уязвленно надулся. Вот и хорошо.

– Могу забрать…

Я отступила на шаг:

– Нет, не можешь. Мы оба теперь глубоко увязли, и эта флешка – единственный рычаг, которым я могу повлиять на события, если дела пойдут совсем худо. Ты ее обратно не получишь.

Он покачал головой:

– Маша, кажется, я в тебе не ошибся. Когда я прочитал твое дело и провел кое-какие изыскания, то начал понимать, что ты за человек. И сразу увидел, что ты не обманываешь себя насчет того, чем ты занимаешься и почему. Я знал: если принесу тебе эту флешку, ты ее возьмешь.

– Рэй, – медленно произнесла я. – Ты находишься во власти ошибочных представлений о том, что между нами существует некое обоюдное согласие, в рамках которого мы разделяем общие цели. На самом деле ты хитростью заманил меня в очень, очень опасную ловушку, потому что у тебя не хватает духу справиться с проблемой самому. – Я подождала, пока эти слова дойдут до его сознания. Пару раз он открыл было рот, но промолчал. – Я могу понять мотивы твоего поступка. Ты внезапно очутился в очень суровом месте. Ты прекрасно себя знаешь и сомневаешься в своей способности сохранить здравый рассудок. Это похвально и даже этично. Но давай не притворяться, будто возложить на меня роль твоей совести – это этичный поступок. Нет, это грязная подлость.

– Прости. – А ведь он, кажется, действительно сожалеет. Хоть он и шпион, все же его стихия – не агентурная разведка, а радиоэлектронная. Я бы не доверила ему даже играть в покер в детском саду. – Да, я все понял.

– Вижу, что понял. Пожалуй, тебе пора идти.

Он не стал спорить, ушел. Пару раз у меня язык чесался сказать ему, что все хорошо, но я промолчала, потому что это неправда. С одной стороны, я злилась на него за все это. С другой, просто злилась, потому что не подумала об этом первой. Перед сном я переписала файлы с флешки на свой компьютер, в сектор, созданный методом «правдоподобного отрицания», к которому я долго придумывала пароль. Переложив данные, я поставила в очередь задание заполнить нулями все сектора флешки, потом повторять это снова и снова до самого утра, пока я не встану. Впоследствии я запишу туда шифрованную порнушку и придумаю слабый пароль. И тогда картина правдоподобного отрицания будет завершена.

Сон не шел. Я долго смотрела в потолок. В голове клубились вопросы. Уничтожить файлы? Посмотреть их? Доложить куда следует?

Нет, только не это. Так я не поступлю. Рэй все-таки правильно меня понял.

* * *

На той неделе я еще пару раз сталкивалась с Рэем в офисе, и нам обоим было неловко, как будто мы переспали. Нет, даже хуже. Простой обмен биологическими жидкостями не ведет к таким последствиям. И мы не предохранялись.

Как-то раз я наткнулась на него возле лифта. Он катил чемодан на колесиках – ехал в аэропорт. Мы были одни, если не считать камер.

– Счастливого пути.

– Спасибо. Маша, работать с тобой было правда очень здорово. Я серьезно. Ты тут творишь просто чудеса, и ты, ты лично, в своей работе очень хороша. Если будешь в Форт-Миде, отыщи меня. Я тебе устрою экскурсию. Может, возьмем тебя на работу, будешь подальше от этих типов из частного сектора. – Он улыбнулся. Заметно вспотел.

– Дяде Сэму я не по карману. Привыкла к определенному уровню жизни.

– Понятно. Тогда, может быть, я к тебе обращусь за работой.

– Это не в моих полномочиях, Рэй, но я напишу тебе рекомендацию.

Подошел лифт, избавив нас от мучительной болтовни. Он пожал мне руку – ладонь была потная – и уехал.

Больше я не слышала о нем, пока к нам не приехал человек из Национального разведывательного управления – они планировали работать с нами над сопоставлением спутниковых данных со сведениями о местоположении сотовых телефонов. Он тихонько сунул мне в руку флешку и шепнул:

– Рэй сказал, ты знаешь, что с этим делать.

От этих слов у меня внутри все перевернулось. Зародились сразу два предположения. Одно – что Рэя поймали и это подстава. Другое – никакая это не подстава, просто Рэй напился вдребезги в злачных барах Фоллс-Черч и треплется направо и налево, что в Мехико есть девица, которая заберет у них утечки, не станет задавать вопросов и пристроит слитый материал в нужные руки. Честно сказать, не знаю, какой вариант был страшнее.

До конца дня я искала способ украдкой поговорить с этим парнем из НРУ – он был американцем китайских корней, окончил Калифорнийский технологический по компьютерной линии, прическа как в аниме, – но он меня избегал. Увидев его с чемоданом, я спустилась на грузовом лифте на первый этаж и перехватила его у машины в аэропорт.

– Мне нужно заполнить кое-какие документы о поврежденном багаже, – сказала я. – Не возражаете, если я проедусь с вами?

Он признал поражение и без единого слова запихнул чемодан в багажник. Это было городское такси с перегородкой между водителем и пассажирами. Защита очень слабая даже по меркам Рэя с его манерой запихивать телефон в морозилку и общаться на балконе, однако я демонстративно положила телефон в сумочку и убрала в багажник. Парень из НРУ вздохнул и убрал телефон в передний карман чемодана.

Когда машина тронулась, он включил радио – марафон группы «Контроль Мачете» от местной радиостанции – и выкрутил басы на максимум. То ли обожал джип-бит, то ли считал, что подслушивающим «жучкам» трудно справиться с басовой интерференцией. Потом склонился ко мне и произнес еле слышно сквозь музыку:

– Можешь, конечно, стереть все это, но Рэй сказал… – И умолк. Защитный инстинкт подсказывал ему, что о некоторых вещах лучше даже не шептаться.

– Наверно, что-то сказал. Что же именно?

Он смотрел на меня долго, вдумчиво. В полумраке за тонированными стеклами его глаза казались мертвыми. «Ты правда хочешь знать?»

– Если не скажете, я все сотру. Брошу в измельчитель. – У нас в офисе стоял огромный измельчитель, туда можно было сунуть даже целый ноутбук. Для командировок в некоторые страны – Россию, Китай, Саудовскую Аравию – мы обычно брали одноразовые ноутбуки, работали на удаленных серверах, а по возвращении запихивали ноутбуки в измельчитель. Наш отдел безопасности не мелочился: дешевле было заменить бытовой ноут, чем разбирать его, выискивать физических жучков, сбрасывать прошивку на всех однокристальных контроллерах и проверять, не заражены ли они. Наш измельчитель мог прожевать ноутбук вместе с титановым корпусом меньше чем за минуту, а флешка не продержится и двух секунд.

Опять тот же мертвый взгляд. Может, дело в освещении.

– Дроны. Точечные убийства. В местах, где официально войны нет.

Ты вовлекаешь меня в убийства. Я кивнула. Хочу ли я с этим связываться? И с удивлением поняла: да, хочу. У американского правительства и его подрядчиков скопились тонны грязного белья, так много, что никто не знает в точности, сколько именно. Эти ребята дали присягу служить своей стране и делали вид, будто на их пути не встретится никакого грязного белья. Некоторые счастливчики научились не обращать внимания на грязь. А менее счастливых это угнетало. Они чувствовали необходимость что-нибудь сделать, защитить в собственных глазах свой образ хороших парней, сражающихся на стороне добра. Они разговаривали друг с другом, собирали улики и… Что дальше с этим делать? Слить в прессу? Отнести домой и спрятать под кроватью?

С тем же успехом можно отдать мне. Я, конечно, ничем не лучше их, но, по крайней мере, не обманывала себя насчет того, на какой я стороне и какие в этом минусы. И не заинтересуется ли этими минусами Международный уголовный суд.

– Ладно, – сказала я.

Он приподнял брови. Не ожидал. Интересно, что ему наговорил обо мне Рэй.

– Ладно, – ответил он.

* * *

Почему-то в Мехико я жила еще большей затворницей, чем на базе «Гризли». Строго говоря, изоляции здесь было меньше. В «Гризли» я в самый удачный день могла поговорить с бариста-филиппинцем в «Старбаксе», с бангладешским продавцом в «Пицца Хат» да с Кэрри Джонстон. В Мехико мы с коллегами раз в неделю, а то и чаще, «социализировались», напиваясь в клубах, а иногда нам перепадали «бонусные» вечера, когда нас отправляли развлекать заезжих клиентов, и мы с ними пили элитный алкоголь за счет фирмы.

Но не могу сказать, что я подружилась или хотя бы поближе познакомилась с кем-то из своих коллег. Бывало, я даже с трудом вспоминала их имена – иногда мне было легче понять, кто есть кто, в репозитории исходного кода, нежели при живом разговоре. Все они для меня сливались в однородную массу: военные технари из Вест-Пойнта, Военно-воздушной академии или «Большой десятки», с аккуратными стрижками и сексистскими шуточками, они свысока глядели на Мексику и мексиканцев и делали грамматические ошибки в контрольных сообщениях.

Так что, когда к нам заглянула с визитом Кэрри Джонстон, я с удивлением поняла, что рада ее видеть. Я была не слишком общительна, но не любила и скучать в одиночестве.

Ее визит был большим событием. Она уже стала вице-президентом филиала, в котором наш офис был чем-то вроде научно-исследовательского отдела. Ходили слухи, что она планирует полностью отделиться и пустить свой филиал в самостоятельное плавание, и мы все обменяем жалкие подачки в виде акций «ЗИЗ» на щедрую долю в уставном капитале новой компании, которая, по мнению наших военных технарей, обеспечит их работой на всю жизнь. Ведь мы «ведущая компания в перспективной отрасли».

Она устроилась в угловой комнате для переговоров и задернула шторы. В дверь к ней втекал и вытекал непрерывный поток менеджеров всех уровней. Они выходили оттуда выжатыми как лимоны и отползали к своим столам, чтобы донести до подчиненных требование «действовать немедленно» – излюбленное выражение в нашей деловой переписке.

Пока шел этот парад, мы, рядовые программисты, делали вид, что работаем, а сами, навострив уши, прислушивались к тихим разговорам начальства, делясь впечатлениями в неофициальных чатах, где мы общались, когда не хотели привлекать внимания руководства.

Потом на моем рабочем столе выскочило всплывающее окно мессенджера. Я отпрянула, чуть не вскрикнув. У меня практически всегда уведомления выключены – не люблю, когда мешают работать. Все в офисе знали, что я проверяю почту каждые двадцать минут, и поэтому, если кому-то хочется поговорить, надо послать мне письмо и ждать. А если вспыхнет пожар, пусть подойдут к моему столу и скажут.

Но у меня имелся короткий белый список людей, о чьих сообщениях мессенджеры все-таки уведомляли, и одним из них была секретарша Илиана, которая обычно давала знать, если мне надо было спуститься на вахту и что-нибудь подписать или если за мной приезжал водитель. Сейчас я ни того, ни другого не ждала.

> С тобой хочет поговорить мисс Джонстон.

Я поглядела на закрытую дверь переговорной и испытала престранное смешанное чувство: облегчение (она все-таки хочет со мной поговорить), гордость (она не желает говорить ни с кем из моих придурочных коллег) и трепет (ждать беды?).

Под всеобщими взглядами я подошла к переговорной, хотела было постучать, но передумала. Просто потянула за ручку и вошла, остро чувствуя все эти взгляды, представляя, как это для них выглядит: я бесцеремонно вламываюсь к леди-боссу, будто к старой знакомой, кем, впрочем, мы с ней и были.

На базе «Гризли» она немножко поистрепалась: волосы отросли, макияж иногда размазывался, на лбу выступал пот. А сегодня Кэрри была безупречна, как в наши былые дни в Сан-Франциско. Стрижка и челка ровные, как по линейке, аккуратный макияж словно напечатан лазерным принтером прямо на лице.

Она улыбнулась мне, и стало ясно, что она еще и подкачала ботокса. Видимо, жила в Лос-Анджелесе, о чем говорил и ее деловой костюм, явно сшитый в Беверли-Хиллс. Рядом с ней я ощутила себя замарашкой в старом свитере и с растрепанной шевелюрой.

– Здравствуй, Маша. Рада снова видеть тебя. – Она чуть приподнялась с кресла и протянула руку. Я пожала. Идеальный маникюр. Кутикулы – умереть не встать.

– Здравствуйте, Кэрри. Тоже рада видеть вас. – Я села напротив нее. Она налила мне воды из запотевшего графина и опустила стакан на подставку.

– Должна сказать, мы все довольны результатами твоей работы здесь. – Она отпила из своего стакана. – Я не говорила тебе этого перед тем, как послать сюда, но здешнее подразделение раньше висело на волоске. Разработанные ими импланты были ненадежными, и прогресс шел очень медленно, так что мы уже думали закрыть эту тему. Но после всего, что ты проделала в «Гризли», я поняла: ты сможешь подстегнуть этих бездельников. Ты оправдала и превзошла наши ожидания. Имеешь полное право гордиться проделанной работой.

Я и гордилась, по крайней мере сейчас. Обычно Кэрри Джонстон только злилась; искренние похвалы в ее устах звучали так редко, что я была на седьмом небе, словно завоевала золотую медаль на шпионской олимпиаде. Но постаралась этого не показать, потому что любое проявление слабости останется в памяти Кэрри Джонстон на неопределенный срок и будет в дальнейшем использовано мне во зло. Но боже мой, до чего же было приятно.

– Спасибо, Кэрри. Мне тут нравится. Интересная работа. Люблю иметь дело с умными людьми.

– Тогда тебе наверняка тут осточертело. – Она еле заметно улыбнулась, и я ответила ей той же еле заметной улыбкой.

– Все не так уж плохо, – отозвалась я. – Просто у них маловато практического опыта, поэтому они пытаются найти ответ, который решит их проблему, а не проблему, с которой сталкиваются пользователи в реальном мире. Может, если время от времени устраивать им ротацию на клиентские площадки…

Она с жаром кивнула:

– Отличная мысль. Как мне самой это в голову не приходило. Как приятно видеть тебя, Маша. Мы так давно не общались.

«Ты это уже говорила».

– Спасибо, Кэрри.

– Ты когда-нибудь обращала внимание на умные устройства?

Я помотала головой:

– Глупейшая затея. Кому нужен тостер или холодильник с выходом в интернет?

– Значит, ты о них никогда не задумывалась?

– Честно говоря, нет. Мне всегда казалось, что словосочетания «индивидуальность бренда», «элемент действия» или «интернет вещей» по умолчанию полная чушь.

– Думаешь, люди не будут покупать умные гаджеты?

– Ну хорошо, будут. Люди глупы. Но я не куплю и вам не советую.

– А тебе не приходило в голову, что можно использовать такое домашнее устройство для слежения за противником?

Вот оно что.

– Да, по-моему, это возможно.

На самом деле я об этом размышляла, и очень немало. Умные автомобили, подключенные к интернету, умные термические реле, умные инсулиновые помпы. Слуховые аппараты, переделанные в подслушивающие устройства. Летальные импульсы, поданные на беспроводные кардиостимуляторы. Да, я об этом задумывалась. И не удивилась, что Кэрри Джонстон тоже уделяла внимание таким вещам.

– Да, говорят, в такие линии можно встраивать некоторые внутренние возможности. Эти разговоры идут на самом высоком уровне. И кое-кто из наших внешних заказчиков проявляет к этой теме большой интерес.

Документы, которые мне передали: пытки, массовая слежка, убийства, атаки дронов. Добавьте к этому возможность убить человека на месте, впрыснув ему смертельную дозу инсулина, слушать чужими ушами, замораживать людей в собственных домах или сталкивать их автомобили с дороги.

– Их интерес мне понятен.

– Маша, компания, которая первой возьмется за это, сорвет куш. А сотрудники, которые запустят эту программу, озолотятся. Два года назад «ЗИЗ» заработал пятьсот миллионов. В этом году уже три миллиарда. А с такой программой мы сможем загрести до тридцати миллиардов. И даже больше.

В ее ушах поблескивали опалы, на шее нитка жемчуга. Костюм ручной работы. Кэрри Джонстон не знала нужды в деньгах.

– Придумай несколько хороших идей, и мы возьмем тебя в независимые подрядчики. Будешь получать компенсацию издержек плюс прибыль по каждой позиции, поэтому чем больше потратишь, тем больше будет наша прибыль, только постарайся не выходить совсем уж за рамки. В качестве бонуса получишь возможность приобрести акции компании и сохранишь доступ к административной и транспортной поддержке. Твои чистые доходы вырастут раза в три, сможешь поселиться где угодно, хоть в Люксембурге, хоть в Панаме, дядя Сэм и глазом не моргнет. Такие предложения мы приберегаем для самых толковых сотрудников, тех, кому мы искренне желаем счастья. А ты, Маша, толковая. Очень толковая.

* * *

Кэрри Джонстон вызвала полицейского и отправила его, будто личного помощника, за бургерами.

– С чем предпочитаешь? С сыром? С беконом? Только не говори мне, Маша, что ты перешла в веганство, я этого не перенесу.

Я еще не привыкла к новому часовому поясу, и аппетит пошел вразнос.

– Двойной чизбургер с беконом, картошку фри, шоколадный молочный коктейль.

– Умница. – Она кивнула полицейскому: – Мне то же самое. И еще один кетчуп к картошке.

Коп с деревянным лицом развернулся на каблуках и вышел. Кэрри Джонстон насмешливо помахала ему вслед и, когда дверь захлопнулась, испустила наигранный счастливый вздох.

– Давай поговорим о Танише. – Она положила ладони на стол и чуть склонила голову набок.

– Хорошо. – В моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Твоя подруга Таниша связалась не с теми людьми. Экстремисты черного самосознания. В таких организациях копни поглубже – и увидишь вражескую информационную войну, нацеленную на бунты и уличные беспорядки. – Она медленно покачала головой. – Это очень прискорбно. Я вижу, что она человек искренний. Это понятно из ее характеристики. Но ты не можешь отрицать, что государство имеет законное право присматривать за такими деятелями.

Я не стала закатывать глаза:

– Альянс чернокожих и цветных – вражеские агенты?

– Этого я не говорила. Но ситуация с ними мутная. Рядовые сторонники верят в свое дело, но они плохо информированы. Их подталкивают, втягивают в неприглядную политику противостояния, нацеленную на разжигание массовых беспорядков. Вынуждают смотреть на полицию как на вражеских солдат. Чтобы склонить их к неповиновению, сочиняют полуправдивые истории о том, как силы правопорядка застрелили невинную жертву, умалчивая о том, что эта жертва на самом деле опасный преступник.

Теперь я все-таки не удержалась и закатила глаза.

– Маша, ты хорошо знаешь эту методичку. Ты сама по ней работала. Неужели трудно поверить, что кто-то может применять описанные в ней приемы к твоим друзьям? Думаешь, те мерзавцы в Ираке – круглые дураки?

Хороший вопрос. Я вдруг поняла, что и сама в глубине души считаю их просто глупцами.

Потому что, сколько себя помню, в моем окружении самым страшным грехом считалось обманывать себя. Если ты собираешься сделать какую-либо пакость – то ли тебе так удобнее, то ли это неизбежно, то ли за это хорошо платят, – делай сколько хочешь, но не притворяйся, будто ты сама добродетель.

Но я никогда не задумывалась всерьез, может ли случиться, что ты умен, самокритичен и при этом совершенно неправ. Тебя толкнули на дурной путь. Обманули. Перехитрили. А тех бандитов, в чью шкуру я влезала, с их трофейными снимками убийств и изнасилований, я всегда складывала на полочку под названием «глупцы», отчасти потому что они творили неимоверные зверства, но в основном за то, что их было так легко взломать.

И все-таки… Кристина и ее друзья отнюдь не были глупы, и установленное мной оборудование их полностью рассекретило. Я знала тех, кто разработал это оборудование, тех, кто его купил, и тех, кто продал. Никакие они не супергении. У них столько же недостатков, как и у всех остальных, может быть, даже больше, и они точно так же склонны к самообману.

Эти люди сумели полностью подчинить себе немалую часть нашей планеты, используя программы, с такими изъянами, что на открытом коммерческом рынке они не продержались бы и десяти минут.

А я обманывала себя. Где-то в самой глубине души полагала, что шпионская техника, над которой я работаю, действует только на людей, которые слишком тупы, чтобы защититься, и потому заслуживают такой участи. Но на самом деле карты просто легли в мою пользу. Компании, поставляющие свою технику и свои приложения, знать не знали о таких, как я, и им не было до нас дела. И никакие поступки объектов моей слежки не могли вывести меня из игры.

Они держали оборону; их задача – не допускать ошибок, никаких, никогда. А я атаковала; моя цель – найти слабое место, где они сделали хоть малейшую ошибку, проникнуть в их крепость и уничтожить изнутри. У них нет никаких шансов выстоять против меня.

– Русские, говорите? Да?

Кэрри Джонстон кивнула:

– А кто же еще? Китайцы держат у себя слишком много американского внешнего долга и не станут связываться с такой тактикой. А Евросоюз усердно рвет себя на куски и не обращает на нас внимания. Ни у кого больше не хватит на это концентрации и бюджета, разве что у израильтян, но их давно предупредили не совать нос в наши дела.

Поверила ли я ей? Кэрри Джонстон лгала мне много раз. Ничего личного. Такая уж у нее работа. Вероятно, она не хочет, чтобы меня бросили за решетку, то ли из-за какой-то искаженной симпатии ко мне, то ли потому что ей выгодно, чтобы я была ей признательна и считала себя в долгу, а не точила зуб. Она убеждала меня, что Таниша – российская марионетка, в надежде, что я откажусь поддерживать свою подругу и ее команду.

Но я и сама не раз прибегала к подобной тактике. И знаю, что на эту удочку попадаются не только глупцы.

Я никогда особо не задумывалась о реальных политических взглядах Таниши. Всегда считала ее друзей – впрочем, и друзей Кристины тоже – одной из сторон в стратегических упражнениях. Они хотят достичь некоего Х; сражаются с людьми, которые хотят помешать им и сделать Y. X и Y – всего лишь символы, и между ними есть лишь одно важное различие: одна сторона – мятежники, вынужденные применять тактику мятежа, а другая сторона – власти и использующие тактику властей. А чего хотят мятежники и власти? Да какая разница!

А для Таниши разница была очень велика. Интересовали ли меня ее взгляды? Я белая, богатая, умею заставить систему крутить колесики в мою пользу. Таниша тоже могла бы покрутить колесики системы, но предпочла сражаться с ней. Предпочла бороться за права людей, которые ей даже не знакомы. Я хорошо знала Танишу и понимала, что такая работа вселяет в нее гордость за себя, но понимала также, что бездействие ее погубит. Она не могла сидеть сложа руки и смотреть, как творится несправедливость. Никогда не умела. Уж лучше смотреться в зеркало и понимать, что ты сделала все, что могла.

Или, как говорил Маркус Яллоу: «Если страшно, не молчи – топай, бегай и кричи».

– Какие они умные, эти русские.

– Маша, не паясничай. Твоя подруга в большой беде, и дальше может стать только хуже. Понимаю, ты хочешь ей помочь. Это достойно восхищения. Я могу подсказать тебе способ.

– Какой же?

– Выдам ключ, отпирающий двери тюрьмы. Вы с ней полностью выходите из игры. Она покидает свою жалкую бунтарскую группу, просто уходит насовсем, а уж я прослежу, чтобы в дальнейшем с ней не случилось ничего плохого. Маша, это очень хорошее предложение.

О да, какая щедрость.

– А вы получите контракт с сан-францисской полицией, и ваши бонусы, и…

– Да, наша выгода будет в этом. Маша, когда договор будет заключен, «ЗИЗ» будет спешно набирать персонал. На свете не так уж много талантов с таким набором навыков…

Я не выдержала и фыркнула:

– «ЗИЗ» все равно не возьмет меня на работу.

Она покачала головой.

– Даже после всего, что произошло, ты не понимаешь, как действует «ЗИЗ». Наша организация нацелена на результат. Деньги решают все. Мы нанимаем человека, который хорошо справится с работой, потому что мы команда, а не семья. И тот факт, что раньше у нас с тобой были разногласия… – Она сделала вид, что не заметила моего фырканья. – Не вычеркивает тебя из списка потенциальных сотрудников. Мы не помним обид. Мы ценим каждого по заслугам. И больше всего нас интересует не что ты натворила и не кто ты такая, а что ты умеешь делать.

– Да, теперь понятно, почему у вас в службе безопасности работают головорезы.

– Понимаю, что ты пошутила, но на самом деле это очень хороший пример. В «ЗИЗ» служит много бывших военных, попавших в неприятности из-за агрессивного применения силы на поле боя. Дело в том, что на эти роли как раз нужны люди агрессивные. Нельзя же требовать от человека агрессивной работы, а потом ругать его за излишнюю агрессивность. Если такое случается, надо высказать ему наши замечания, может быть, провести инструктаж. Но если увольнять каждого, кто сделал пару лишних выстрелов, останешься вообще без сотрудников, или же прикрывать тебе спину будут сплошные пацифисты. Мы реалисты и живем в реальном мире. Никто не совершенен, однако мы можем выстроить систему, которая сгладит наши несовершенства и будет действовать эффективно.

Я не стала напоминать, что сама Кэрри Джонстон немало выиграла от подобной моральной гибкости, учитывая, что в прошлом она была наказана за «избыточную агрессивность» при досмотрах, задержаниях и допросах. Она и сама знала. Черт, а ведь это лишний раз доказывает ее правоту. Кэрри Джонстон умела делать грязную работу. А те, кто умеет делать грязную работу, иногда допускают ошибки. В свое время ДВБ не смог терпеливо отнестись к отдельным ошибочным суждениям Кэрри Джонстон и лишился такой ценной сотрудницы; «ЗИЗ» повел себя умнее и сумел ее сохранить у себя. Такова была логика Кэрри Джонстон. Очень привлекательная логика. Не будь я знакома с Герте, я бы и сама в это поверила.

– Прежде чем я на что-либо соглашусь, я должна поговорить с Танишей.

– Да, я тоже так считаю.

– Вы можете это организовать?

– Сделаю что смогу. Я же всего лишь гражданский подрядчик. – Ее улыбка говорила совсем о другом. Меня отвели в новую камеру, гораздо лучше обустроенную, и там я была одна.

* * *

Кэрри Джонстон называла меня толковой. Будь я в самом деле толковой, я бы стерла все до единого обличительные файлы и сказала бы этим мамкиным шпионам, приезжавшим из Лэнгли или Форт-Мида с флешками, пусть засунут эти флешки себе в свои тонкие звонкие задницы. Но я этого не делала и не говорила. И вот однажды наступил день, когда явился парень чудаковатее других. Он сунул мне флешку и ни словом не объяснил, что на ней записано. Я разработала правило: беру новые файлы только у тех, кто сумеет внятно объяснить, почему отдает это мне. Во-первых, так как хотела знать, что попадает ко мне в руки (хотя могу проверить и позже). Во-вторых, пусть признаются самим себе: они участвуют в делах таких страшных, что желают организовать утечку через меня, но все же не считают их достаточно страшными, чтобы уйти, или обнародовать, или саботировать.

Но этот парень, тоньше и звонче остальных, пробыл в Мехико всего тридцать шесть часов. Краткий визит от имени Военно-транспортного командования ВВС США. Он администрировал инструмент для управления выдуманными персонажами, с помощью которого усталые, изможденные арабоговорящие операторы выдавали себя за двадцать разных личностей каждый, следя, чтобы биографические и прочие детали этих личностей не перепутались. С помощью чат-бота он хитростью заставлял противника устанавливать наши мобильные вирусы. Это была в общем-то не моя тема, поэтому я с ним мало общалась, если не считать обязательной пьянки в вечер прибытия.

Когда он, выходя из офиса, сунул мне флешку, я проделала свой обычный ритуал: спустилась вслед за ним по лестнице, села в машину до аэропорта и сказала, что не выйду, пока он не объяснит.

– Нет, – только и ответил он, надел наушники, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Я проследовала за ним в терминал, к стойкам регистрации и затем к пункту контроля безопасности. Когда он уже собирался предъявить посадочный талон и выйти на посадку, я схватила его за локоть и оттащила в сторону:

– Скажи, что там, а то спущу флешку в унитаз.

Он окинул меня каменным взглядом:

– Делай что хочешь.

Выдернул у меня руку и прошел через контроль. Я мрачно глядела ему вслед.

Проверила наличность – около сотни баксов, большей частью в песо, мои обычные карманные деньги. Стараясь дышать ровно, вышла на улицу, поймала такси. На ломаном испанском велела водителю ехать на Ла-Кондесу, где была целая вереница круглосуточно работающих интернет-кафе. С помощью фронтальной камеры смартфона пару раз заглянула через плечо – кажется, за мной никто не следует.

Вышла из такси на безлюдном перекрестке, обошла вокруг квартала, оглядываясь через отражения в витринах, потом вошла в одно из кафе, заплатила наличными, зарегистрировалась под вымышленным именем. Села за потрепанный древний ПК, подернутый мономолекулярной пленкой из протухших бургеров и ДНК мальчишек-подростков, чьи следы пребывания висели в воздухе густой пеленой.

Отвернув монитор от других посетителей, принялась скачивать через торрент порнушку, # ######## #######, а сама тем временем безвозвратно стерла флешку, которую дал гость. Пять раз заполнив ее нулями, я слила туда все свои торренты и закрыла сессию, потом выскочила, поймала другое такси и поехала к себе.

Спрятала флешку в ящик кухонного стола вместе с ножами и вилками. Там лежали все остальные флешки, прошедшие точно такую же обработку после того, как я скачивала их содержимое в свой сектор правдоподобного отрицания. Потом пошла в душ. От меня разило пóтом. От страха.

Когда я уже собралась лечь спать, в дверь постучали. Я натянула свою самую американскую пижаму – модные треники и широкую футболку с эмблемой морской пехоты, потому что оперативная маскировка. Натужно сделала три глубоких вдоха, крикнула: «Минутку!» – и нарочито громко спустила воду в туалете.

Накинула на дверь цепочку, заперла на два шпингалета и только потом чуть-чуть приоткрыла. Снаружи стоял мой начальник – неприметный ирландец по имени Каллум. В прошлой жизни он что-то делал для МИ‐5. По призванию он был хорошим администратором и мог бы с такой же легкостью управлять киоском мороженого или стройкой. Рядом с ним стояли два громилы – типичные представители зизовской службы безопасности, накачанные и дерганые, из тех кроссфитеров, кто слушает радиоподкасты через пробковые наушники и закупается исключительно в тактическом разделе охотничьего каталога «Кейбелас».

– Каллум?

– Маша, можно войти?

Я закрыла дверь, отперла все замки и снова открыла.

– Что случилось? – Наверно, именно это я и сказала бы, если бы не понимала, что случилось.

– Твой трудовой договор позволяет нам время от времени производить выборочный досмотр твоего жилища и личных вещей в целях обеспечения текущей безопасности. Мы внедряем новый протокол предотвращения нарушений. Кроме того, твой договор запрещает обсуждать это с коллегами. – Его глаза обшаривали мою комнату, выискивая тайники. – Мы запишем на диск образы всех твоих систем и мобильных устройств. У тебя есть личные приборы или запоминающие устройства, не выданные компанией?

– Есть несколько, – ответила я, и это было правдой. Мы ведь говорим о четырех игровых приставках под телевизором и о куче старых телефонов в ящике стола, верно?

– Предъяви их, пожалуйста.

Как я и думала, громилы окружили меня с флангов и не отставали ни на шаг. Я пошла по квартире, отключая гаджеты от розеток и передавая им. Меня охватило странное спокойствие, и их, кажется, тоже. Мы все понимали, что это не более чем спектакль, который мы играем друг для друга. Они догадывались, что я что-то замышляю, но не знали, что именно, иначе вся ситуация развивалась бы совершенно иначе – либо ворвались бы без стука, либо устроили тайный обыск, пока я в офисе. Ясно было, что им что-то известно, но что именно и в каком объеме – я понятия не имела.

Так что я ходила и отдавала им гаджеты. Закончив, спросила, можно ли одеться.

– Мы не можем оставить тебя одну в спальне, пока не обыщем ее, – произнес Каллум, словно извиняясь. – Такова процедура.

– А давайте вы обыщете ванную, и я возьму одежду и уйду туда?

– Это разумно.

Они копались там сорок пять минут. Я терпеливо ждала. Когда мне наконец позволили зайти в ванную, я увидела: все, что висело на стене, – шкафчик с лекарствами, держатель туалетной бумаги, штанги для полотенец – оторвано и сложено на полу. Под потолком болтался на проводе светильник, еще живой. Я оделась.

* * *

Часа в три ночи они отыскали флешки в кухонном ящике. Я дремала на диване, время от времени вздрагивая и просыпаясь, когда громилы чем-нибудь гремели или хлопали дверцей буфета.

– Маша, – произнес Каллум мягким голосом, словно заботливый отец, который будит малыша, задремавшего на заднем сиденье по дороге домой.

Я открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд. Он держал в руках целую россыпь флешек. Так и знала, что они их найдут.

– Ого.

– Ты не сдала эти запоминающие устройства.

– На них записана личная информация.

– Тебе полагалось сдавать все запоминающие устройства. Так записано в твоем трудовом договоре.

– А если я разорву этот договор? – Я частично отрепетировала эту речь, пока дремала на диване, а они переворачивали мою квартиру вверх дном.

– Нам все равно придется оставить это у себя.

Я пожала плечами.

– Если устройства зашифрованы и ты не передашь нам пароли, мы будем вынуждены предъявить тебе обвинение в промышленном шпионаже. Мы уже провели консультации с нашими контактными лицами в мексиканских органах правопорядка, и в случае необходимости они обеспечат твое заключение под стражу. Мы бы предпочли этого избежать.

Я закрыла глаза, опять открыла. Как же все надоело. Я давно ждала этого момента и репетировала его много раз. И сейчас, когда все происходило наяву, мне в полусонном состоянии казалось, что идет еще одна репетиция, окутанная туманом нереальности.

– Я требую адвоката.

– Это может случиться только в случае, если тебя арестует мексиканская полиция, тогда ты получишь право обратиться за помощью к любому выбранному тобой юристу. Имей в виду, «ЗИЗ» предпочел бы без этого обойтись. Ты предпочитаешь иной исход?

– Нет.

– В таком случае… – Он выразительно умолк.

– Ручку и бумагу?

– Конечно.

Он достал из нагрудного кармана маленький блокнот на пружинке, потом сияющую хромом «космическую» ручку и протянул мне.

Я записала пароль для флешек с порнушкой, протянула обратно блокнот и ручку. Он не стал их брать.

– Маша, прошу тебя, подумай хорошенько о своих поступках. Если на этих дисках существуют скрытые разделы с другими паролями и мы о них узнаем, тебе будет очень трудно требовать от нас дальнейшего доверия. Наилучшим исходом этой ситуации для тебя стало бы установление основ для взаимного доверия и уважения. – Три часа ночи, он, как и я, падает с ног от усталости и тем не менее помнит все обороты своих цветистых речей, весь положенный нарратив текстовой приключенческой игры, которую он ведет сам с собой. Интересно, часто ли агенту МИ‐5 из города Антрим доводилось рассуждать о доверии и взаимоуважении. Может, стоило предложить ему глоток «Блэк Буша», купленного в дьюти-фри в мой недавний прилет?

Я заглянула в его покрасневшие глаза:

– Каллум, возьмите блокнот.

Взял.

– Кофе или виски? – спросила я.

Он озадаченно склонил голову.

– Мы закончили или продолжаем?

На миг он вышел в кухню посовещаться со своими громилами, но остался в дверях, откуда мог не спускать с меня глаз. И ответил:

– Виски.

Я подошла к бару, достала бутылку «Блэк Буш», плеснула щедрых три дюйма в стакан для воды, вытащенный громилами из буфета. Каллуму не предложила. Пусть сам закупается в дьюти-фри. Отхлебнула.

Они удалились, унеся с собой мой ноутбук, телефон, флешки, игровые приставки и DVD‐плеер. Один из громил сложил все в пакет, Каллум окинул меня долгим оценивающим взглядом. У него под глазами были синяки.

Я уверенно выдержала его взгляд и наконец сказала:

– На этих флешках ничего нет.

– Рад слышать. – Он не отводил глаз.

– Доброй ночи, Каллум.

Он кивнул, словно услышал что-то интересное, и вышел. Дверь за ним закрылась. В горле жгло от виски. Я залпом проглотила его. Каллум не уточнил, должна ли я (и дозволено ли мне) завтра выйти на работу, но, по-моему, у меня и так уже накопилась чертова уйма сверхурочных часов. Я уселась на диван и, когда стала клевать носом, не стала переползать в постель. Провалилась в сон, и все.

Проснулась я ближе к полудню и решила, что оставлю наведение порядка на долю нанятых компанией уборщиков.

Без телефона, без других гаджетов я не могла вызвать служебную машину, поэтому просто вышла из дома и, не сумев придумать ни единой причины являться в офис, отправилась бродить по окрестностям.

Раньше я много раз видела эти улицы из окна служебной машины да изредка по субботам, если с утра мучило похмелье, заходила в минимаркет за мороженым или за горсткой вяленого мяса. Но бродить просто так, в рабочий день, одной? Это было в новинку.

Люди, встречавшиеся мне на пути, были на своем месте. Насколько я знаю, никому из них не доводилось пожить в четырех странах, обитать в бронированных домах или ездить на больших машинах в сопровождении крепких парней с подозрительными вздутиями на боку под курткой. Они жили своей нормальной жизнью, все эти женщины с колясками, старики, неспешно беседующие в кафе, дерзко глядящие попрошайки. У них в руках были телефоны, они говорили по ним, набирали сообщения, переходили от вышки к вышке. Каждый из этих людей представлял собой потоки данных, преобразованных из аналоговой формы человеческих дел в цифры, которые можно рассортировать и проанализировать, и это могут проделать люди, подобные мне, те, кому нигде нет места.

Как же мне не хватало телефона.

Интересно, как поступит Каллум с моим запасом горячей ####### порнушки. Она и правда была очень горячей по двум причинам: а) доказывала правдивость моих заявлений о том, что эти флешки – мой личный эротический запас, и б) если уж я даю себе труд собрать в секторе правдоподобного отрицания целую коллекцию порнушки, можно хотя бы оттянуться.

Я шла по тротуарам и постепенно забыла о том, что для меня такие прогулки нехарактерны. Просто шагала бездумно, как в юности гуляла по улицам Сан-Франциско, когда автобусы уже не ходили, шла, погрузившись в гипнотический ритм, в котором мысли улетают куда им хочется. Вот и сейчас они, вырвавшись на волю, полетели туда, где хранится вопрос, о котором я отказывалась думать с самого начала всех этих событий.

Загружая порнушку через свои прокси или в интернет-кафе, я параллельно регистрировалась в виртуальной машине, за которую когда-то расплатилась предоплаченной кредиткой. На этой машине у меня работал небольшой медиасервер, где хранились пиратские фильмы, которые я могла стримить из номеров отеля. Очень удобно. Еще удобнее была другая фишка: огромный объем облачного хранилища позволял организовать там раздел правдоподобного отрицания, полностью повторяющий аналогичный раздел на моем ноутбуке. Если не знать пароля, то казалось, что он заполнен случайным шумом. Но на самом деле там хранились файлы, переданные мне, все до единого.

Если мне уже никогда не вернут ноутбук, я все равно сохраняю доступ к этим данным. Надо только найти безопасное место, где за мной никто не будет наблюдать, с неконтролируемым выходом в интернет.

Пора принимать решение. Я накапливала эти данные больше года, собирала, не просматривая, ничего с ними не делая. А теперь я, возможно, вообще потеряю способность решать, делать с ними что-нибудь или нет. Я очутилась на развилке: либо что-то предпринять, либо сделать вид, что этих данных у меня никогда не было. Маркус Яллоу на моем месте сказал бы себе, что я в долгу перед теми храбрецами, которые рисковали жизнью, чтобы передать мне эти документы. Но на самом деле они ничем не рисковали, наоборот, навлекли колоссальную опасность на меня, поэтому пошли они все к черту, все вместе и каждый в отдельности.

Единственные, перед кем я в долгу, это я сама и весь мир. Эти документы – пестрая смесь крупных и мелких грехов, объемистая, как и положено файлам, выдернутым из компьютеризированной нервной системы целого государства. Целый пакет, неимоверно огромный и в то же время такой маленький, что его можно скачать за несколько минут и загрузить на флешку, какие продаются упаковками по шесть штук на кассах в супермаркетах.

Но что мне с ними делать? И что я могу сделать?

* * *

Домой я вернулась только к вечеру, неожиданно проголодавшись. Неудивительно: гуляла целый день, словно забыла, что у меня есть тело и его надо кормить. Мои коллеги из «ЗИЗ», с которыми я столкнулась в вестибюле, делали вид, будто не замечают меня. Слухи разносятся быстро.

У меня хватило ума купить телефон и ноутбук в местном магазине электроники, точно таком же, как в Америке, с той лишь разницей, что ценники здесь были на испанском. Включила новые гаджеты, установила на ноут «параноид-линукс», на телефон – набор расширений, полностью заглушающих излучаемый сигнал, и послала письмо Каллуму, отпрашиваясь в отпуск на фестиваль Burning Man.

Я не сомневалась – он будет только рад от меня избавиться. Не сомневалась и в том, что за мной будут постоянно следить, потому и собралась на Burning Man, – ведь там не было ни выхода в сеть, ни видеокамер и царил, как выразился бы Маркус Яллоу, «великолепный хаос». Кроме того, там будет Маркус Яллоу, и я наконец найду для него достойное применение.

* * *

Танишу привели в мою новую камеру даже раньше, чем остыла половинка бургера и картошка, припасенные мной для нее. Я протянула их ей, и они в мгновение ока исчезли внутри ее пищеварительной системы. Она заглотила их, как голодная амеба, и только потом устремила взгляд на меня.

– Признавайся, нелегко было выторговать это?

– Я никому ничего не обещала. Но да, мне предлагали договориться. За нас обеих. И сделка тебе не понравится. – Я коротко пересказала.

– И ты за это получишь работу?

– Наверно, да. Если захочу. Но главное – мы обе выйдем отсюда. Иначе нас завалят юридическими процедурами, и мы тут застрянем очень надолго. «ЗИЗ» поставил на карту огромные деньги, все их цели согласованы с местной полицией и прокуратурой. Победа будет нелегкой.

– К черту победу, – сверкнула глазами Таниша.

– Угу, да.

– Нет, Маша, серьезно. Прости, подруга, но ты многого не понимаешь. Бои вроде этого затеваются не ради победы, а ради самого боя. Если мы не дадим оклендской полиции заключить сделку с «ЗИЗ», это не значит, что они в тот же миг примут буддизм и удалятся в свой ашрам, черт его дери. Они так и останутся тут, будут витать в воздухе, как гнилая вонь, как Волан-де-Морт, который черпал силу из чужих затылков, и в конце концов вернутся и потребуют большего. Это дело не из тех, которые выполнил – и все, ему надо посвятить всю свою жизнь. Я вот посвятила.

– Если ты за решеткой, твой уровень посвященности не имеет значения.

Она скрестила руки на груди:

– Множество народу уже очутилось за решеткой во имя нашего дела. Я не первая и не последняя. Я с самого начала понимала, что такой риск существует. Однако закон и силы правопорядка не на нашей стороне. Будь у меня хорошие юристы и честный судья, они бы у меня поплясали. Я бы заставила их навсегда отречься от всей той пакости, в разработке которой ты им хочешь помогать.

– Ты идешь на огромный риск.

– Иду на него сознательно. А компромисс, на который ты хочешь пойти, просто гадость.

– Ниш…

Она лишь отмахнулась:

– Умолкни, а? Хочешь, поведу этот разговор вместо тебя? «Лучше остаться в живых и продолжить бой потом». «Тюрьма – страшное место, особенно тюрьма, куда они бросают таких, как ты». «Не распыляйся по пустякам». Молитва о терпении, версия для трусов. Слышала, знаю.

Я открыла было рот, хотела сказать: «И что же нам делать?», но она опять отмахнулась: «Заткнись». И я умолкла. Может быть, мы видимся в последний раз. И мне не хотелось бы заканчивать нашу встречу перепалкой. Особенно если она вот-вот сгинет в недрах тюремной системы на неопределенный срок.

– Маша, я понимаю, ты считаешь борьбу за справедливость дурацкими фантазиями, но ты живешь в мире, где у людей есть выходные дни, они не калечатся на работе и обладают конституционными правами, по крайней мере время от времени. Ты живешь в мире, где никто никому не собственность, где человек имеет право голоса, может жениться или выходить замуж. Все это появилось потому, что где-то кто-то успешно боролся за справедливость. Знаешь, как это происходит? Слышала о теории изменений?

Я пожала плечами:

– Дуга истории длинна, но она склоняется к справедливости. Так?

Она фыркнула:

– А знаешь, Маша, что заставляет ее склоняться? Люди, которые тянут ее изо всех сил, отдавая этому всю свою жизнь. Мы тянем, тянем, тянем, и она мало-помалу склоняется. Люди слышат цитату Мартина Лютера Кинга и думают: «Ага, если дуга истории все равно склонится к справедливости, надо лишь сидеть и дожидаться этого». Но на самом деле она склоняется, потому что ее сгибаем мы, и, стоит нам хоть на мгновение ослабить нажим, она тотчас же распрямится.

Меня накрыла волна дежавю. Вспомнился мой давний спор с Маркусом, когда он рассказывал мне о Джоне Гилморе, одном из основателей Фонда электронных рубежей, которому принадлежит знаменитая цитата «Интернет рассматривает цензуру как повреждение на линии и ищет обходные маршруты». После встречи с седобородым отцом интернета Маркус был потрясен открывшейся ему истиной: оказывается, интернет не обладает какими-то мистическими способностями самостоятельно подавлять цензуру. Это делают люди. Пользователи уверены, что цензура – это очень, очень плохо, поэтому усиливают сигнал, отзеркаливают, перенаправляют заблокированные материалы, а компьютерные гики вроде Маркуса создают инструменты для автоматизации этого процесса.

Эта идея взорвала Маркусу мозг, и он уверовал в святость собственной миссии. Каждый раз, видя, как над кем-то издеваются белые националисты, или доксинг-тролли, или армии ботов, я спрашивала себя, почему мы не можем ничего сделать с этими высокотехнологичными мерзавцами. И при этом думала о Маркусе.

Однако как быть с Танишей, которая говорит, что дуга истории длинна, но она склоняется к справедливости. Интернет рассматривает цензуру как повреждение на линии и ищет обходные маршруты. Ну почему все идеалисты на моем пути не хотят найти удобное местечко, сидеть там и ждать, пока великие силы исторической неизбежности свершат свое дело? Почему они так стремятся лично внести свой вклад?

Черт бы их побрал.

– То есть ты хочешь, чтобы я добровольно села за решетку ради мизерного шанса, что тебе прямо из камеры удастся склонить дугу истории?

Она впилась в меня долгим взглядом:

– Маша, иногда я просто не понимаю: ты тупая, ленивая или что? Я не хочу, чтобы ты садилась в тюрьму, я хочу, чтобы ты постаралась вытащить меня отсюда.

Ну да, конечно. Как поступает Маша: берет заработанные деньги, едет дальше; ее девиз – выжить сегодня, чтобы сражаться завтра. Как поступают Маркус, Кристина, Таниша: сжигают все мосты, затаптывают пепел и грудью мчатся прямо на пулеметы.

Люблю прямоту.

– Таниша, можно я задам серьезный вопрос – искренне, без подтекста, напрямик?

Над этой тирадой она искренне рассмеялась:

– Маша, на так изложенную просьбу никто не ответит отказом. Спрашивай.

– А если я выйду из игры? Если приму предложение Кэрри Джонстон? И раз ты отказываешься принять ее условия, брошу самоубийственные попытки вытащить тебя отсюда?

Ее лицо оставалось непроницаемым.

– И что?

– Что произойдет между нами?

– Ты хочешь спросить, останемся ли мы друзьями, если я буду гнить в застенках черт знает как долго, может быть, всю жизнь?

Я ничего не сказала.

– По-моему, ты сама знаешь ответ. – Она вздохнула. И еще раз. – Спасибо за бургер, Маша.

Я вызвала охрану.