– Расскажи мне об этом вашем Альянсе чернокожих и цветных, – попросила я Танишу, откинувшись на спинку скамьи в столовой и медленно переваривая оладьи. Глаза то слипались, то раскрывались – кофе с переменным успехом соперничал со сменой часовых поясов.

– Мы выросли из BLM – «Жизни чернокожих имеют значение». Против BLM бросили все – шпионов, провокаторов, нас обвиняли в терроризме, в рэкете и коррупции, устраивали кампании по дезинформации. Но движение продолжало расти. В различных штатах один за другим принимались законы, позволяющие штрафовать группы активистов, призывавших к демонстрациям, если эти демонстрации нанесли кому-либо материальный ущерб – любой ущерб, в счет шла даже опрокинутая урна. BLM выплачивали штрафы из добровольных пожертвований и с каждым разом становились все сильнее. Их дело подхватили другие, и вскоре появилось движение «Жизни цветных имеют значение», выросшее из Совета по американо-исламским отношениям, их лозунги были похожи на наши, но все же они вели дело по-своему. Затем возникли «Жизни латиноамериканцев имеют значение», они боролись против притеснения иммигрантов. И дело пошло: через некоторое время мы поняли, что сражаемся на одной стороне и нам нужно согласовать свои действия. Нашлись люди, охотно взявшие на себя роль мостика между различными группами. Они стали связующими звеньями, примерно как в старом добром Студенческом координационном комитете против насилия. Так родился Альянс чернокожих и цветных.[23]

– Кажется, вы делаете успехи.

Таниша наморщила лоб.

– Да, звучит, конечно, здорово. Мы стали самым страшным кошмаром для белых, исполненных чувства собственного превосходства. Только представь себе: вокруг, насколько хватает глаз, колышется целое море смуглых и черных лиц, чернокожие, арабы, мусульмане, иранцы, мексиканцы, выходцы из Сальвадора, Гондураса, Колумбии – все они поддерживают друг друга, выступают как единое целое. За что мы только не боролись: за повышение минимального уровня оплаты труда, за отказ от выплаты долгов, за амнистию для иммигрантов, планирование семьи, тюремные реформы, стратегию подавления избирателей, противодействие войне с наркотиками, за то, чтобы всех до единого банкиров и крупных бизнесменов, запятнавших себя коррупцией, бросили за решетку… – Она считала на пальцах. Потом сжала кулак. – Словом, сборная солянка, как выразились бы мои белые либеральные друзья.

Я вгляделась в Танишу, вгляделась по-настоящему, попыталась увидеть ее глазами человека, встретившего ее впервые. В ней всегда чувствовалась внутренняя сила, скрытая под легкомысленным образом миротворца, каким она была в нашей дружеской компании. Теперь эта сила засияла во всей своей красе. Даже не стремясь к этому, Таниша выглядела крутой. Казалось, если вы бросите на нее тень, она схватит ее, превратит в оружие и перережет вам горло. Она была в курсе всего, что происходит вокруг, и была всегда готова действовать, как дзюдоист, который обратит против вас же силу вашего удара, еле заметным движением подхватит вас и перебросит через плечо.

Она стала Чудо-женщиной политической борьбы.

Таниша отпила кофе и поковырялась в отодвинутой тарелке.

– Потом мы стали готовиться к выборам. Составили список кандидатов, написали программу из пятнадцати пунктов, охватывающую наши основные цели, собрали средства на выдвижение пятисот кандидатов на всех уровнях – и штатов, и местных, потом потратили еще больше денег на регистрацию избирателей и борьбу с подавлением избирателей на всех этапах гонки. Наши добрые друзья из Демократической партии, особенно представители корпоративных интересов, те, кого мы намеревались подвинуть, называли нас идеалистами. В первом же круге победителями стали триста семьдесят два наших кандидата, и тогда молот опустился. – Таниша вздохнула. – Ни с того ни с сего все наши митинги переросли в побоища. Ребята в масках из Черного блока начали бросать камни и махать кулаками. Никто не знал, кто эти люди, потому что в этом и состоит главная тактика Черного блока, однако ходили рассказы, что кое-кого из них полиция пропускает через свое оцепление и дает уйти. Потом появились видео, на которых эти типы бьют банковские витрины, поджигают полицейские машины и спокойно уходят, а копы арестовывают кого угодно, только не их. В то же время в наших внутренних почтовых рассылках стала твориться какая-то ерунда. То и дело вспыхивали бурные ссоры, и когда, казалось, нам удавалось успокоить ситуацию, все разгоралось с новой силой, еще жарче, чем прежде. Наши самые неприятные моменты утекали в соцсети, просачивались в прессу, использовались для очернения наших кандидатов, выступавших за улучшение законов о труде, о жилище или об избирательном праве. Например: «Вы хотите слушать эту дуру? Смотрите, какие чокнутые у нее друзья. Разве она способна предложить толковый закон?»

Меня стало подташнивать. Я хорошо знала этот сценарий. Сама его сочинила.

– Мы понимали, что к нам внедрены провокаторы. Понимали, что нас взломали. Мы не глупы. Приняли меры. Новые устройства, новые мессенджеры, новые правила оперативной маскировки. Следовали найденным в сети советам от Комитета по защите журналистов, от Криптопартии, от Фонда электронных рубежей – они составили целое руководство по защите от слежки. Но что толку? В основном эти советы рассказывают, как понять, что тебя взломали, а не как защититься от взлома. О бинарной прозрачности и тому подобных приемах. Мы обновлялись в тот же миг, как только выходила свежая версия, потому что хотели быть защищенными от новейших, самых страшных угроз. Стали обращать внимание на предупреждения бинарной прозрачности, даже если почти все они оказываются ложной тревогой.

– До поры до времени, – вставила я.

Она поглядела на меня и вздохнула. Я стала ждать второго вздоха.

– Да, до поры до времени. – Она достала из сумочки чехол Фарадея и протянула мне. – Это старый телефон. Я не включала его с тех пор, как получила предупреждение. Пользуюсь вот этим. – Она извлекла еще один телефон, с треснутым экраном и в потертом корпусе. – Старый, но я его подлатала. Вставила одноразовую симку. Но… – Она вздохнула. И еще раз. – Рано или поздно его тоже взломают. Что мне делать? Перестать обновляться? Перестать пользоваться телефоном? С тем же успехом можно вообще выйти из Альянса чернокожих и цветных.

– Совсем не обязательно. Надо просто поднять оперативную маскировку на следующий уровень. Для этого загрузить на телефон операционную систему с открытым кодом, настроить ее, вручную проверить контрольную сумму и установить. Это дело муторное, но тебе с друзьями надо будет заниматься этим регулярно, иначе вас расколют как орех. Безопасность – дело общее, и твои данные защищены ровно настолько, насколько защищен самый слабый в вашей группе.

Как приятно было это говорить. И как противно. Работая на военной базе «Гризли», я атаковала противников высшего уровня, но при этом самых слабых. Пару раз мне попадались опытные люди, установившими надежнейшую оперативную маскировку, сквозь которую невозможно проникнуть, но при этом они слали сообщения болванам, которым лень было перепрошиваться, шифроваться, обновлять пароли… Не надо было даже проникать в гаджеты моей мишени – все сведения, которые этот виртуоз посылал своему клоуну-подчиненному, становились моими. Этот вопрос, кажущийся таким очевидным, является профессиональной тайной «ЗИЗ», «КЗОФ», АНБ, «Моссада», ГРУ и разведывательного крыла американских бойскаутов. Секрет известен всем, но никому не положено говорить о нем. «Не заикайся о войне».

Таниша прищурилась:

– Маша, по-моему, это невозможно. «Просто не совершать ошибок» – это не план, а пожелание. Кажется, ты сама мне об этом рассказывала.

– Вот поэтому вам нужен человек, который будет заниматься оперативной маскировкой в режиме полного рабочего дня.

– Только и всего-то? И как я сама не додумалась…

– Ниш, я серьезно. Индивидуальными тренировками и призывами быть начеку результата не добьешься. Вам нужен человек, чьей единственной заботой будет следить, что вы все делаете как надо, и это не должен быть случайный прохожий, который чему-то как-то вас обучает.

Таниша покачала головой. Этот ее жест был мне хорошо знаком – так делает человек, когда убеждает сам себя, что на самом деле все не так уж плохо.

– Маша, ты всю жизнь говорила мне, что для безопасности не обязательно быть крутым профессионалом, что обеспечить ее способен каждый, кто приложит хоть немного усилий. А теперь ты предлагаешь нам нанять полноценного сотрудника.

– Обеспечивать безопасность действительно нетрудно, если опасаешься случайных ненаправленных атак от всяких бестолочей и мамкиных шпионов. Не надо бежать впереди паровоза, достаточно бежать быстрее других. Даже если твой противник – полицейский, который остановил тебя на дороге и пытается вскрыть твой телефон, меры защиты просты и однозначны, надо только принять их заранее: минимизировать данные в телефоне, минимизировать пароли, все шифровать, знать свои права, требовать адвоката, заткнуться и сидеть смирно. Но если на тебя нацеливается правительство, особенно американское, это уже совсем другая история. Ты уже не в любительской лиге. Это профессионалы. Звезды. Мы называем их «продвинутой устойчивой угрозой». Продвинутой – потому что они хорошо знают свое дело. Устойчивой – потому что они могут вести слежку 24/7, чтобы выловить малейшую ошибку и мгновенно подсунуть эксплойт. Вам нужна продвинутая устойчивая защита.

И опять она качает головой:

– У нас нет такого человека. А если бы и был… Мы же не армия. Я не могу приказать людям: поменяйте весь свой образ жизни, чтобы реагировать на любые шаги наших врагов. Наша цель – предложить позитивную повестку, а не давать белым шовинистам власть над нами.

У меня на языке вертелись колкости о благих пожеланиях и о том, как хорошо не давать власти белым шовинистам, когда тебя и твоих друзей держат в Гуантанамо. Но я не дала им сорваться.

Потому что она была права.

– Ты права.

Она присмотрелась ко мне, ожидая подвоха, но не нашла.

– Продолжай.

Я покачала головой:

– Что тут скажешь, ты действительно права. Они хотят, чтобы вы поступали определенным образом. В лучшем случае – чтобы вы оставались дома и помалкивали. Если это не удастся, они просочатся в ваш круг, посеют недоверие друг к другу, и вы распадетесь. Если и это не получится, они заставят вас тратить все свои силы и энергию на попытки помешать им. Но если вы будете идти тем же курсом, что сейчас, вы расколетесь, развалитесь и исчезнете. Вам нужно улучшить безопасность и сделать это, оставаясь самими собой.

Она скосила глаза и высунула язык:

– Очевидно. Но как нам этого достичь?

Я уже пыталась обучать Кристину и ее друзей. Особой пользы им это не принесло. Делать снова и снова одно и то же, надеясь на иной результат, – это еще не формальное определение безумия (см. «Руководство по диагностике и статистике душевных расстройств», 5-е издание), но и хорошей тактикой не назовешь.

– А если этим займусь я?

Она заморгала:

– Что?

– А если я стану вашим профессиональным сотрудником на полный рабочий день? Вы дадите мне свои гаджеты, я их перенастрою. Займусь вашими серверами, укреплю их защиту. Буду доступна круглые сутки, поддерживая ваши системы и отвечая на вопросы. Буду думать над тем, как вам воплотить свои замыслы, а не убеждать вас в их бессмысленности. И работать буду долго, пока не осточертею вам или пока вы не перестроите мир желаемым образом.

Эти слова колоколом звенели у меня в ушах. Я и сама не верила, что они слетели у меня с языка. Это было официальное заявление о преданности делу, о том, что я встала на их сторону, хотя всегда балансировала где-то посередине. Стоило произнести это, и мне стало необычайно хорошо, сердце забилось в груди, кровь запела в ушах. Я готова посвятить себя великому делу и изменить мир к лучшему.

Так, наверное, чувствует себя Маркус Яллоу.

Прекрасный стимулятор.

Таниша вздохнула раз, другой:

– Нет.

Я затаила дыхание.

– Прости, нет. Маша, нам не нужен белый спаситель.

На миг я застыла, ничего не говоря и копаясь в своих чувствах. Справедливо ли это? Таниша – моя давняя подруга, но после семнадцатилетия мы с ней мало общались. Люди меняются. Неужели она стала сволочью? Или я? Одна из нас определенно сволочь.

– Справедливо. – В моем голосе почти не было трепета.

Я, кажется, сумела сохранить невозмутимый вид.

– Ну тогда ладно, – вздохнула Таниша. Отпила кофе. Еще один вздох.

Она выглянула в окно. Толпы людей, спешащих на работу и с работы, поредели, остались лишь стайки молодежи, мамы с колясками, бездомные, копы.

– Если решишь, что от меня может быть польза, дай знать, – сказала я. А сама обдумывала бегство. Я же могу бросить Танишу, вернуться в Мексику, научиться серфингу. А почему бы и нет? Место хорошее. Какая разница, где ждать конца, каким бы он ни был.

– Прости. – Таниша все еще смотрела в окно. – Знаю, тебе кажется, что это несправедливо. Я и сама так считаю. Но все это несправедливо с самого начала. Несправедливо, что нам пришлось объединяться в Альянс чернокожих и цветных. Несправедливо, что правительство и полиция хотят с нами разделаться. Несправедливо, что телефоны и сети не дают нам безопасности. Несправедливо, что ты пролетела полмира, и мы не хотим принимать тебя в наши специалисты по техподдержке. Но я стараюсь сделать мир чуточку справедливее, и иногда для этого приходится принимать трудные решения. Я не обещала тебе работу в Альянсе чернокожих и цветных. Прости, но твой план нам не подходит. Может быть, мы – ты, я, мои товарищи – сможем придумать что-нибудь получше. А может быть, и нет. На трудные вопросы не всегда есть простые ответы.

«На трудные вопросы не всегда есть простые ответы». Эта ее фраза была отточена до совершенства, и я догадалась, что она уже не раз произносила ее перед другими людьми. Мне захотелось обрушиться на эти слова и растерзать их в клочки, но я старалась быть такой, какой меня хотела видеть Кристина, положительной, как Таниша, доказать себе, что я повзрослела и не позволю обиде взять верх над здравым смыслом.

– Я тебя услышала. – Такой ответ показался уверенным и взрослым. Непроницаемое лицо. – Надеюсь, мы сможем что-нибудь придумать.

Я расплатилась за завтрак, напомнив Танише, что сама пригласила ее. Ни я, ни она не заикнулись, что я уже потратила пять тысяч на самолет, чтобы предложить ей помощь, о которой она не просила и в которой, оказывается, даже не нуждалась. Ну что ж, так тому и быть. Завтрак – это капля в море по сравнению с суммами, которые я загребала, распродавая свой талант.

«Полочки, Маша. Не забывай раскладывать все по полочкам».

Солнечный свет, полицейские, люди и запахи Окленда – все это внезапно обрушилось на мою голову, оглушительно напомнив о сбитом после перелета режиме дня. Мне надо или выпить бешеную тонну кофе или выспаться. В животе уже бурлил избыток кислоты, и по разным причинам мне все сильнее хотелось спрятаться с головой под одеялом.

– Мне бы поспать подольше.

Таниша положила теплую руку мне на плечи:

– Вот и правильно. Ты, небось, как выжатый лимон. А мне все равно пора на работу.

– Где ты работаешь? – Вопрос напомнил мне, что я не знаю ответа, а это в свою очередь напомнило, что подруга из меня никудышная. Неудивительно, что Таниша отказалась от моей помощи. «Хватит себя жалеть. По полочкам. Спать».

– В поддержке клиентов в одной программистской компании. Сижу дома в наушниках и помогаю корпоративным бездельникам налаживать служебные мессенджеры. Работа постоянная.

На мой удивленный возглас она покачала головой.

– Наверно, думаешь, что я слишком слабо разбираюсь в технологиях, чтобы еще и помогать другим? Во-первых, я все-таки не настолько тупа, а во‐вторых, и это важнее, я не из того типа людей, для кого технологии разрабатываются. Еще никто в истории не привлекал венчурный капитал рассказами о том, какой крупный куш он сорвал, впаривая свои инструменты радикальным афроамериканкам. И с того дня, как я впервые включила компьютер, мне приходилось сражаться с кодом, заставляя его работать так, как надо мне. В отличие от этих типов, – она указала за окно, – мне никогда не попадались приложения, разработанные под мои нужды. Тот офисный планктон, который звонит мне, пользуется программами, которые разработал один из вот этих, купил еще один из вот этих, и разработчики считают этот планктон не за людей, а за центр затрат и источник проблем для техподдержки. С ними я и работаю, и у меня это получается хорошо. Лучше, чем у вон тех, с улицы.

Мимо нас по тротуару струились толпы технарей, спешили в метро или к арендованным машинам. Я и так падала с ног от усталости, а слова Таниши довели меня до полного изнеможения. От мыслей о том, можно ли считать меня продвинутым технарем, еще сильнее захотелось залезть под одеяло.

– Верю, – сказала я. – А теперь мне надо поспать.

Она всмотрелась в мое лицо, и увиденное ей не понравилось.

– Что верно, то верно, подруга. Поехали домой.

* * *

За годы работы в технике я усвоила одну простую вещь: технологии – это в первую очередь продажи и лишь затем программирование. Некоторые компании создают «продукт», который еле пашет, но у них в отделах продаж работают ушлые братаны, которые могут за бешеные деньги загнать другим таким же братанам никому не нужный товар. Никому из этих покупателей не надо будет пользоваться приобретенным барахлом – сию почетную участь они перекладывают на мартышек, стоящих ниже на эволюционной лестнице: клиентскую службу, рядовых пользователей, продавцов из фастфуда, кассиров, регистраторов. Эти люди зарабатывают так мало, что бизнес легко оставляет их один на один с бесконечно зацикливающимися глюками, и пусть они беспомощно любуются, как по экрану медленно ползет полоса загрузки (а как же, ведь полоса загрузки сама за собой не проследит).

Впервые зарегистрировавшись во внутренней части шпионских программ «ЗИЗ», я сразу поняла, что пользуюсь кодом, который один братан когда-то загнал другому. Меню не имели смысла, пользовательский интерфейс то и дело падал, сообщения об ошибках вышли из-под пера человека, для которого английский язык явно не был родным. Кто-то соорудил это для «ЗИЗ» и продал им, и теперь «ЗИЗ» с огромными накрутками выставлял счета американскому правительству за то, что я ковырялась в этом барахле и пыталась его запустить.

Когда я наконец разобралась, какие именно сочетания команд обрушивают систему вдребезги, какие просто подвешивают ее на несколько часов, а какие вроде бы работают, но на самом деле выдают обманный или неполный выход, у меня стало что-то получаться. Я воровала с целевых устройств фотографии, тексты, историю браузера.

Дела пошли еще быстрее, когда я взломала бездарную шифровку, стоявшую на базе данных приложения, и перекачала все сведения в MySQL – базу данных с открытым кодом, которой пользуется весь мир, кроме жадных подрядчиков, берущих надбавку за лицензии «Оракла», – и начала зондировать ее настоящими поисковыми запросами. После этого я стала понимать, много ли данных мы можем выкачать с гаджетов нашего противника. Ответ: все, какие есть. Так я и назвала программу: ВКЕ. Все, какие есть.

Мы с головой окунались внутрь этих гаджетов, и я могла выкачивать сколько угодно данных, фиксировать местонахождение и статус хоть каждую минуту. И стало ясно: тот, кто состряпал эту программу, ни на миг не задумался, что их зловред будет перекрывать всю пропускную способность канала связи и мгновенно опустошать батарею, а это может вызвать подозрения. Я мысленно сделала себе пометку подумать, как исправить этот баг и оставаться в чужих гаджетах сколько угодно долго, не высаживая их.

Тем временем я исследовала все, что находилось по другую сторону слэша. Искала подтверждение своим догадкам о том, где эти ребята добывают информацию, какие почтовые сервисы и какие мессенджеры дают старт каскаду коммуникаций и действий. Сопоставляла их уровень активности с локациями, строила картину их жизненного ритма: часто ли они останавливаются заглянуть в телефон, можно ли по уровню заряда оценить доступность источников питания, с какой скоростью они перемещаются – идут пешком или едут на машине.

Потом я занялась фотографиями. Наши жертвы не пользовались сетевыми фотохостингами, но мы знали, что они постят снимки своих трофеев на частных форумах, на которые мы смогли проникнуть, потому что эти болваны не обновляли пароли.

Но снимки, оставленные в их телефонах, были гораздо страшнее тех, какие они выкладывали, заманивая в Ирак других джихадистов и исламистов. На первом, какой мне попался, был ухмыляющийся солдат, совсем еще мальчишка, он держал дуло у виска пожилого человека с короткими седыми волосами. Старик стоял на коленях и плакал, а мальчишка лучезарно улыбался во весь рот. Следующий снимок: старик на земле, голова в луже крови, руки мальчишки по локоть в крови, а на лице в алых брызгах все та же улыбка.

Это был первый снимок казни, но далеко не последний. Наши враги не только сражались с нами, они убивали, убивали многих, но всегда лишь по несколько человек за раз. Вырезали целые семьи, оставляя их лежать в домах или хороня в неглубоких могилах на заднем дворе. И фиксировали все это на хилые камеры своих телефонов, запыленные и забрызганные.

Я листала эти снимки, размеренно щелкая мышкой, всматривалась в лица, подсознательно размышляя о том, как их классифицировать и хранить, проверяла EXIF‐метаданные и подмечала, кому из наших врагов не хватило ума отключить запись геолокации. Из таких снимков я автоматически извлекала координаты GPS и наносила на карту. Щелк, щелк, щелк. Среди убитых обязательно находился как минимум один человек в годах, непременно c военной выправкой, и щелк, щелк, щелк, до меня вдруг дошло, что все они сторонники «Баас», солдаты прежнего режима, казненные ополченцами, за которыми мы и охотимся. Я так и не смогла вс[24]помнить, к какому течению относятся баасисты – сунниты или шииты, но наши целевые объекты были шиитами, а те, кого они казнят, служили Саддаму, значит, они сунниты? Может быть.

Щелк, щелк. В полутемном кондиционированном трейлере «ЗИЗ» я задыхалась и обливалась пóтом. Время остановилось. Я сидела далеко от окна, да и стекла все равно были густо тонированы, так что снаружи могло быть все что угодно – хоть полдень, хоть полночь. Иногда я засиживалась часами напролет, потому что рядом не было друзей, и некому было отвлечь меня. Не было родителей, и никто ничего от меня не требовал.

Щелк. Мне впервые попалось фото изнасилованной жертвы. Добралась я до него далеко не сразу. В глубине души я была готова к такой картине, знала, что непременно на нее наткнусь. Совсем юная девочка. Моложе меня.

Не хочу писать о ней.

На следующем снимке она была уже мертва.

И она не последняя.

Щелк. Щелк. Щелк.

* * *

Когда мы наконец вернулись к Танише, я падала с ног от усталости. Не было сил даже найти зубную щетку и пижаму. Я скинула легинсы и футболку, нырнула в шелковый спальный мешок, мой неизменный спутник во всех путешествиях, рухнула на диван и подложила под голову диванную подушку. Уже засыпая, вдруг вспомнила, что не зарядила телефон и ноутбук. Через силу встала, доплелась до рюкзака, подключила шнур, нашла американский адаптер, выдернула из розетки ночник Таниши (керамическая пастушка с лампочкой, торчащей из головы, кропотливо перекрашенная в неоновые цвета), вставила на ее место блок питания, потом подключила к ноуту телефон и сунула его под подушку. Так и уснула, сжимая его рукой.

А когда проснулась, сердце бешено колотилось, и я никак не могла понять почему. Сквозь крепкий-крепкий сон меня что-то безумно напугало, да так сильно, что я даже не сразу вспомнила, где нахожусь. Шторы были задернуты, в комнате стоял полумрак, а из-за двери спальни Таниши доносилась приглушенная музыка. Пара глубоких вдохов, и я смогла сориентироваться: полный мочевой пузырь, темная комната, ноющие мышцы, песок в глазах, дрянной вкус во рту и…

Телефон в руке.

Он шумел, негромко, но не по-доброму. Этот звук я выбрала сама и назначила его для очень специфических обстоятельств. Закольцованная сирена европейской «скорой помощи», явно сгенерированная компьютером и обработанная так, что даже при небольшой громкости режет ухо. До этого телефон издавал этот звук всего трижды, и каждый раз это случалось, когда я слишком приближалась к оборудованию, которое сама установила, работая в «КЗОФ».

Строго говоря, звук шел не из телефона. Его издавал телефонный чехол со встроенным аккумулятором, продлевавшим жизнь батарейки; он был снабжен собственным процессором и маленьким «хвостиком» в форме симки, вставлявшимся в соответствующее гнездо на телефоне. Настоящая же симка лежала в гнезде этого чехла и питалась от маленького программируемого контроллера, отслеживавшего все сигналы, исходившие из телефона и попадавшие на него.

Я слышала этот звук, если телефон был якобы выключен, но продолжал втайне отсылать данные. Но были и другие причины: чехол сообщал мне, когда телефон пытался соединиться с фальшивой сотовой вышкой – IMSI‐перехватчиком. Обычные телефоны умеют подменять свои IMSI‐номера, если считают, что вышка рядом с ними фальшивая, однако с этим чехлом я могла просто залогиниться и игнорировать все попытки фальшивой вышки познакомиться с моим телефоном. И наконец, чехол даст мне знать, если вышка, к которой он подключился, попытается заразить базовый радиомодуль, крошечный низкоэнергетический компьютер, через который шли все коммуникации между сотовым радио и операционной системой телефона. Защищенность радиомодуля была невелика, и тот, кто попробует им завладеть, окажется в вечном слепом пятне, куда не сможет заглянуть ни операционная система, ни ее приложения.

На задней стороне чехла имелся дешевый OLED‐дисплей, сильно поцарапанный после множества падений, но еще читаемый. Я подошла к окну, чуть-чуть раздвинула шторы, впустив на дисплей лучик дневного света, потом с помощью кнопок громкости на боку чехла стала листать журнал атак.

Еще не взглянув на журнал, я говорила себе: «Это всего лишь какая-то дурацкая ложная тревога. Интересно, что там стряслось». Таким методом я успокаиваю сердце, чтобы не колотилось в груди, и кровь – чтобы не стучала в ушах. Но стоило прочитать и перечитать отчеты об ошибках, и пульс опять взметнулся до небес. Пришлось усилием воли регулировать дыхание.

Кто-то обманом заставил мой телефон подключиться к фальшивой сотовой вышке. Нет, конечно, они не проникли ко мне в телефон, взломали лишь чехол, и тот осторожно отправил фальшивой вышке ложный отклик, чтобы посмотреть, что произойдет дальше. А то, что произошло дальше, было очень страшно: кто-то вознамерился атаковать и заразить мой телефон через радиомодуль. Чехол перехватил атаку в специальную ловушку – симуляцию радиомодуля, которая отслеживала и записывала все происходящее. Вслед за вирусом фальшивая вышка направила целый пакет аккуратно упакованных вредоносных программ – приложений, которые будут работать на телефоне в фоновом режиме, отдавая злоумышленникам власть над всеми датчиками – камерами, микрофонами, GPS, акселерометрами, детекторами отпечатков пальца, а также над файловой системой. Обычная картина – ты носишь шпиона в собственном кармане.

Но дело в том, что в разговорах с IMSI‐перехватчиком мой чехол всякий раз выдавал себя за различные модели телефона, а эта атака представляла собой набор вредоносных программ, специально заточенных под конкретную модель и прошивку. А это значило, что мой противник искал этот телефон, нашел его, прозондировал, подготовил оружие для атаки именно на этот гаджет и выстрелил. Другими словами, на том конце провода была не шайка придурков со скачанной из интернета игрушкой, не местные правоохранители со стандартными программами, купленными втридорога у прикормленного поставщика. Нет, это была развитая устойчивая угроза, в игру вступило правительство или кто-то работающий на него, и они обладали серьезным оружием, по сравнению с которым программы, которые я тестировала на базе «Гризли», были дубинками пещерного человека.

Я схватила ноутбук, нашарила выключатель ночника. Нацепила наушники, врубила музыку, потом соединила телефонный чехол с ноутом и скачала журнал. У меня возникла идея.

Атака была нацелена на конкретную модель, поэтому я могу проанализировать журнал и понять, когда именно противник заметил мой телефон. Если зловред заточен под модель, которую мой чехол сымитировал в 10:28 утра, то, значит, именно тогда на меня и нацелились. Ага, вот оно: меня атаковали в 9:18, и, быстро пролистав телефон, я поняла, что в этот момент мы как раз входили в дом Таниши.

Черт возьми.

Я сунула ноутбук под мышку и тихонько повернула ручку двери спальни Таниши. Она сидела перед ноутбуком в беспроводных наушниках и спокойным голосом просила кого-то неведомого найти отчет об ошибках и прочитать ей первую строку. Увидев меня, подняла палец. Я покачала головой. Дело срочное. Она в ответ тоже покачала головой и, ни на миг не сбившись, продолжила нежным голосом беседу с клиентом. Странно было слышать у нее такой мирный и терпеливый тон, словно у ребенка с плаката к Неделе сохранения душевного комфорта. Я нетерпеливо покрутила рукой – заканчивай, мол. Понимала, что раздражаю ее, но дело все-таки было важное.

Отключившись наконец, она набросилась на меня с холодной яростью:

– В чем дело?

– Дай твой телефон.

Она разозлилась еще сильнее.

– Ниш, я серьезно.

Она покачала головой, вздохнула. Вздохнула еще раз. Протянула мне телефон. Я достала из гнезда на боку своего чехла скрепку и извлекла ее симку. Потом выдернула из розетки роутер, стоявший позади компьютера. Без соединения с вайфаем и без мобильной сети гаджет уже не мог общаться с внешним миром. Нашла проводной порт, все еще закрытый пломбой изготовителя, вскрыла его ногтем, полезла в рюкзак за кабелем и шлюзом USG.

Подобно радиомодулю в телефоне, USB‐порт ноутбука фактически представляет собой отдельный компьютер, причем не очень хороший. Однокристальная система USB‐порта управляется древней дырявой операционкой, и, переставляя флешку с одного устройства на другое, можно запросто подцепить вирус, который ваша операционная система даже не заметит, при этом он будет компрометировать все, что вы делаете на зараженном устройстве.

Я подключила к порту шлюз USG – небольшое устройство с открытым кодом, разработанное хакерами из Новой Зеландии специально для параноиков вроде меня, встревоженных тем, что же происходит с компьютером при подключении таких невинных с виду флешек. Производство этих шлюзов уже вышло на промышленный уровень. Это маленький ключик, у которого с одной стороны USB‐разъем «мама», с другой стороны «папа», а внутри две однокристальные микросхемы, только они намного лучше, чем USB‐контроллеры вашего ноутбука с открытыми прозрачными операционными системами. Одна из них контролирует вход, другая – выход, и они профильтровывают все инструкции, которыми USB‐устройство обменивается с компьютером, отвергая все подозрительное, подобно аппаратному брандмауэру на незащищенном USB‐порте.

Если ваша паранойя совсем слабенькая, можете купить шлюз USG у этих новозеландцев, вставить в ноутбук и приступить к работе. Если паранойя чуть-чуть посильнее, можете составить прошивку на основе исходного кода и сравнить контрольные суммы с той прошивкой, которая была на шлюзе после покупки. При более сильной паранойе напишите прошивку на основе исходного кода, который составили вы сами. А самые отпетые параноики могут купить все детали, взять паяльник, собрать USG‐шлюз своими руками и написать к нему прошивку из исходного кода, чтобы любому злоумышленнику пришлось догадываться, какие электронные детали вы купили в магазине и как к ним подобраться.

Угадайте, как поступила я.

Я подключила телефон Таниши к своему кабелю, вставила кабель в шлюз USG, а шлюз в телефон. На своем телефоне быстро отыскала в интернете инструкции, как перезагрузить ее телефон в режим разработчика, чтобы напрямую проникнуть в ее прошивку со своего ноута, потом нажала нужные кнопки в нужном порядке, выдержала заданное время (получилось с четвертой попытки), и вуаля – теперь я могла безопасно зайти со своего ноута в программы на ее телефоне.

Первым делом я сняла контрольные суммы ее операционной системы и приложений и ввела их в гугл. Разумеется, почти все они соответствовали известным приложениям и модулям, но были и непонятные. И вот одно из них попало в цель: известный руткит для Android, который передает хакерам полную власть над вашим телефоном и всеми его действиями. Еще один запрос – теперь уже на сравнение с атакой, отраженной моим телефонным чехлом, – и стало ясно: это та самая атака, нацеленная конкретно на ее телефон.

– Думаю, тот, кто заражает телефоны, старается держаться поближе к тебе или, возможно, к твоему телефону, хотя более вероятно первое. Наверняка они уже взломали всех, кто был в ресторане, не говоря уже о соседях.

Таниша пару раз моргнула:

– Что все это значит?

– Кто-то – может быть, полиция Окленда, может, штата или даже федералы, а может, подрядчики, работающие на кого-то из них, – контролирует много сотовых вышек, настоящих или фальшивых, и способен идентифицировать все телефоны поблизости от твоего. Потом, найдя их, он проводит целенаправленные атаки, перехватывая управление этими телефонами.

– Что значит «перехватывая управление»? – Глаза Таниши постепенно наполнялись ужасом, и я поняла, что она уже знает ответ.

– Подчиняет себе камеры, микрофоны, детектор отпечатков пальца, считывает местоположение, сетевой трафик. Видит все фотографии и другие файлы на телефоне, получает доступ к данным, хранящимся в облаке: сообщения, календари, общие документы. Читает все твои зашифрованные чаты, потому что видит расшифрованный открытый текст на твоем телефоне. Кое-что из этого, а может быть, и все, уже просочилось в их базы данных, а остальное они смогут легко получить, когда твой телефон включен и соединен с какой-либо сетью.

Она побледнела, вцепилась пальцами в бедра, чтобы руки не дрожали. Признаюсь, я намеренно пугала ее.

– Что же нам делать?

– Нам?

Она покачала головой:

– Не вредничай. Понимаю, ты обиделась, потому что я не взяла тебя в специалисты по безопасности Альянса чернокожих и цветных, но, Маша, тут задеты мы обе.

– Да. – Я на миг задумалась. – Ниш, я прекрасно понимаю твои возражения. Но здесь я в растерянности. Те, кто заразил тебя и покушался на меня, очень скоро догадаются, что я не заразилась. В нашем маленьком социальном графе я стою очень близко к твоему узлу, потому что мы перезваниваемся и все такое. К тому же для копа не составит труда вычислить, кто я такая и каким знаниями обладаю. Они будут снова и снова преследовать меня и подловят на любой малейшей ошибке. А я постараюсь ошибок не делать.

– Ты уверена, что тебя будут преследовать?

Я опять пожала плечами:

– Не знаю, но на данном этапе такое допущение кажется полезным. Они ненавидят тебя и постараются подсадить жучков ко всем, кто рядом.

Казалось, она вот-вот заплачет. Этот взгляд был мне знаком. Я видела его у Кристины, когда объясняла ей, что к чему в ее жизни.

Не люблю думать о Кристине.

– Да ладно тебе, Ниш, чем ты рискуешь? Ты и так уже ведешь войну против могущественных, прекрасно организованных противников – патриархата, превосходства белых, развитого капитализма, так почему бы не повоевать против компьютерных взломов?

Она нехотя рассмеялась.

– Ладно, уговорила. Но всех этих противников я понимаю и не нуждаюсь в них. А эти настырные игрушки, – она взвесила телефон в руке и, казалось, готова швырнуть его в стену – не самая плохая идея в нынешней ситуации, – они мне нужны, но я ничего в них не понимаю. В отличие от тебя. В отличие от них.

Я на миг задумалась:

– Хочу тебя утешить. В этих штуковинах практически никто ничего не понимает. И уж точно не понимают копы и их начальство. Они едва способны грамотно заполнить заказ на покупку кибероружия, которым тебя атаковали. И понятия не имеют, как оно работает.

* * *

Я не вносила встречу с Кэрри Джонстон в календарь. Какой-то инстинкт подсказывал не оставлять документальных следов. Я сфотографировала то, что видела на экране, на камеру телефона, потом распечатала снимки на маленькой струйном принтере, купленном за наличные в местном военном магазине. Откатила телефон к заводским настройкам и установила все заново. Подумывала, не разломать ли пополам материнскую плату принтера и не выкинуть сам принтер на помойку, но, если в вашей модели угроз присутствуют злоумышленники, способные заразить прошивку принтера, чтобы посмотреть, не подчищаете ли вы контрольные журналы на своем рабочем компе, вам все равно крышка, потому что те же самые злоумышленники наверняка давно уже окружили ваш компьютер скрытыми камерами и тому подобным.

Мне было известно, что Кэрри работает по вашингтонскому времени – приходит на работу в полтретьего пополудни, когда в Пентагоне семь часов утра, и в полночь удаляется к себе пить вино и ужинать низкоуглеводным сладким картофелем из сухих пайков за просмотром пиратских эпизодов «Клана Сопрано». Я прибыла через десять минут после нее, дав ей время привести себя в порядок и переодеться в домашнее – тренировочные штаны и просторную футболку. Специальный костюм для винопития.

Она открыла дверь, держа в руке большой бокал вина. Сердито оглядела меня сверху донизу и буркнула:

– Что-то ты поздновато.

– Знаю. – Не стала объяснять почему. Кэрри Джонстон прекрасно понимала, когда можно обсудить цель нашей встречи, а когда лучше помолчать, пока дверь не закроется.

Она шагнула в сторону и взмахом бокала велела мне войти. Я скинула туфли и отдышалась.

– Вина?

– Да, с удовольствием. – Не потому, что мне хотелось выпить. Наоборот, я хотела сохранить ясную голову. Но пить вино – это в понимании Кэрри Джонстон был разговор «между нами, девочками». Мы сели с бокалами по разные концы прямоугольного дивана из «ИКЕИ», и она включила пару торшеров, чтобы лучше видеть выражение моего лица.

– Я узнала кое-что важное.

Она неубедительно улыбнулась:

– Мы любим важные открытия. Потому и платим тебе так хорошо. Расскажи же, Маша, что ты обнаружила. – Она была уже слегка навеселе.

Я сглотнула подступивший к горлу комок:

– Помните, на Балканах были такие… Этнические чистки.

– Милочка, это изобретено не на Балканах. – Похоже, она пьяна уже не слегка, а изрядно.

– А. Да. Конечно. – Я опять сглотнула. – Я уже проникла в телефоны наших заклятых друзей, добываю гораздо более точную информацию об их действиях и перемещениях, и… Мы ведь должны уделять особое внимание их атакам на нас и на тех, кого мы поддерживаем, на Чалаби и его сторонников?

– Это разве под вопросом? – Она не собиралась облегчать мне жизнь.

Я посмотрела ей в глаза:

– Мы ведь сосредоточены именно на этом?

– Да.

– Но они сосредоточены совсем на другом. Эти джихадисты идут в бой с гранатами и самодельными бомбами не потому, что хотят нас выгнать. Еще больше, чем нас, они ненавидят старую гвардию Саддама, его сторонников-суннитов.

– Это верно.

– Дело в том, что у этой гвардии Саддама нет военных баз, поддержки с воздуха, бронеавтомобилей. Они сидят по своим дворам, прячутся, не высовываются, а джихадисты прекрасно знают, где их искать.

– Да, думаю, для них это не очень приятно. – Ее улыбка расползлась до ушей.

– Они ходят из дома в дом, уничтожают старых баасистов. И их семьи. Женщин. Детей. Женщины… – Я сглотнула в третий раз. Во рту пересохло. Отпила большой глоток вина.

Кэрри заговорила, заговорила вкрадчиво:

– Маша, кажется, тебе нужна психологическая помощь. В нашей работе есть моменты, с которыми трудно смириться, и «ЗИЗ» понимает это. У нас замечательные психологи, и не надо стесняться общения с ними. Если учесть, с чем тебе приходится сталкиваться в работе, трудно поверить, что у тебя не возникает потребности с кем-нибудь поговорить.

– Поговорить с психологом? Да, это было бы замечательно. – «Было бы замечательно, не будь у меня идеально выстроенной системы герметичных полочек». – Но я пришла не за этим.

Слова повисли в воздухе. Она отпила вино. Ее лицо оставалось непроницаемым. Может быть, она вообще ничего не чувствует.

– Я вот почему пришла. – В пересохшем рту стояла кислятина от последнего глотка вина. Жаль, что нет воды. – Потому что гибнет очень много людей, и я думаю, мы обязаны как-то на это отреагировать.

– С какой стати «ЗИЗ» обязан делать то, за что американские вооруженные силы нам не платят? – Нет, она не упрямилась и не строила из себя крутышку, она просто интересовалась вслух. Точно так же ребенок спрашивает: «Почему небо голубое?»

– «ЗИЗ», может, и не обязан, а вооруженные силы обязаны. Мы разгромили эту страну, а значит, приобрели обязательства. Все эти убийства совершаются в нашей зоне ответственности.

– Маша, буду говорить с тобой честно. Не думаю, что американское правительство имеет хоть малейшие намерения рисковать американскими солдатами и американскими деньгами ради спасения людей Саддама от мстительных ополченцев. Гибнут, и черт с ними, верно?

– Они не ополченцы. Они террористы, те самые, против кого мы боремся. Мало того, они не просто убивают людей Саддама. Они убивают гражданских. Множество. Женщин. Детей. Девушек. А перед убийством… – Во рту словно наждачная бумага.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я говорила: «Они насилуют женщин и девочек, режут и убивают, и это происходит в нашей зоне ответственности». А она отвечала: «Тебе за это не платят. Я уже решила, что это не нашего ума дело. Прекрати раздувать». Или, может быть: «Если немедленно заткнешься, сделаем вид, что ничего этого не было. А если будешь болтать и дальше, придется принимать меры, и эти меры могут тебе не понравиться».

– Маша.

– Мисс Джонстон.

– Маша, технические средства, которые ты использовала для обнаружения этой информации, недоступны многим противникам Соединенных Штатов, и их существование не рекламируется. Любые действия, какие мы предпримем на их основе, поставят под угрозу наши государственные тайны и снизят результативность применения этих средств. Потенциальные тактические выгоды от компрометации персональных систем нашего противника имеют приоритет над ударами возмездия.

«Вы придумываете эти осторожные отговорки прямо на ходу или сочинили их заранее?» – Я отложила эту мысль на дальнюю полочку и запечатала.

Кэрри отставила винный бокал:

– Не хочу сказать, что эта информация, хоть и тревожная, не несет никакой пользы. Я бы хотела получить от тебя полный отчет и передать его нужным людям, которые учтут его в процессе принятия решений. Прослежу, чтобы эти сведения дошли до самого высокого уровня. Сразу скажу, что на основе твоих открытий маловероятно принятие каких-либо явных мер, но это не значит, что никакие меры не будут приняты совсем.

Перевод: «Это значит, что никаких мер не будет принято». На полочку. «Убитые дети и изнасилованные девочки не увеличат наши доходы и не помогут прибрать к рукам нефтяные месторождения». Туда же, на полочку. «Нам платят не за то, чтобы мы спасали суннитских женщин Северного Ирака от жестокого насилия». И это тоже на полочку.

В завершение этого разговора я должна была бы кивнуть, обозначая, что поняла раскладку, вернуться к себе и выпить чего-нибудь покрепче. Может быть, мне даже повысили бы жалованье.

Есть и другой путь – путь Маркуса Яллоу. Вставить в компьютер флешку, скопировать разоблачительные данные, послать их кому-нибудь, например хактивистам, которые мгновенно их опубликуют, или же отправить их журналистам. Но это большой риск: а вдруг они проигнорируют мои сведения? Вдруг сдадут меня полиции? Или у них плохая оперативная маскировка, и они потеряют контроль над этими данными, вручат их вместе со мной американскому правительству или какой-нибудь случайной шайке борцов с хактивистами?

Существует и третий путь – найти телефон горячей линии анонимных разоблачителей, позвонить и наблюдать, как рушится моя карьера и репутация.

Ни один из этих вариантов мне не нравился. Объективно говоря, быть причастной к геноциду – это, пожалуй, наименьшее зло из всех творящихся на Земле, что не делает чести нашей цивилизации, однако я, соглашаясь на эту работу, понимала, что она будет грязной, разве не так?

Я заставила себя отпить несколько глотков теплого кислого вина. Оно было густым и не лезло в горло. Но я все же проглотила. И сказала:

– Ладно.

Кэрри Джонстон, кажется, на миг вспомнила, что она все-таки человек, и торопливо добавила:

– Маша, ты подумай насчет психологической помощи. Видеть все эти ужасы, понимая, что ты имеешь к ним отношение, пусть даже и косвенное, это может свести тебя с ума. Поговори с профессионалом, это не слабость. Тебе станет лучше.

Слова из старого панк-рока: «Поговори об этом, и тебе, наверно, станет легче, так почему же ты не хочешь говорить об этом?». С какой стати мне вдруг вспомнился старый панк-рок? Потому что мои полочки вдруг стали рушиться. Я слышала эти слова от Ады, младшей сестры Труди Ду. А Труди Ду была панк-легендой Сан-Франциско, лидером группы «Спидхорс», но потом ударилась в шифропанк и стала управлять независимым интернет-провайдером под названием «Пигсплин», где можно было размещать любые материалы, не велось ни журналов, ни записей. Она отчаянно сопротивлялась любым требованиям правоохранителей. Маркус Яллоу ее боготворил. Маркус Яллоу выложил бы всю эту информацию и был бы полностью, благородно, самоубийственно убежден в своей правоте. Такую решимость могут ощущать только белые парни, уверенные, что их не бросят в тюрьму и не отправят в Сирию.

Мои полочки понемногу рушились. «Почему бы тебе не поговорить с кем-нибудь?» – сказала Кэрри Джонстон, имея в виду того, кто состоит на жалованье в «ЗИЗ». В Америке то, что вы сообщаете психологу, должно остаться строго между вами. Они не могут доложить о рассказанном вашему работодателю. Точно так же обязаны себя вести армейские капелланы. Но армейские подрядчики на военных базах передового развертывания, зарегистрированные в налоговых гаванях проде Сен-Мартена или Гернси, подчинялись совсем иным правилам. Каким? Иракским законам? Если я по скайпу открою душу какому-нибудь психологу на службе у «ЗИЗ», придется ли мне предстать перед багдадским судом? На самом деле я нахожусь в полной власти Кэрри Джонстон и ее начальства. Они могут пристрелить меня, выкинуть за проволочный забор базы «Гризли», и им ничего за это не будет.

Хватило бы у Маркуса Яллоу глупости сдать секреты «ЗИЗ» в такой ситуации? Очень может быть, что хватило бы.

Ну и мерзавец же он.

Я поймала себя на том, что до сих пор пристально смотрю на Кэрри Джонстон, прокручивая в голове все эти мысли, раскладывая их по полочкам. Я бы на ее месте решила, что эта девчонка того и гляди все разболтает и пора всадить ей пулю в голову. Полный провал.

Я осторожно отвела глаза.

– Спасибо, Кэрри. Последую вашему совету. Приятно знать, что при необходимости мне есть с кем поговорить. Но пока, думаю, со мной все в порядке. В смысле, у вас будет возможность поговорить с вашим начальством и узнать, что, по их мнению, можно с этим поделать. Мы ведь хорошие ребята, да? Они не допустят, чтобы эта фигня продолжалась вечно. – Она уже кивала. Кажется, мы приближаемся к финальной точке, где мы обе сможем сказать, что все было сделано правильно. – Как я понимаю, здесь, на региональном и национальном театре, сталкивается много различных приоритетов, не все из которых мне известны.

Кэрри кивнула.

– Маша, ты толковая девочка. – Она допила вино, отставила бокал, явно радуясь, что я не намерена портить всем праздник. – Ты творишь невероятное. С одним только этим инструментом ты добыла информации больше, чем можно представить. В твоих руках эта программа творит чудеса, о которых нам рассказывали ребята из отдела продаж, да только мы им не верили. И главный вывод, какой мы смогли понять из проделанной тобой работы, заключается вот в чем. Мы вступаем в новую эпоху военного дела, ту, где радиоэлектронные разведданные, которые ты добываешь и анализируешь, будут иметь большее значение, чем сапоги, которыми топчут землю американские солдаты.

Она отхлебнула вина и продолжила:

– Пентагон не в состоянии производить такие средства самостоятельно. У него нет внутренних структур, способных поддержать исследования такого рода, и там работает слишком много больших шишек со звездами на плечах, чьи персональные империи базируются на нынешнем статус-кво. Они уничтожат любую подобную разработку еще на старте. Поверь, я знаю. Здесь-то и вступают в дело «ЗИЗ» и его конкуренты. Американские вооруженные силы не могут инициировать собственные изменения по той же самой причине, по какой ты не можешь поднять сама себя за волосы. Для этого нужна внешняя сила. И эта сила – «ЗИЗ». Ты можешь включиться в этот процесс, Маша, играть в нем главную роль. У тебя есть технические возможности, видение и порыв. Я это вижу.

От этих слов мне вроде бы должно было стать легче. Вроде как утешительный приз за мое согласие идти и дальше в одном строю. Мне и вправду стало легче, но чувство это было каким-то странным, далеким. Или, наоборот, это я была где-то далеко, в сотне футов над ситуацией, и следила за ней в миниатюре, понимала, что хорошее чувство прячется где-то там, но не ощущала его. Наверно, я стояла на вершине зиккурата, собранного из аккуратно сложенных полочек.

– Спасибо, Кэрри. – Мой далекий голос звучал убедительно.

– Тебе спасибо, Маша. В этой войне и в этом мире ты воплощаешь силу добра. Никогда об этом не забывай.

Шагнув к дверям, я отдала ей почти полный бокал вина и краем глаза заметила, как она отпивает из него. Потом дверь захлопнулась, и я осталась стоять на опустевшей базе холодной пустынной ночью под желтым светом наружного фонаря.

Я пошла к себе. Ну и бардак же тут. Как я вообще сумела накопить столько барахла? На автопилоте заходила в магазин, покупала все, на что упадет глаз. Я загребала такие бабки, причем свободные от налогов, что даже не отслеживала, сколько трачу.

А теперь, глядя на свое скопидомское гнездышко, вдруг осознала, что большей частью этого барахла ни разу не пользовалась. Иногда даже не вскрывала коробки. Косметика, маленький складной DVD‐плеер, швейный набор, упаковки нижнего белья, снежный шар с пейзажем иракской войны, дорожная подушка со встроенным динамиком…

С чего вообще начать уборку? Обычно, когда приходило время ехать домой (каким бы он ни был, этот дом), я просто сваливала часть этих залежей в чемодан, а остальное оставляла валяться на полу. Пусть другие разбираются. А я устала. Ох, как я устала.

Я выключила свет, легла, даже не удосужившись почистить зубы и умыться. Закрыла глаза. Перед мысленным взором проплывали разные картины. Очень плохие.

Встала, включила свет.

Через полчаса квартира сверкала чистотой. Я даже пропылесосила. За дверями стояли два огромных мусорных мешка. Утром отнесу их на помойку. А сейчас нет сил.

Но сон все равно не шел.

Вдруг вспомнила, что фотографии, которые я носила к Кэрри Джонстон, до сих пор лежат в кармане джинсов. Я их ей даже не показала. Она и не просила. Возле моего стола в офисе стоял мешок для ненужных бумаг, подлежащих уничтожению, но в квартире такого не было. Документы, которые положено складывать в такой пакет, ни в коем случае не должны покинуть пределы офиса и попасть ко мне домой. Я достала джинсы из пакета для стирки, вытащила снимки. Распечатки были сложены вчетверо, картинками внутрь, поэтому, к счастью, я избавлена от необходимости на них смотреть. Я выложила сложенные листки на тумбочку и легла в постель. Они упрямо светились, как огни, перед закрытыми глазами.

Через пятнадцать минут я стояла в крохотной ванной, а снимки лежали в раковине. Я их подожгла. Сгорая, они скручивались, демонстрируя обрывки скрытых внутри изображений. Лицо. Рука. Торс. Я не могла оторвать взгляда.

Когда они почти превратились в пепел, сработала пожарная сигнализация. Звук был громким даже по стандартам военной базы, чтобы его нельзя было спутать, например, с гулом пролетающего над головой самолета. Я торопливо включила кран, смыла мокрый пепел, мимоходом заметив, что огонь повредил износостойкий пластик раковины. Попыталась выключить дымовую сигнализацию и чуть не сломала ногу, свалившись с офисного кресла на колесиках. Потом сирена умолкла сама.

Я ждала, что кто-нибудь придет проверить, почему сработала сирена, но так и не дождалась. Пожаротушение, наверно, было отдано другому подрядчику, и, если бы я сгорела насмерть, он просто получил бы еще сорок миллионов долларов на модернизацию гидрантов.

Уснуть мне бы явно не удалось. Я оделась, приняла душ и пошла к столу. Целый день, будто робот, механически выполняла положенную работу. И на следующий день тоже, и потом. А через три дня получила повышение по службе.

Когда я, закончив работу, уже собиралась домой, упаковывала записи в настольный сейф и выключала компьютер, у моего стола выросла Кэрри Джонстон. Долго смотрела, как я навожу порядок.

– Маша, у тебя есть минутка?

Я с деревянной спиной проследовала за ней в ее кабинет, подождала, пока она закроет дверь и усядется за стол, в ответ на приглашение села на кушетку.

– Маша, ты здесь показала себя с наилучшей стороны. Оправдала и превзошла все наши ожидания. – Сейчас меня уволят. – Думаю, ты и сама это знаешь, но не грех и повторить. Ты прекрасно работаешь. Честное слово, просто прекрасно. – Она явно была не в своей тарелке. Наверно, прикидывает, сколько отступных предложить мне в виде платы за молчание.

– Я буду по тебе очень скучать. – Ох. Я, конечно, этого ожидала, но все равно… ох. Казалось, голова стала пустой, как воздушный шарик, отделилась от туловища и плавает под потолком, глядя на эту сцену. Она усмехнулась – очень натянуто. – Но не могу возразить против логики такого решения. Понимаешь, Маша, начальник моего начальства, Дик Кинг, основатель «ЗИЗ», прочитал о том, как ты усовершенствовала программу «Все, какие есть», и был впечатлен.

Кажется, меня все-таки не увольняют.

– Для всех, кто занят в этой сфере, больше того – во всей отрасли, совершенно ясно, что наше будущее лежит здесь. Времена, когда ЦРУ наряжало агентов в тряпки а-ля Лоуренс Аравийский, лепило им искусственные носы и засылало в поля выяснять, что там происходит, давно миновали. Для агентов это, конечно, развлечение, но все, что они добывают, это не факты, а анекдоты. И с фактами они не имеют ничего общего. – Ее улыбка стала более искренней – видимо, она считала, что удачно пошутила. – А компьютерные данные не врут. Вот почему мы переходим в компьютерную область. Это новая нефть. Новое золото, Маша. Больше, чем золото. И ты в этом деле очень, очень хороша.

Меня не увольняют, меня повышают.

– В Мехико открывается наше новое отделение. Место замечательное, гораздо лучше, чем эта дыра. Настоящая культура, настоящая еда, а если понадобится медицинская помощь – до Штатов всего лишь короткий перелет. В том регионе наши услуги очень востребованы. Мы направляем туда только лучших, самых толковых, и ты, Маша, станешь звездой.

Я растянула губы в улыбке:

– Это замечательно.

– Перед отъездом побудешь неделю в Зеленой зоне. Это благодарственный прощальный подарок от иракского отделения «ЗИЗ». Если хочешь, проведи это время в отеле за сериалами на «Нетфликсе», но я горячо рекомендую погулять и осмотреться. Зеленая зона – это новоорлеанский фестиваль пополам с Вегасом. Можешь найти там все что угодно, делать все что хочешь. Пойдешь на вечеринку у бассейна – и вдруг окажешься между сенатором и миллиардером. Такого больше нет нигде на Земле. И ты, Маша, это заслужила.

Я что-то пролепетала, и, наверно, слова были правильные, потому что после них Кэрри Джонстон предложила пойти выпить, отпраздновать, мы так и сделали и, наверно, о чем-то говорили, только я не помню – о чем. Помню только, что ввалилась в свою квартиру, после моих неудержимых порывов ставшую чистой как стеклышко, осмотрелась и поняла, что здесь нет ни единой вещи, которую мне хотелось бы взять с собой. Собрала пару комплектов одежды, простейшие туалетные принадлежности, запихнула их в сумку через плечо, обвела взглядом все остальное и пожала плечами.

Через два дня я, зажатая между четырех вояк, в бронированном «хаммере» ехала в Зеленую зону, глядя, как за пыльным окном расстилается пустыня.

* * *

Не особо веря в успех, я все же взялась очистить телефон Таниши от червей. Где-то я слышала о том, что можно сбросить радиомодуль к заводским настройкам, закоротив пару контактов, поэтому встала к барной стойке, взяла фен и, осторожно орудуя медиатором для бас-гитары, стала плавить клей, скрепляющий корпус. Ниш залюбовалась моей работой, и я почувствовала себя виртуозом. Аккуратно вскрыла телефон, разложила детали на чистой футболке, прижатой по краям низкими стаканами из буфета.

Но когда я вскрыла телефон, нашла нужную пару контактов и осторожно закоротила их пинцетом, зловред никуда не делся. Я подключила телефон к компу, перевела в режим диагностики, просмотрела память, потом на всякий случай повторила – да, он там. Либо инструкции по переводу в режим заводских настроек оказались неверными, либо эта зараза вгрызлась так глубоко, что добралась аж до заводских настроек. Тонкая работа.

– Сожалею, но твоему телефону капут.

Таниша нахмурилась:

– Как же мне без него?

– Мы тебе новый достанем.

Она всерьез расстроилась:

– Не можешь же ты покупать нам всем телефоны.

Я окинула взглядом ее жилище:

– Считай, я его даю тебе напрокат.

– Мой договор не разрешает субаренды. – Но она еле заметно улыбнулась. Значит, я ее уговорила.

– Я знаю место в Сан-Франциско, где можно достать чехол вроде моего, поедем туда на электричке и…

– Ты называешь это электричкой? – ужаснулась Таниша то ли шутя, то ли всерьез.

– На метро. Черт, Таниша, я больше десяти лет прожила за границей. Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты не заставила меня краснеть перед друзьями.

Я не стала возиться со сборкой телефона, просто сложила в пакетик все детали, пленки, винтики и проводки и вручила владелице. Если Таниша все же поддастся соблазну кому-нибудь позвонить, пока я не куплю ей новый телефон, ей сначала придется собрать свой старый гаджет. Примерно так же мама замораживала кредитную карту в куске льда, чтобы доставать ее только в экстренных случаях и удержаться от импульсивных покупок.

Продавец в магазине, торговавшем защитными чехлами, с ног до головы был упакован в темно-синий дизайнерский деним из Японии, такой жесткий, что при ходьбе поскрипывал. Там принимали только наличные или криптовалюту, что было очень мило, но я расплатилась наличными. Никому из нас не хотелось создавать бумажный след, ведущий к владельцу чехла, способного обнаруживать правительственные вирусы, – я могла бы придумать сотню способов подпустить ему эксплойт.

Потом мы пошли в магазин «Т-Мобайл», и я за наличные купила одноразовый предоплаченный телефон под размер нашего чехла, затем заглянули в занюханное кафе, где в кофемашине готовят эспрессо из капсул, и пили дрянной кофе. Тем временем я проверяла приложения, которые новый телефон начал переустанавливать, как только мы подключились к аккаунту Таниши. Некоторые из них восстановлению не подлежали, скажем, игры, которые для запуска требовали разрешений гораздо больше, чем им было нужно, например доступ к телефонному номеру и ко всему хранилищу. Их я сразу же забанила, потом прошлась по остальным приложениям и свела их разрешения к абсолютному минимуму, отбросив все, которые совали нос куда им не положено.

К концу моей работы Таниша извелась от скуки, раздражения и любопытства. Когда у нее возникали вопросы, я всегда прерывалась и объясняла ей свои действия. Ей это нравилось, однако сильно замедляло процесс. К тому же она страдала от телефонной абстиненции. Мне казалось, что, когда я закончу, мы сразу уйдем, но не тут-то было: ей, разумеется, сначала надо было просмотреть все приложения и ответить на срочные вызовы, которые пришли, пока я работала. Так что наступил мой черед скучать.

Я давно не заглядывала в электронную почту – и хотела, и боялась посмотреть, нет ли новостей от Кристины. Изо всех сил гнала тревожные мысли – она сама захотела остаться в Словстакии, уже большая девочка, отвечает за свои решения.

(Даже если эти решения приведут ее в пыточную камеру.)

Но в почте меня ждал лишь обычный фоновый шум: спам, рекрутеры, предлагающие работу в компаниях, с моральной точки зрения еще более сомнительных, чем «КЗОФ» (в этой отрасли дела идут хорошо), оповещения о новостях, до которых мне нет дела. Ниш пребывала в своем собственном мире, поэтому я отложила телефон и занялась совершенно нехарактерным для себя делом: стала разглядывать сидящих вокруг людей из плоти и крови.

В первый миг я его не узнала. Зато узнала его девчонку, и меня молнией пронзила вспышка ревности, за которую стало стыдно даже прежде, чем она проникла в сознание. А рядом – даже сидя он возвышался над ней – был он.

Он отрастил дурацкую лохматую бороденку, отпустил волосы подлиннее и щеголял загаром медового месяца, но это несомненно был Маркус Яллоу. Разумеется, Маркус Яллоу даже под страхом смерти не стал бы пить дрянной кофе из капсулы. Вместо этого он держал помятую, испещренную наклейками металлическую бутылочку для воды и прихлебывал из нее, уплетая овсяное печенье с изюмом.

Терпеть не могу изюм. Подслащенный заячий помет.

Я слишком долго пялилась на него. Он, конечно, почувствовал взгляд и обернулся в ответ. Его глаза сначала прищурились, потом распахнулись, потом он улыбнулся, узнав давнюю подругу, потом испугался, осознав, что это за подруга и рядом с кем сидит он сам. Наступила решающая четверть секунды, пока мы оба могли отвести глаза и благополучно сделать вид, будто не заметили друг друга, но она истекла, и мир снова завертелся вокруг своей оси.

Он помахал, его девчонка обернулась, узнала меня и тоже помахала, потому что она-то как-никак вышла за него замуж, а я ушла на другую сторону Международной линии перемены дезодорантов и стала шпионить за диссидентами, не уделявшими внимания оперативной маскировке. Ей ничто не грозило.

Потом Таниша, конечно, тоже узнала его.

Итак, мы все закружились в одном хороводе, и тогда они встали и подошли к нам. Я обнялась сначала с ней, потом с ним, давая понять, что я уже большая девочка, признаю ее права и не держу зла. Последовали взаимные представления, и они, разумеется, сели с нами.

Маркус кивнул мне:

– Вернулась в Америку?

– Да. И ты тоже? Как прошел медовый месяц?

Они неловко хмыкнули, рассказали о выпускной церемонии Энджи, но не стали терзать нас показом слайд-шоу на своих телефонах; значит, понимают, что к чему. Энджи немного обгорела на пляже, и ей это очень шло. Рядом с нами, бледными ботаниками, да еще и подсвеченными синеватым светом экранов, она смотрелась великолепно.

– Почему ты вернулась?

Я хотела отделаться общими словами, но тут встряла Ниш:

– Меня взломали оклендские копы.

Она что, слегка гордится? Да, похоже. Словно награждена знаком почета. А еще она хорошо знает Маркуса. Это все равно что показать кусок мяса голодному псу. Или выпустить помятую мышку перед шустрым котом. Он вытянулся дюйма на два, распахнул глаза, подался вперед, словно хотел перескочить через стол.

– Что стряслось?

– Мы в точности не знаем. – Некрасиво было перебивать Танишу, но я не хотела, чтобы она дала исковерканное объяснение. Я обрисовала ему ситуацию: предупреждение бинарной прозрачности, атаки на радиомодуль, атаки на устройства, которые наверняка окажутся поблизости. Он заглотил наживку. Я следила за лицом его девчонки. Она не так хорошо разбиралась в технике, как он, – впрочем, и он разбирался не так хорошо, как ему казалось. Интересно, успевает ли она понять. Но девчонка явно держалась в курсе – пару раз просила объяснить подробнее. По-моему, Маркус и сам кое-чего не понимал, но ни в коем случае не признался бы, чтобы не выставить себя невеждой перед дамами.

– Теперь у меня вот это. – Таниша показала телефон в угловатом чехле, покрутила, нажала утопленную кнопку. На задней стороне высветился дисплей. По черному экрану заструились белые буквы, докладывая обо всех переговорах радиомодуля с вышкой. На таком расстоянии от Окленда и от Информационного суперцентра все шло нормально, лишь один раз оба наших телефона дружно чирикнули, докладывая, что мимо нас по Маркет-стрит едет фургон с сотовым симулятором, на ходу записавшим идентификационные номера всех телефонов в кафе, на тротуаре и в соседних офисах.

У Маркуса загорелись глаза.

– Можно? – спросил он, и Таниша кивнула.

Он пролистал файл журнала на заднем экране и присвистнул:

– Классная штука. Я таких еще не видал. Все прочие были напечатаны на 3D‐принтере и какие-то слишком пластмассовые.

Я не удержалась:

– Это делают ребята, раньше работавшие в «Палантире». Они скинулись и организовали мастерскую. Перемалывают алюминий и делают свои печатные платы. Друзья моих друзей. Раньше у них был лист ожидания, но сейчас они нарастили производство и успевают ответить на все запросы.

Когда я произнесла слово на букву П, он чуть не выронил телефон. Я сдержала улыбку.

– Ты им доверяешь?

То есть: «Доверяешь ли ты людям, которые зарабатывали на жизнь, шпионя за другими?»

Я вздохнула. «Знал бы ты, малыш».

Телефон взяла его девчонка, его жена, его Энджи.

– Что ты собираешься со всем этим делать?

Я выдала заготовленный монолог о том, чего я хочу от всех соратников Таниши, какие приложения они должны поставить, какими прокси и какими гаджетами пользоваться. Она выслушала меня и кивнула:

– Но что вообще ты собираешься с этим делать?

Я не понимала, о чем она говорит, но и не хотела выглядеть дурой. Так что обернулась к Ниш, словно спрашивая: «Эй, я тут всего лишь твоя помощница, как ты думаешь, что нам делать?»

Таниша, в отличие от меня, не боялась выглядеть дурой.

– Энджи, что ты хочешь сказать?

Энджи поглядела на Маркуса, будто говоря: «Чтоб вас с вашими дурацкими идеями».

– Вот что: собираетесь ли вы позвать юристов, чтобы предъявить обвинения оклендской полиции, федералам или кому-нибудь еще? Опубликуете ли технические характеристики вируса? Будете ли сражаться в ответ?

Ах, вот оно что.

Ниш улыбнулась.

– Я тебя поняла. Битва была бы хорошей, но мы, Альянс, и так ведем много разных войн. Против превосходства белых. Против развитого капитализма. – Такая вот ироническая уклончивость – любимый конек Таниши. Ха-ха, только это не шутки. – Вряд ли мы в этот раз сумеем добиться правосудия для оклендской полиции, какие бы гадости они ни творили.

И эта девчонка Энджи задумалась над ее словами всерьез, надолго, а не просто размышляла над ответом. Мы внимательно вглядывались в нее.

– Насчет оклендской полиции – замечание верное. У меня на глазах они ударили парня баллоном слезоточивого газа, брызнули ему прямо в лицо, убили. Он тоже имел большой опыт политической борьбы. И никаких обвинений предъявлено не было. Так что да. Но как быть с людьми, за которыми они шпионят? С теми, кому не повезло идти мимо твоего дома или сидеть в одном кафе с тобой. Ты говорила, что они нацеливаются на каждого, кто находится рядом с твоей симкой, так?

Я кивнула.

– В общем, пострадало немало народу. И не все они отвязные радикалы, уж не обижайся. Вероятно, среди них много богатых белых, которые не обрадуются, узнав, что к ним в телефон подпустили жучка только потому, что их угораздило купить латте в одном кафе с тобой. Если тебе удастся разозлить всех этих людей, то они сумеют попить кровушки у оклендской полиции и всех, кто за ней стоит.

Мы с Маркусом не сговариваясь устремили на нее одинаковый взгляд, в котором читалось: «Черт возьми, тут работы непочатый край, и я понятия не имею, как к ней подступиться». В смысле, я хорошо знаю, как защитить телефон от прослушки, но натравить разъяренных богачей на могущественную полицию? Это для меня вроде колдовства.

Энджи поймала наши взгляды, но ей не было дела до наших мыслей. Главной здесь была Таниша – это ее бенефис.

Ниш призадумалась:

– Мне не нравится сама идея – достичь справедливости только за счет того, что богатые белые воспротивятся полицейской слежке. Как это состыковывается с борьбой против превосходства белых?

Энджи не стала защищаться. Это было достойно величайшей похвалы, но тем не менее слегка раздражало.

– Отличный довод.

Таниша, видимо, тоже не ожидала, что Энджи так легко откажется от своей идеи. Ниш углубилась в раздумья, а мы с Маркусом изо всех сил старались не провалиться в молчание. Маркус – просто потому что он Маркус, а у меня в тишине зарождались мысли о собственных демонах, и среди моих демонов была Кристина со своими попытками принести в Словстакию справедливость, свободу и все то, что, на ее взгляд, должно иметься у нас в Америке. Но я прикусила язык.

– Но ты права – этот шпионаж отвратителен. Те, кто за нами следит, не делают различий по цвету кожи, вот и мы не будем, – сказала наконец Таниша. – Что, если мы привлечем на нашу сторону юристов и получим судебное постановление, предписывающее прекратить слежку? А потом, например, кто-нибудь из тех могущественных богачей, за кем они следили, выкатит им нехилый иск? Будем добиваться, чтобы оклендская полиция выставила покупку нового шпионского оборудования на публичное обсуждение, и если они останутся без штанов…

Маркус лучезарно улыбнулся Энджи:

– Обожаю, когда ты выставляешь меня дураком.

Я не стала закатывать глаза.

Таниша быстро набирала что-то на телефоне.

– Поговорю об этом с юристами. Маша, ты смогла бы дать экспертное заключение о моем старом телефоне?

Я даже не вздохнула:

– Да, смогла бы.

Маркус подскакивал на стуле:

– Для этого ты должна суметь воспроизвести атаку. Таниша, можешь изменить телефонный номер на анонимный и дать мне свою симку? Добудем побольше дешевых телефонов и предоплаченных симок, разработаем демонстрационную версию. Я могу записать это и послать черным хакерам – это будет наповал. Маша, а может, ты сама хочешь это проделать?

Еще чего.

– Пусть вся слава достанется тебе.

Этого еще не хватало. Весь мир будет знать, что я тот самый человек, которого надо звать на помощь, если за тобой следят копы. Все равно что повесить себе на грудь гигантскую мишень.

Он не уловил сарказма. Энджи уловила, но пропустила мимо ушей. Они с Танишей погрузились в обсуждение юридической стратегии. И мы с Маркусом остались один на один.

– Твой свадебный подарок был эпическим.

– Рада, что тебе понравилось.

Он улыбнулся:

– На торжестве все только об этом и говорили. Жаль, что ты не смогла приехать.

– Я была далеко.

Он кивнул и из осторожности не стал спрашивать, где я была и что там делала.

– Очень рад, что ты вернулась и помогаешь этим ребятам. – Он кивком указал на Танишу. – Нам это очень нужно. Наступили темные времена. Даже не верится, как быстро и как глубоко мы скатились. Я много лет твердил всем, что интернет может стать самым могучим инструментом слежки, но даже я не ожидал, что это случится так скоро.

Я глубоко вздохнула и постаралась говорить ровным голосом:

– Маркус, это случилось не сейчас. Так было всегда. Ты прекрасно знаешь историю интернета, но слышал ли ты про закон о помощи телекоммуникационных компаний правоохранительным органам?

Он нахмурился и нехотя признался, что не слышал.

– Это закон о прослушивании, принятый в девяносто четвертом году. В нем говорится, что любая система голосовой связи должна предоставлять возможности по скрытому перехвату сигналов. Чтобы полицейские могли незаметно прослушивать любые переговоры, не прибегая к помощи телефонных компаний. Это презентовалось как инструмент для прослушивания телефонных разговоров, а не слежки за интернетом. Но прошла всего пара лет, и мы стали пересылать по интернету голосовые сообщения. Тогда ФБР потребовало, чтобы такую возможность давало любое телекоммуникационное оборудование. Буквально с первых дней существования интернета копы размышляли о том, как шпионить за людьми через сеть.

Он открыл было рот, но я жестом остановила его:

– В том-то и дело, Маркус. Мы не можем вернуться в эпоху чистого интернета, свободного от слежки, потому что он таким никогда не был. Шпионаж в интернете процветает точно так же, как раньше, но стал еще шире. Ты бы и сам это заметил, если бы не увлекся своими хакерскими приключениями, ковыряясь в самодельных ноутбуках и изображая протестного Джеймса Бонда.

Он отпрянул, но быстро овладел собой:

– Я бы предпочел зваться Кибер-Че Геварой.

Две наши спутницы наблюдали за нашим разговором, как за теннисным матчем. Игра шла ни шатко ни валко, и, хотя я побеждала по очкам на подаче, было ясно, что я проигрываю.

– Маркус, я хочу сказать, что, если ты мечтаешь защитить людей от слежки, надо защищать их от компьютеров, а не с помощью компьютеров.

Он поморщился:

– И как это будет выглядеть? Запретим людям пользоваться компьютерами?

Я хотела сказать сначала «да», потом «нет» и в итоге пожала плечами. Ужасная ситуация. Как я до такого докатилась – защищать слабых и беспомощных от сильных и могущественных? Именно этого я обычно всеми силами избегала. Зрители наблюдали, часы тикали, приближая миг, когда я сдамся на милость Маркуса Яллоу. И я поступила как должно.

– Какой лучший способ обезопасить подключенную к интернету видеокамеру в спальне?

– Шутишь, что ли? – фыркнул Маркус, раскрыл ноутбук и показал объектив, заклеенный эмблемой Фонда электронных рубежей.

– Есть старый анекдот о боевых искусствах. Ученик спрашивает учителя: «О сэнсэй, что делать, если я в два часа ночи иду по пустынному переулку, вокруг никого, фонари не горят и на меня нападают трое вооруженных громил?» Учитель отвечает: «Не ходи в два часа ночи по пустынным переулкам, а если уж пошел, выбирай освещенные, где есть люди».

Энджи улыбнулась, а Маркус задумался. С каких пор он вообще начал задумываться? Женитьба явно пошла ему на пользу. Может, она вообще идет на пользу, иначе человечество давно забросило бы это занятие.

– Согласен, – сказал он. – Но обучение на основе полного отказа не вариант. Если вы посоветуете людям не пользоваться компьютерами, вас пошлют.

– Я говорю не о полном отказе. А о разумном использовании. Противоположность воздержанию – не беспорядочные связи, а секс с тем, кого вы выбрали, в ситуациях, над которыми вы подумали. – При упоминания секса он засмущался. Вот и хорошо. – На определенном уровне, если вопрос стоит «Почему мне больно делать это?», ответ на него таков: «Не делай этого».

В разговор вступила Таниша:

– Но, если вы прикажете людям не пользоваться фейсбуком, они просто начнут входить туда у вас за спиной. А об отказе от фейсбука и речи не будет.

– Вот поэтому на фейсбуке мы рассказываем людям о том, какие альтернативы есть для фейсбука. Пусть они переходят в повседневном общении на другие платформы, постепенно, шаг за шагом, пока фейсбук не зачахнет в одиночестве. Потому что если они на фейсбуке будут обсуждать, как переделать весь мир, то пусть будут готовы к тому, что рано или поздно мир заинтересуется ими и начнет копаться в их аккаунтах.

Таниша задумалась над этим. Маркус, похоже, хотел что-то добавить, но передумал. Умнеет постепенно. Потому-то мне так и не удалось возненавидеть его.

Таниша заговорила, подбирая слова:

– Давайте попробуем. Если мы засудим оклендскую полицию за взлом наших телефонов, то, может быть, удастся убедить людей перейти на технологическое веганство.

Я подняла большой палец:

– Хорошая аналогия. Пусть хотя бы перейдут на технологическое вегетарианство, это уже будет большой прогресс.

Вот к чему мы, компания то ли друзей, то ли нет, с двумя телефонами в кибердоспехах, пришли в дрянной кофейне на Маркет-Стрит: подать в суд на оклендскую полицию и убедить Альянс чернокожих и цветных перейти на разумное использование технологий. Силенок у нас мало, зато есть план и решимость его воплощать в жизнь.

Напрасно я забыла, что в любом сражении в первую очередь погибает хорошо продуманный план атаки.

* * *

На обратном пути, прямо в метро, нас перехватили. Поезд отъехал от «Эмбаркадеро», нырнул в туннель – новенький, блестящий, ярко освещенный, назло террористам, взорвавшим первый вариант, – и вдруг остановился. Кондуктор подошел к микрофону внутренней связи и трескучим голосом объявил о короткой задержке.

В вагон вошли полицейские из оклендского отделения. Их пояса были увешаны травматическим оружием и сетевым снаряжением, лица скрыты под чем-то вроде снайперских очков с черными электронными прямоугольниками на висках – они все записывали.

Полицейские медленно пошли по вагону, рассматривая в свои очки каждого пассажира. Каждый раз в их технике что-то жужжало, докладывая об успешном распознавании, и они шли дальше. Люди отвечали осторожными, подчеркнуто нейтральными взглядами. Все разговоры стихли.

Мы – Таниша, Маркус, Энджи и я – переглянулись. Копы приближались. Мы были под землей, под водой, в поезде, в туннеле. Никуда не деться. Если они ищут нас, нам крышка.

Они устремили взгляды на Маркуса. Короткая пауза. В их снайперских очках тоже были маленькие дисплеи. Эти типы были очковтирателями, носили ущербные тактические версии еще более ущербных и давно вышедших из применения очков «Гугл гласс». Потом переключились на Танишу. Коп сразу насторожился. Мы все это заметили. Он был белый, молодой, темноволосый, щекастый, как младенец. Его напарник из Южной Азии был постарше, худой, с короткими седыми волосами. Они встали около нас, преграждая дорогу.

– Мэм, – сказал белый Танише, – покажите ваши документы.

Таниша обвела взглядом вагон. Все смотрели на нас – осторожно, украдкой. Пара ребят – чернокожие, молодые – достали телефоны и записывали. Это было дерзко, но глупо. Я заметила, что Маркусу тоже хочется достать телефон, лежавший в кармане джинсов.

– Я арестована? – Словно ожившая памятка для протестующих.

Маркус побледнел. Я знала его историю. Видимо, в этот миг в его памяти воскресли самые отвратительные страницы прошлого. И я догадывалась, какие именно.

– Пока нет. – Шутник этот белый. Его напарник этого не одобрял.

– Я задержана? – Следующий вопрос из памятки. После него идет «Я могу идти?», что в нашем местоположении звучало смешно.

– Мы хотим проверить ваши документы, мэм. Именем закона требуем удостоверить вашу личность. – Тот, что постарше, пытался сохранять видимость спокойствия. Чувствовал, как спину сверлят телефонные видеокамеры.

– По-моему, он хочет, чтобы ты показала документы, – сказала Энджи. Коп постарше натянуто улыбнулся ей.

Таниша медленно сунула руку за пазуху – оба копа насторожились, поэтому насторожились и мы, и все вокруг тоже насторожились, – двумя пальцами достала бумажник, открыла его и вытащила калифорнийскую идентификационную карту без права вождения. Она была единственной среди нас, кто не желал научиться водить, и мы часто поддразнивали ее за это.

Молодой коп взял карточку, осмотрел с двух сторон, приложил к считывателю на поясе. Медленно ползли секунды. В системах у обоих копов зажужжало.

– Пожалуйста, пройдите с нами, – сказал тот, что постарше, спокойным, но убедительным тоном, обращаясь не только к Танише, но и ко всем видеокамерам.

– Я арестована? – Какая она спокойная. Спокойнее меня. Интересно, впервые ли с ней происходит такое. Даже в голову не приходило спросить раньше.

– Вы задержаны.

– Я имею право на адвоката. Я имею право хранить молчание. Я не даю согласия на обыск моих личных вещей. – Она произнесла эту мантру громко, отчетливо, будто манифест. Один из чернокожих парней, писавших видео, гикнул. Другой похлопал в ладоши. Ну и спектакль: подводный урок гражданских прав, проводимый в битком набитой консервной банке.

Полицейские кивнули, как будто уже слышали это. Да наверняка слышали много раз. Мы все переглянулись, словно говоря: «И что, мы вот так просто дадим ее увести?»

– Я бы хотел пойти вместе с ней, – сказал Маркус.

– Покажите ваши документы.

Маркус запнулся. Этот спектакль мог повторяться снова и снова. Маркус умел играть на публику круглыми сутками.

Я жестом остановила его, достала собственные права, не столь медленно, как Таниша, но все же стараясь, чтобы меня не пристрелили на месте. Молодой коп взял их, покрутил, отсканировал. Уж не знаю, какие данные у него высветились, но они явно плохо умещались в его дурацком налобном дисплее. Он достал телефон, полистал, совещаясь с напарником.

Все взгляды устремились на меня. Все до единого. Видать, я важная шишка, раз копы перешептываются, не решаясь на следующий шаг.

– Вы останетесь здесь, – сказал молодой. Людские взгляды стали жестче. Наверно, я доносчица. Тайный агент. Дипломат. Очень важная персона. Племянница президента.

– Я пойду. – Во рту пересохло. – Пойду и буду либо следовать за вами, пока вы не закуете меня в наручники, либо тихонько побреду по пятам, не попадаясь на глаза.

Молодой вздохнул.

– Вы арестованы за препятствование работе полиции. – И начал перечислять мне мои права. Как во сне, я протянула руки для наручников. Старший крутанул пальцем, я развернулась и сложила руки за спиной. Наручники были пластиковые, тугие, но не причиняли боли. Наверно, кто-то из моей компании что-то сказал. Я ничего не расслышала сквозь шум в ушах. Что за фигню я затеяла. Старший повел меня, молодой держал Танишу. Ее не заковали в наручники. Мы прошли через весь вагон, копы что-то сказали кондуктору, и тот потихоньку, с глазу на глаз велел пассажирам разойтись. Они отступили в дальний конец вагона. Поезд дернулся и поехал. На ходу я вспомнила, что еще не произнесла важные слова:

– Я имею право хранить молчание. Я имею право на адвоката. Я не даю согласия на обыск.

Таниша как-то странно посмотрела на меня, а молодой коп закатил глаза так, что они чуть не вывалились на грязный ковер вагона метро.

Наши друзья стояли перед толпой в дальнем конце вагона.

– Мы найдем вам юриста, – сказала нам вслед Энджи. Маркус лихорадочно набирал что-то в телефоне. – Мы записали номера их значков! – Голос Энджи прекрасно слышался сквозь стук колес.

Полицейские развернули нас к выходу Поезд въехал на станцию, над платформой из громкоговорителя разнесся голос кондуктора, велевшего всем оставаться на своих местах – мол, идет важная полицейская операция. Это про нас. Копы подвели нас к лифту, коснулись своим телефоном кнопки аварийного вызова, и через мгновение лифт звякнул. Нас подняли на поверхность, где уже ждал фургон и целый отряд полиции. И только когда нас втолкнули в фургон, я огляделась и поняла, что чего-то не хватает. На улице стояла мертвенная тишина. А ведь здесь должно быть полно народу. Хотя я уже давно не бывала на Фрутвейле, но все-таки… Что-то было не так. Один из копов – я не разглядела который – положил руку мне на затылок и провел в глубину фургона. Вдоль боковых стенок тянулась пара скамеек, на них сейчас никого не было, однако виднелись рисунки, потертости, стояла спертая, жаркая, кислая вонь.

Танишу ввели следом за мной. Мы сели рядом. На задней стенке торчали два огромных пузыря видеокамер, окруженные инфракрасными светодиодами, чтобы вести съемку даже при слабом освещении. На видеозаписях, окрашенных в искусственные неоновые цвета, мы будем похожи на раскаленных призраков. Программы терпеливо ждали, когда придет время начинать съемку и транскрибировать наши слова в текст. Может быть, какая-нибудь техника ведет анализ эмоций, вылавливая первые признаки зарождающегося насилия или склонности к самоповреждению.

– Ну вот и случилось, – улыбнулась Таниша натянуто и храбро.

Я покачала головой:

– Прости.

Таниша отвела глаза. Два раза вздохнула:

– Я думала, тебе положено быть мудрой и спокойной, а ты вон какая сумасшедшая.

– Не дам своих друзей в обиду.

Опять та же натянутая улыбка.

– И все-таки ты чокнутая. Как ты думаешь, чего они прицепились?

– К тебе? Сама знаешь. Из-за того, что мы сегодня проделали. Того самого. Они установили за тобой слежку, а своим поступком ты дала им понять, что раскусила их игру. Раньше они считали, что ты, возможно, представляешь угрозу. А после этого уверились, что ты действительно опасна. – Я пожала плечами. – Это я виновата.

Она рассмеялась, коротко, но искренне, и это было хорошо.

– Маша, я и правда опасна. Ты еще не поняла?

Ха-ха. Только это не шутки. Я всмотрелась в ее лицо. Мы знаем друг друга с детства, реально с самого детства – познакомились в третьем классе. Она была тихая и серьезная, с распрямленными волосами в бесчисленных заколках. Училась старательно, корила себя, если сдавала тесты не на отлично, водилась и с темнокожими детьми, и с белыми, и с латиноамериканцами, но ни с кем близко не дружила.

Все изменилось, когда мы поехали на экскурсию в Научно-космический центр Шабо. За обедом не всем хватило столов, мы устроились на полу подальше от остальных, и я подбила ее вместе ускользнуть в музей землетрясений. Мы в полном восторге бродили по музею, пока не наткнулись на охранника, после чего, выслушав от учительницы щедрую порцию брани, до конца дня сидели в вестибюле. С тех пор мы подружились и часто перезванивались по ночам. (Мы научились синхронизировать часы и отключать звонок на телефоне, потом в заданное время одна из нас набирала номер, а другая брала трубку. Этот фокус придумала я. Уже тогда во мне проснулся специалист по оперативной маскировке.)

В школьные годы мы несколько раз ссорились, расставались и мирились и к старшим классам стали не разлей вода. Ниш по-прежнему с блеском сдавала все тесты и делала дополнительные задания, а я вычислила, какой минимальный объем работы требуется проделать, чтобы получить тройку с минусом, и делала в точности ровно столько, причем делала с таким блеском и совершенством, что учителя быстро раскусили мой маневр. Не знаю, почему во мне зародилось такое презрение к академической науке, только в конце концов я превратилась в едкую занозу, постоянно допытываясь у учителей, каким образом можно знать литературу или математику на 74 процента и в чем разница между 74 и 75 процентами. Наверно, на самом деле мне просто не нравилось торчать целыми днями в классе.

В конце концов я стала прогуливать уроки ради игр в альтернативной реальности. Затеяла все это я. Но именно Таниша добилась для нас разрешения сформировать школьную команду и уходить с уроков, чтобы поиграть. За это пришлось пообещать, что я подтяну оценки хотя бы до четверки с минусом (что я и сделала с уже отработанной лазерной точностью). Очень скоро мы начали одерживать головокружительные победы и громили под орех все остальные команды в городе – все это благодаря нашему официальному разрешению на прогулы, к тому же Ниш с ее изощренным складом ума виртуозно разгадывала головоломки.

Именно тогда я начала понимать, каким потрясающим набором суперспособностей обладает моя безобидная на вид подруга. И что она нарочно развила в себе эти суперспособности, потому что никто не воспринимает маленьких черных девочек всерьез, даже в сверхлиберальном Сан-Франциско. Ей приходилось работать в десять раз лучше меня, чтобы получить хотя бы десять процентов тех плюшек, которые имела я. Уйдя вслед за Кэрри Джонстон, я всерьез подумывала позвать с собой Ниш. Если бы я привела такую умницу, как Таниша, Кэрри Джонстон заплатила бы мне фантастические бонусы. А я бы легко научила свою подругу программированию, и она в итоге достигла бы куда больших высот, чем я. Но я понимала – Таниша ни за что не станет работать на ДВБ.

Она никогда не опустится так низко.