Я летела в Ирак на пассажирском лайнере, бизнес-классом, с бесплатной выпивкой, теплыми орешками и полностью раскладными кроватями. На пересадке в Дубае сделала маникюр, педикюр и массаж. В Багдаде сопровождающий от «ЗИЗ» ждал меня чуть ли не у трапа, еще до того, как я прошла таможню. На вид он казался простым морпехом, однако снаряжение было в тысячу раз лучше, чем то, что давали в морской пехоте, а на пальце красовалось кольцо, каким щеголяли выпускники из «Цитадели», частной военной академии, куда шли те, кто не попал в Вест-Пойнт или академию ВВС и имел туго набитый кошелек.

Я даже не успела заметить, что он держит в руках табличку с моим именем. Увидев меня, он произнес:

– Мисс Максимоу?

– Да.

– Меня зовут Хайбери, – представился он и протянул руку с кольцом. Я пожала. – Добро пожаловать в Зеленую зону. Я помогу вам пройти таможню. – Пока я разевала рот, он ловко подхватил мою сумку с ноутбуком и зашагал по отполированному бетонному полу. Подошвы его армейских ботинок ступали бесшумно, как мои кроссовки. Кондиционированный воздух был странно неравномерным, полосы ледяного ветра перемежались пространствами липкой влажности, пахнущей пóтом и лимонными очистителями. Я шла за Хайбери, как утенок, к таможне и паспортному контролю. Длинный коридор с высокими потолками был битком набит самыми разными людьми. Уроженцы Ближнего Востока, Африки, Южной Азии стояли с несчастным видом и обмахивались иммиграционными документами. Почти все были мужчинами, почти все с любопытством взирали на нас.

Хайбери проворно свернул в сторону и пошел вдоль стены по узкому свободному пространству, словно за боковой линией спортивной площадки. Я плелась за ним, чувствуя, как взгляды прожигают мне спину. Впереди стоял охранник с небрежно висящим на груди автоматом, из-под берета торчали густые кустистые усы. Он внимательно всмотрелся в нас, и Хайбери протянул заламинированный пропуск, висевший на ленточке, как талисман. Охранник взял его, внимательно рассмотрел, кивнул. Хайбери пожал ему руку, и я заметила, как из ладони в ладонь перешло немножко американских денег. Это произошло на глазах у всех бедолаг, целый день обливавшихся потом в длинной очереди. Нас пропустили, и мы направились в багажный зал. Лента транспортера застыла неподвижно, хромированные детали покрылись пылью, большие объявления на арабском и английском грозили страшными карами за контрабанду. Мы остановились и стали ждать. Бронированная дверь в стене распахнулась, впустив порыв раскаленного пыльного ветра, и вошел еще один усатый, на сей раз в потном комбинезоне. Он катил за собой мой чемодан. Хайбери жестом остановил его и попросил у меня багажную квитанцию. Вручил ее носильщику, тот сверил квитанцию с биркой и, кивнув, вернул. При рукопожатии от Хайбери к нему перешла еще одна зеленая купюра.

Таможенная «инспекция» свелась еще к одному золотому рукопожатию, и мы вышли в зону прилетов. Повсюду толпились пассажиры и вооруженные люди. К нам протолкались четверо более молодых и хуже экипированных клонов Хайбери и встали рядом – двое сзади, двое спереди. Хайбери, похоже, ждал именно такого развития событий, поэтому я тоже хранила спокойствие. Позже я узнала, что часть этого спектакля имела целью произвести впечатление на меня, новенькую, а другая часть объяснялась просто тем, что Хайбери был большим мерзавцем и не упускал случая показать, как он крут.

Наша дружная когорта вышла на улицу, окунувшись в сухой знойный воздух, напитанный тысячами запахов, воем клаксонов и сирен, ревом коммерческих и военных самолетов над головой, и – ать-два! – погрузилась в поджидавший у обочины большой «хаммер» с бронированной обшивкой, которая, как я узнала позже, была предметом жгучей зависти американских военных, вынужденных обвешивать свои «хамви» чахлой самопальной броней. Водитель, еще один солдатик, без единого слова щелкнул замками и включил мотор. Кондиционер работал на полную мощность, и я тотчас же покрылась гусиной кожей. На меня дружно навалились все пересеченные часовые пояса, перед глазами все плыло, в ушах звенело. Я наблюдала, как вокруг нас снуют машины, как смотрят по сторонам наши охранники, как они незаметно делают друг другу знаки, если замечают что-нибудь подозрительное – постепенно я поняла, что настораживают их в основном молодые парни арабской наружности. А таких было очень много. Охранникам приходилось не зевать.

– Добро пожаловать в Зеленую зону. – Хайбери был само спокойствие. Он достал несколько пластинок жевательной резинки и предложил мне, проигнорировав морпехов. Я покачала головой, и он сунул жвачку в карман. – Впервые?

Я кивнула:

– Первый раз выехала из Соединенных Штатов, если не считать экскурсии в Ванкувер. И жила в России, когда была маленькая.

Он улыбнулся и пожевал.

– Тебе тут понравится. Комфорт – как дома. И погода лучше некуда. Правда, когда покинешь Зеленую зону, станет немного неуютно, но потом доберешься до военной базы и снова попадешь в объятия роскоши. «Пицца Хат», «Старбакс», вайфай. Я слышал, тебя особенно интересует вайфай.

Он говорил монотонно, будто гид, старающийся не подать вида, что у него пересохло в горле. Я не видела причин отшивать его, но и друзьями становиться не хотелось, в том числе потому, что он оказывал мне слишком недвусмысленные знаки внимания. Я кивала, кивала, а сама вглядывалась в картины, проплывавшие за окном. Сверкающий торговый центр с металлоискателями на входе, охранники с винтовками, пристегнутыми к поясу тяжелой цепью; разбомбленные кварталы; шеренги блестящих «мерседесов»; укрепленные здания – то ли больницы, то ли правительственные учреждения; жилые дома, окруженные стенами и мешками с песком; невысокие постройки за невысокими стенами с колючей проволокой по верху; чахлые деревья с бездомными попрошайками под ними; сторожевые вышки с автоматчиками; такси и туристические автобусы; «хаммеры» и противоминные бронеавтомобили; пальмы и семьи с детскими колясками.

– Блокпост. – Это было первое слово, сказанное водителем. Он остановился у обочины. Хайбери поменялся местами с одним из морпехов, опустил окно и, щурясь на солнце, поглядел на ожидавшего нас парнишку с автоматом. Тот, видимо, был местным – усы, оливковая кожа, – но говорил с техасским акцентом.

– Ваши документы, сэр! – Только сейчас я заметила, что у парнишки на военной форме американские знаки различия.

Хайбери хлопнул пузырем жвачки, с усмешкой достал заламинированный пропуск на ленте и показал парнишке через окно:

– Жарковато сегодня для таких проверок.

Мальчишка утер прыщавый лоб:

– Тут каждый день так, сэр.

Я было приготовилась показывать документы вместе со всеми остальными, но парнишка пригляделся к пропуску Хайбери и протянул обратно:

– Все в порядке, дамы и господа, хорошего дня вам и берегите себя, хорошо?

– Хорошо, – отозвался Хайбери таким тоном, словно все и в самом деле было очень хорошо.

Парнишка скрылся за тонированным стеклом.

– Проверка была, гм, поверхностной. – Мне стало интересно, какая у этого парнишки модель рисков и знает ли он вообще, что такое модель рисков.

Водитель положил руку на переключатель скоростей, и вдруг снаружи постучали. За окном снова нарисовался тот самый парнишка. Хайбери опустил стекло.

– Сэр!

– Что? – Хайбери вгляделся в имя на бейджике. – Рамирес?

– Да, сэр. Я хотел спросить… – Он зарделся, и прыщи стали еще заметнее. – Знаете, сэр, я хорошо говорю по-арабски, и меня часто принимают за местного. В Санта-Фе я был одним из лучших в классе. Я слышал, у вас иногда бывают контрактные заказы, внештатно, на время отпуска. Говорят, после этого вы даже можете предложить постоянную работу, когда у меня закончится срок службы.

Хайбери с улыбкой хлопнул себя по колену.

– Сынок, а ты инициативен. Да, работа у нас бывает. Кто-нибудь, дайте мне ручку. – Он протянул руку, и кто-то вложил в нее маркер. Хайбери снял колпачок, взял парнишку за руку и что-то написал на ладони. – Это моя электронная почта. Напиши мне, напомни, где я тебя видел, и мы что-нибудь придумаем. Идет?

– Да, сэр! – Рамирес был в восторге. Аж страшно.

Через открытое окно парень неуклюже и с жаром пожал Хайбери руку, тот помахал ему и поднял стекло. Кондиционер с новой силой принялся охлаждать воздух. Мы тронулись в путь.

– А пацан-то шустрый. – Хайбери глядел на дорогу, обрамленную взрывоустойчивыми тумбами, неизменными мешками с песком, бетонными заграждениями, мотками проволоки. – Хотя всего лишь чахлый солдатенок цвета двухдневного дерьма.

Морпехи послушно захохотали. Работа в Гуантанамо-в-Заливе превратила меня в полноценного члена «белого привилегированного клуба», и я научилась делать вид, будто не слышу расистских шуток, когда над ними смеемся только мы, белые. Я не собиралась начинать свою жизнь в Ираке с роли бойца за социальную справедливость, не способного вынести дурацкую шутку, поэтому сделала непроницаемое лицо и стала тоже смотреть в окно.

Мы направлялись к открытому шоссе, вдоль которого на расстояние гранатометного выстрела не было оставлено ни единого укрытия. Кустарник, песок, мусор на ветру. Мимо нас промчался конвой – спереди и сзади бронеавтомобили, посередине пара больших фур. Все шоферы были военными. Американские ребята, которых, как и меня, занесло очень, очень далеко от дома.

– Посплю-ка я немного. – Хайбери достал из сумки под ногами стеганую маску для сна. – Дать тебе такую?

– Я лучше посмотрю по сторонам, – ответила я.

Он рассмеялся:

– Еще насмотришься. Нам ехать часов шестнадцать. Пару раз остановимся для естественных надобностей, а в остальном тут и смотреть больше не на что. Если только дела не пойдут совсем уж кисло.

– Ну и ладно.

– Все-таки возьми маску, потом пригодится. Поверь, через пару месяцев ты будешь сыта этим видом по горло. Никогда не упускай случая поспать, вот мой девиз. Меня научил дед, из морской пехоты. Мог спать стоя с открытыми глазами. Жизнь научит.

Один из морпехов расхохотался. Я улыбнулась, взяла маску и сунула в карман.

Он достал еще одну маску и натянул на глаза. Я старалась не встречаться взглядом с морпехами. Вид из окна тянулся, будто бесконечный фон из «Флинтстоунов», замкнутая петля, которая крутится на экране, чтобы Фреду и Барни было мимо чего идти.

Примерно через час, а то и больше, я надела маску и постаралась не думать о громилах, которые будут пялиться на меня, пока я сплю.

* * *

Первая санитарная остановка была сущим кошмаром. Я кожей чувствовала, как щекочет шею перекрестье снайперского прицела. Мы высадились на заброшенной стоянке для грузовиков. Там почти никого не было, лишь бродили несколько парней – по словам Хайбери, иракские военные, подрабатывающие в свободное от дежурства время. Они воняли застарелым потом и курили как паровозы. В женском туалете не было ни бумаги, ни мыла. Я опустила сиденье унитаза, и пластиковые петли протяжно скрипнули, жалуясь на небрежение.

В огромном мрачном зале люди Хайбери вскрыли походные рационы – энергетические батончики и растворимая лапша, которую они разогрели в грязной микроволновке. Я кое-как запихнула в себя кашицу из переваренной лапши в липком соленом бульоне и напомнила себе, что страдаю от смены часовых поясов и столкновения с новой культурой, поэтому не стоит доверять слезам, выступившим на глазах. Положи их на нужную полочку.

Запивали все это изотоническим напитком «гаторейд».

– Не забывай, надо выпить все сразу. – Хайбери опустошил свою порцию одним долгим залпом, рыгнул и выбросил пустую бутылку в переполненную урну. – Даже если мы ходим в туалет по плану, это не повод подвергать себя обезвоживанию. Лучше сходить в грязный унитаз, чем тебя будут откачивать внутривенными вливаниями.

Все кругом закивали, словно никогда не слышали столь разумных слов, хотя этой мудростью охотно делились друг с другом фестивальщики на Burning Man. Я молча выпила свой напиток. Мне достался желтый. Вкусно.

Вспенить, ополоснуть, повторить: «хаммер» наматывал на колеса милю за милей, мимо проплывал зацикленный флинтстоуновский пейзаж, мужчины портили воздух и грызли сухие пайки, мы останавливались заправиться и оправиться в местах, очень похожих на первое. Оказалось, двое моих спутников курят, чего в Сан-Франциско не наблюдалось ни за кем из моих знакомых. Видимо, сигареты можно было приобрести на некоторых остановках; один из морпехов отошел в сторонку, поторговался с кем-то из местных и вернулся с тремя блоками красного «Мальборо», предупреждения на которых были напечатаны по-китайски. Здешний космополитический мир находился на пересечении всех дорог.

Я задремала. На рассвете, когда мы въехали на военную базу, Хайбери встряхнул меня за плечо. Я постаралась не подскочить, открыла глаза и увидела американского солдата, сильно пропыленного, гораздо старше и страшнее, чем малыш Рамирес. Он внимательно смотрел на меня.

– Ваши документы, мэм. – На его рукаве красовалась повязка «Военная полиция», и вид у него был как у типичного копа, словно мы находились на автобусной остановке в Мишене, а не – я протерла глаза и огляделась – возле сторожевой будки, озаренной рассветными лучами. Забор из проволочной сетки огораживал ничейную территорию вокруг высокого строения, защищенного мешками с песком, тумбами и шипами. Я вручила часовому калифорнийские водительские права, он поднес их к сканеру в своей будке. Неуверенно потыкал в толстую клавиатуру, потом вернул мне права. – Добро пожаловать на военную базу «Гризли».

Ворота распахнулись, и мы въехали. Миновали большое открытое поле, служившее, видимо, кладбищем изношенных броневиков, от «хаммеров» до фур и бензовозов, потом свернули на улицу, вдоль которой выстроились приземистые здания, похожие на склады, и направились к плотнее застроенному центру, выглядевшему как типичная американская военная база: столовая, военный магазин, казармы, офицерские квартиры, неприметные офисные здания. Мимо шли солдаты в пустынном камуфляже, некоторые держали в руках стаканы с настоящим фраппучино из «Старбакса» или коробки из «Пицца Хат» (оба этих заведения будут виновны в том, что я наберу тут двадцать фунтов лишнего веса).

Мы въехали на парковку возле входа в сборное строение, составленное из готовых трейлеров. Один из ребят Хайбери открыл дверь машины, другой подхватил мои чемоданы, третий впустил нас в трейлер, приложив пропуск к беспроводному считывателю, пристегнутому хомутиком к глазку на дверной раме. Я вышла из кондиционированного «хаммера» в теплый, уже наливающийся жаром открытый воздух, потом вошла в кондиционированный трейлер, словно астронавт, перемещающийся из шаттла в космическую станцию. Дверь за мной закрылась, глухо щелкнув, и, когда глаза привыкли к полумраку неярких ламп, я разглядела стол секретарши, невысокие кабинки, длинный ряд дверей, ведущих в офисы и совещательные комнаты. Я словно снова очутилась на Острове Сокровищ, если не считать пыльного запаха нашей одежды и сырой, плесневелой затхлости, которую источала мебель, запертая в герметичной, вечно увлажняемой тьме.

– Вот мы и дома. – Хайбери постучал по пустому секретарскому столу. – Тебе тут понравится. Я же видел, как ты пялилась на коробки с пиццей. Погоди, на будущий год у нас откроют «Джамба Джус», и пей сколько хочешь витаминные коктейли с ростками пшеницы!

Я его едва слышала. Дверь открылась, и оттуда появилась Кэрри Джонстон собственной персоной. Прическа – волосок к волоску. Небрежно-деловой вид. Не военный мундир, но тем не менее униформа. Она приблизилась словно на роликовых коньках. Совершенство в каждой детали. В этом она вся.

– Рада тебя видеть. – Она пожала мне руку – сухие пальцы, легкое касание. Некий калифорнийский инстинкт потребовал обнять ее, но я удержалась. Здесь не место для обнимашек. Мы две женщины в карикатурно мужском мире, и малейший намек на женственную мягкость перед этими солдафонами непременно станет пищей для шуток на лесбийскую тему, либо отпускаемых друг другу с глазу на глаз, либо выплеснувшихся в насмешливые записки, украдкой приклеенные к моей клавиатуре.

– Проходи в мой кабинет. – Она демонстративно закрыла дверь перед лицом Хайбери, указала мне на стул. – Кофе? Могу послать кого-нибудь в «Старбакс», – небрежно уронила она. Я видела, что она хочет произвести на меня впечатление: мол, у нас тут, в «Гризли», целый торговый центр.

– Нет, лучше не надо. Я в пути немного вздремнула и со всей этой сменой часовых поясов совсем сбила себе режим дня. Подожду, пока приду в норму.

– Правильно рассуждаешь. Но не погружайся слишком глубоко в здешний ритм жизни. Я еще не решила, буду ли нагружать тебя работой по вашингтонскому времени или по иракскому. Все зависит от того, насколько плотно ты будешь связана с Министерством обороны и часто ли тебе придется заниматься закулисными делами. – Она заметила на моем лице плохо скрытую вспышку удивления. – Не зазнавайся. Ты лучший аналитик, с каким мне доводилось работать, но эти способности уравновешиваются… гм… проблемами личностного характера, которые могут поставить меня в неловкое положение, если я рискну доверить тебе работу с клиентами. – Все это время она непрерывно щелкала мышкой и стучала по клавишам, говорила больше сама с собой, нежели со мной.

Внезапное осознание того, что я нахожусь в тысячах миль от дома, в зоне военных действий, в полном распоряжении этой женщины, обрушилось на меня, будто тяжелый молот. Я постаралась не выказать этого. Она все равно уже не обращала на меня внимания.

Но потом обратила и окинула меня пылающим взглядом.

– Не волнуйся, это улажу я. Никто не совершенен, а здесь открыто много возможностей для роста. Думаю, я все равно для начала назначу тебя аналитиком. Переходи на местное время и знакомься со своими коллегами. – Она коротко улыбнулась. – С приездом, Маша! Тебе тут понравится.

* * *

Когда объявили посадку на мой рейс, меня охватило знакомое чувство возвращения в США. Я всегда возвращалась, как бы хреново мне ни было, потому что Америка, чтоб ее, это молочные коктейли, гигантские кинотеатры, скоростные шоссе, барбекю и простая политика всего с двумя партиями, которые чаще всего приходят к согласию по всем важным вопросам, например вбомбить в каменный век кого угодно и где угодно. Я возвращалась домой, потому что Таниша ждет меня там, а не за решеткой, тогда как Кристина в Европе и в тюремной камере. Я могла бы очутиться у дверей словстакийской тюрьмы через три часа с высокого старта, и, попав туда, я бы ни черта не смогла сделать. Кристина была ошибкой, как и вся словстакийская затея. Я обманывала себя, считая, что могу сделать мир немного лучше в уплату за то, что сделала его хуже, а на самом деле делала его хуже с обеих сторон одновременно, вплоть до встречи посередине. Кристина не нуждалась в наставниках, а я не нуждалась в подопечных.

Всю мою жизнь рядом были женщины, которые учили меня азам, вводили в курс дела, помогали мне вырасти над собой. И не всегда эти женщины были хорошими. Ильза, Кэрри Джонстон, даже мама. И все они были людьми несостоявшимися. Из-за этого и я не могла состояться как человек. Почему они командовали мной? Почему я позволяла собой командовать?

Если я хорошо умею раскладывать все по полочкам, это не значит, что я никогда не размышляла над подобными вопросами. Такие вопросы как раз и научили меня раскладывать по полочкам. В отличие от некоторых хорошо знакомых мне выпендрежников, таких как, гм, Маркус Яллоу, я достаточно хорошо разбиралась в себе, чтобы понимать, о какой именно пакости я не знаю и знать не хочу.

Давайте заглянем на одну из этих полочек. Скажем прямо, каждая девчонка-подросток долго пребывает в убеждении, что с ней что-то очень сильно не так. Я не исключение. Девчонок ненавидит весь мир, и эта ненависть не идет ни в какое сравнение даже с теми тоннами злости, какие выплескиваются на молодых ребят. Токсичная маскулинность начинается со слов «бросаешь мяч как девчонка», «ревешь как девчонка» или «малышка, какая ты хорошенькая». Снисходительный менторский тон, каким мужчины разговаривают с женщинами, будто со слабоумными. Придурки в метро, свист из проезжающих мимо машин. Я пропустила через себя полную меру всеобщей ненависти к девчонкам, терпеть не могла записанный звук собственного голоса, свое лицо на фотографиях, свою фигуру в зеркале. Терпеть не могла свой почерк, пузатые буквы, которые выходили из-под пера, когда мы переехали в Америку и пришлось переучиваться с русской скорописи на непривычные английские значки, которые каждая умненькая девочка должна рисовать идеально.

Я терпеть не могла свои волосы, походку. Ненавидела свою грудь и лифчики. Ненавидела свою мать, а пуще всего – всех девчонок на свете. Даже сильнее, чем парней.

Вряд ли я в этом сильно отличалась от других. На свете полным-полно девчонок, которые не любят себя. Мы тайное большинство, которое молчит, стиснув зубы. Одни морят себя голодом. Другие режут вены. Третьи пытаются проложить дорогу к счастью через постель.

Лично я боготворила сильных, могущественных женщин, которые, похоже, сумели подняться над всех этой дрянью. И ничего, что они пьяницы, садистки или военные преступницы. Они сами пробили себе путь к вершинам, и все остальное не имеет значения. По сравнению с перспективой оказаться навеки запертой в детстве алкоголизм и военные преступления кажутся мелкими шалостями.

Чтобы догадаться об этом, не надо быть гением. Я многое поняла о себе после того первого ужина с Кэрри Джонстон, когда лежала без сна, дрожа всем телом, и снова и снова прокручивала в голове наш разговор. На меня накатывал то ужас, то смятение, то, чего уж там, благоговение. Женщины вроде Джонстон стали ярчайшими звездами на моем небе. Когда-то они были девчонками, а потом выросли в женщин, не подвластных никому. Я тоже хотела быть не подвластной никому.

Там, в Блтце, Кристина, с ямочками на щеках и храбро вздернутым подбородком, вела свой бой, а я летела в Америку, чтобы помочь своей подруге одолеть превосходящие силы ДВБ, АНБ, оклендской полиции и местных собаколовов. Не говоря уже обо всех, кто работает на «КЗОФ» и его конкурентов – более умных, жадных и лучше оплачиваемых, чем их клиенты из государственного сектора.

Я встрепенулась очень вовремя. Присмотритесь ко мне, и увидите зародыш будущей Кэрри Джонстон. Ярчайшая звезда на небе для молодых женщин нужного склада.

Как сказал Айс Ти, «Меня что, можно поставить кому-то в пример?».[20]

У людей всегда есть проблемы. У тех, кто выберет меня своей путеводной звездой, проблем будет целых две.

Правду сказать, очень приятно, когда на тебя снизу вверх смотрит девушка вроде Кристины – бурлящая энергией и нераскрывшимся потенциалом. И правду сказать, мне было страшновато встречаться с Танишей и моими старыми друзьями – потому что они наполнили свою жизнь поступками, за которые не стыдно.

* * *

«ЗИЗ» оказывал американской армии множество разнообразных услуг. Мы продавали им смарт-карты и дата-центры, зашифрованные телефоны и устройства для получения «разведывательных данных с поля боя», призванные собирать информацию с датчиков, объединенных в огромные, тяжеленные блоки, которыми мы также снабжали пехоту. Они ломались гораздо чаще, чем можно было бы объяснить несовершенством конструкции, и ни для кого не было секретом, что пехотинцы нарочно ломали их, чтобы не таскать такую тяжесть.

Но в основном мы специализировались на разведывательных данных, полученных путем перехвата. Джихадисты и мятежники понятия не имели об оперативной маскировке, пользовались обычной коротковолновой радиосвязью или даже общались эсэмэсками, пересылая их через государственные компании сотовой связи. Стряпали никуда не годные шифры, используя книжный код, основанный – подумать только – на Коране, потому что никому в голову не придет, что фанатики, готовые защищать ислам ценой свой жизни, дадут себе труд выучить наизусть хотя бы один-два аята.[21]

«ЗИЗ» сотрудничал и с другими подрядчиками, в основном с подразделениями «Халлибертон», передавая весь этот трафик аналитикам вроде меня. В моем распоряжении была целая группа переводчиков – англо-арабских билингв, потому что некоторым кажется, что билингвы справятся лучше всего. Хуже всего справлялись подрядчики, привезенные из Америки, а вот иракцы, говорящие по-английски, были на вес золота. Вместе с ними я смогла заполучить немалую часть сообщений, текущих по местной сети.

Моим излюбленным методом было строить каскадный анализ на основе распространения бесполезных способов оперативной маскировки. Какому-нибудь умнику приходило в голову прицеплять к концу каждого электронного письма целую тонну мусорного текста, и с помощью этого нехитрого трюка я отслеживала, кто считает этого умника авторитетом, достойным подражания. Мало того, я научилась вычислять джихадистских властителей умов: следила, как подобный трюк медленно распространяется от человека к человеку, блуждая по социальному графу, потом, достигнув некоего ключевого узла, вдруг выстреливает, и с этого момента так уже делают все. И я говорю: вот он, вот он, тот, кого я искала.

Я передаю сведения о нем на ленты информационной войны и очень скоро увижу в потоке хитроумные фейки, больше того – замечаю, как кто-то неуклюже пересылает оскорбительные сообщения именно тем людям, в адрес которых высказываются обвинения. Эти ребята сами по себе не очень уравновешенные, поэтому небольшие психологические операции часто приводят к жарким битвам, которые один из моих переводчиков британского происхождения назвал «чаепитиями». Эти битвы, как и всякие интернетовские флеймы, совершенно бесполезны, с той лишь разницей, что их ведут психически неустойчивые, невыспавшиеся и при этом вооруженные ребята, так что споры зачастую заканчиваются тем, что они врываются друг к другу в палатки и открывают огонь. Чудовищно, но впечатляюще.

Серьезно, психологические операции – моя любимая часть работы. С точки зрения составительницы информационных каскадов они чрезвычайно эффективны. Наши противники – войско повстанцев, удерживаемых вместе лишь радикальной идеологией, которая настолько подчинила их, что они готовы отказаться от всего на свете, выносят сами себе смертные приговоры и идут убивать. Многие происходят из далеких стран и, как я вижу из их переписки, получают бесконечный поток писем от своих безутешных родных, умоляющих их вернуться.

Сражаться с этими психами в пустыне – дело проигрышное. У них пояса смертников, у нас морпехи на «хаммерах». Морпехи, отыскивая шахидов с поясами, врываются в каждый дом, укладывают всех лицом вниз и с криками переворачивают все вверх дном. В результате множество обиженных подростков надевают пояса смертников. Но то, чем заняты мы – находим и используем трещины внутри их организаций, тонкими издевками доводим главарей до бешенства, – помогает нам уводить боевиков с поля битвы, стравливая их между собой. В результате они перестают доверять своим собратьям, обвиняют друг друга в предательстве, видят в каждом двойного агента или провокатора.

Если в этом гадюшнике и есть провокаторы, то уж точно не наши. Но совсем не трудно выставить какого-нибудь сумасброда двойным агентом, особенно если человек, которого вы хотите убедить, еще более сумасброден. Они там вообще люди неустойчивые. И их очень легко довести до великолепной истерики – хватит одного меткого броска бомбы (метафорической). Я отвечала за нахождение целей. И как только я указывала на жертву, другая группа специалистов – иногда они находились в ОАЭ, иногда в Болгарии – выстреливала. Я докладывала им о результатах, и они с удовольствием следили за своими успехами.

Кэрри Джонстон была в полном восторге от нашей работы. Еще никто в «ЗИЗ» не делал ничего подобного. До этого они в основном предоставляли низкосортные «прачечные» услуги на поле боя или нанимали отмороженных садистов для охраны конвоев. Она даже убедила главного босса, одиозного миллионера-плейбоя и военного преступника по имени Дик Кинг, разрешить ей разработку нового «продукта» для заказчиков из правительства, и наши труды были проверкой концепции, которую они будут продавать другим клиентам по всему миру.

Я работала в том же режиме, что и джихадисты, а мои заморские переводчики – в том же режиме, что и я. Мы с ними не очень подружились, но в разговорах иногда проскальзывали подробности их личной жизни: «Прости, отойду на минутку, ребенок плачет», «Чайник уже упакован, а без чая мне не думается», – так что эти невидимые фигуры обретали характер, о котором я старалась не думать.

Я вообще не хотела ни с кем дружить. Солдаты на базе в общении с нами, гражданскими, придерживались формальной вежливости, в которой сквозило больше презрения, чем в открытой враждебности. «Да, мэм» или «Нет, мэм» при соответствующем тоне могут звучать обиднее, чем «Да пошла ты». Подрядчики из «ЗИЗ» были либо вышеупомянутыми отморозками, либо мачо-айтишниками с бесячей манерой приветствовать друг друга жестом «дай пять» и садистскими ухмылками. Правда, я мысленно «давала пять» самой себе всякий раз, когда мои предсказания сбывались. Остальные гражданские сотрудники – продавцы в «Пицца Хат» и «Старбаксе» – были филиппинцами и держались особняком, как и болгары.

Оставалась только Кэрри Джонстон.

Пару раз за день она подходила к моему столу, иногда приносила фраппучино или маффин, тихо рассказывала, что Дик Кинг высоко ценит мою блестящую работу, намекала на громадные бонусы, которые мы обе можем получить в конце года, перемывала косточки своим контактам в Пентагоне, да так подробно, что я знала, сколько звездочек на погонах у этих генералов, какие у них бюджеты и как они хвалят мою великолепную работу.

Джонстон была единственной на базе «Гризли», кого я могла бы, хоть и с натяжкой, назвать своей подругой, как бы жалко это ни звучало. Я по натуре брюзгливый отшельник, но даже мне после долгого одиночества стало не хватать человеческого общения. Так что, когда Кэрри Джонстон пригласила меня после работы поужинать с ней («отпраздновать наш обоюдный успех» – да-да, именно так она и выразилась), я так обрадовалась, что самой стало стыдно.

Джонстон жила в собственном трейлере, предоставленном «ЗИЗ». Внутри стояла новехонькая мебель из «Икеи», еще источавшая запах свежего клея. В одном углу находилась встроенная кухня с мини-холодильником, полным деликатесов из магазина «Трейдер Джо», расположенного где-то на другом краю света. Она разложила по большим тарелкам жареные макароны с сыром, пирог с мясом, вымоченным в эле, в знак легкого презрения к вегетарианской кухне насыпала немного морковной соломки. Потом достала громадные винные бокалы величиной с детское пляжное ведерко. Наполнила их из бутыли с каким-то красным, резко пахнущим напитком.

– Твое здоровье. – Она ухитрилась поднять бокал одной рукой – впечатляющий подвиг. Я чокнулась с ней и из вежливости сделала вид, будто не заметила, что мясная начинка в пироге еще не растаяла. Но даже в замороженном виде она была вкуснее, чем еще одна «Пицца Хат» с местного фудкорта. Однако Джонстон на такие мелочи не обращала внимания.

– Я уже говорила, что ты, Маша, превосходно работаешь?

«Да, всего лишь миллион раз».

– Говорили. Спасибо. Мне тут нравится. – Слова сами собой слетели у меня с языка, и я вдруг осознала, что говорю искренне. Жизнь на базе «Гризли» нравиться не могла никак, мне было одиноко, непривычно и иногда страшно – когда ребята с потерями возвращались с патрулирования или над головой пролетали тяжело нагруженные бомбардировщики. Но работа? Она была потрясающая, будто текстово-приключенческая игра в сочетании с логической головоломкой.

– Тебе что-нибудь нужно? Все, что хочешь, чтобы облегчить тебе жизнь. У «ЗИЗ» хватит ресурсов, только скажи.

Я пожала плечами:

– Иногда мне кажется, что я достигла пределов в своих компьютерных знаниях. Я имею дело с очень большими массивами данных, такими, с которыми я никогда не сталкивалась, и для их анализа пишу скрипты на «Перле» и «Питоне», но они запускаются очень долго. Я бы поручила эту задачу компьютерам – может быть, у вас найдется парочка мощных «башен» с большой оперативной памятью. Но гораздо полезнее было бы иметь рядом опытного специалиста, который превратит мой самопальный код в нечто более эффективное. Честно сказать, его можно сделать гораздо эффективнее.

Она окинула меня долгим задумчивым взглядом:

– Знаешь, я много лет нанимаю людей на работу вроде твоей, и ты первая, кто признался в нехватке знаний о программировании.

Этим взглядом она хотела меня запугать. Я не поддалась:

– Они все были парнями?

– Мужчинами? Да.

– Тогда все ясно. По статистике всего десять процентов программистов находятся в высшей лиге, но парни все как один считают, что теория вероятности не про них, и относят себя к этой элитарной десятой доле. У меня есть неплохие идеи, но я не обманываюсь и не считаю себя крутейшим программистом. – Я отпила вино. – Однако я смогла бы прекрасно руководить программистами. Дайте мне инструмент, и работа будет сделана.

Она громко расхохоталась, отхлебнула вино и отставила бокал. В ее глазах сверкнул огонек.

– Я так и знала, что ты мне не зря понравилась. – Подняла бокал и чокнулась со мной.

– Взаимно. – И это было правдой. Там, в одиночестве среди пустыни, среди незнакомых людей, Кэрри Джонстон была буквально моей лучшей подругой на пять тысяч миль. Эта мысль не очень радовала, но уж лучше так, чем совсем не иметь друзей на пять тысяч миль.

– Завтра поговорю с кадровиком, начнем присылать тебе резюме. Хочешь собеседовать их?

– Обязательно. – Интересно, каких программистов мне пришлют, кто из них сумеет пройти все проверки безопасности. Сияющие улыбками выпускники из Цитадели? Вот будет прикольно помыкать одним из них.

* * *

Главное преимущество полетов первым классом – приоритет при высадке. Четырнадцать часов полета тянутся очень долго, и неважно, сумели ли вы (подобно мне) хоть немного вздремнуть или, подобно многим моим спутникам мужского пола в строгих костюмах, всю ночь смотрели видео, пили бесплатные смузи и уплетали бесплатное мороженое. Все равно нет ничего хуже, чем стоять в проходе и ждать, пока три сотни пассажиров снимут с полок свою ручную кладь и выйдут наконец из самолета. Я вприпрыжку спустилась с трапа, вбежала в зал паспортного и таможенного контроля и направилась прямо к выходу, радуясь, что прилетела первым сегодняшним рейсом.

Багажа у меня не было; еще одно преимущество первого класса – никто и глазом не моргнет, если ты превысишь допустимые габариты ручной клади. Так что я полным ходом промчалась мимо таможенников и вышла в зал прилетов. По-моему, долгие перелеты должны проходить именно так и никак иначе, и теперь я ни за какие коврижки не вернусь в обычную скотовозку. Однако даже со всеми моими сбережениями от работы в «ЗИЗ» и «КЗОФ» я вряд ли смогу часто позволять себе эту роскошь. Не хочется платить из своего кармана, когда привыкаешь, что счет прилетает кому-то другому.

Было всего шесть часов утра, и аэропорт лишь начинал просыпаться. Я подумала, не сесть ли на метро, но потом решила: какого черта? Отдав больше пяти тысяч долларов за билет на самолет, экономить семьдесят пять баксов на такси?

– Окленд, – заявила я. – Адрес скажу, когда подъедем поближе.

Таксист кивнул и тронулся с места. Еще в полете я вставила в телефон американскую симку; у меня в календаре была забита напоминалка пополнять мои одноразовые симки, чтобы они не сгорели, и подробно расписан длинный перечень номеров предоплаченных кредитных карт. Мало ли, вдруг «КЗОФ» неожиданно пошлет меня туда, где телефон не будет работать. Я написала Танише.

> Доброе утро.

Долгая пауза. Медленно двигались в пробке.

> Который час там, где ты?

Ага, вот и она!

> Такой же, как и у тебя. Я на шоссе 280, только что выехала из Сан-Францисского аэропорта на такси

> Чтоб тебя, Маша, ты тут!

> Не возражаешь, если остановлюсь у тебя?

> Маша, тут Окленд. В моей квартирке даже мышь плечи не расправит. Ляжешь на диване.

> Годится. Ниш, ты умница. Пришлешь адрес? Мы подъезжаем к Бэй-Бридж.

> Тогда тебе еще не меньше часа ехать. Закажу что-нибудь к завтраку. Чего ты хочешь?

> Я тебя куда-нибудь выведу. Угощаю.

> Ах ты, транжирка.

> Давай адрес.

Я подалась вперед и протянула адрес таксисту. Он, виляя по всей ширине дороги, стал вбивать его в допотопный смартфон, примагниченный к приборной панели. Мы подъехали к Бэй-Бридж, и нас встретило море красных задних огней. Дальше мы двигались по-черепашьи. Вокруг нас сквозь ветровые стекла виднелись другие водители – унылые, отрешенные лица, потухшие глаза. Дюйм, еще дюйм, еще. Плохо даже по меркам этого моста.

– Там что впереди, авария?

Таксист покачал головой:

– Блокпост. – И указал вперед.

Вдалеке мигали синие огни полицейских машин. Когда мы подъехали ближе, картина прояснилась: высоко в небо вздымалась автовышка, на ней стоял полицейский и нацеливал на машины направленную антенну, а внизу участок одной из полос был отгорожен конусами и водяными тумбами, и регулировщик взмахом палки отправлял туда некоторые машины. Мы проехали мимо и увидели полицейских в полной броне и шлемах, с автоматическими винтовками и налобными дисплеями. Они копались в вещах выцепленных шоферов. Бедолаги, которым не повезло, смуглолицые, унылые, грустно взирали на это из-за боковых линий и отвечали на вопросы других копов.

Мы молча смотрели по сторонам. Мне стало интересно, какими датчиками пользуется тот, на автовышке. Наверно, IMSI‐перехватчик сотовых сигналов, считыватель автомобильных номеров, может быть, какое-то устройство, идентифицирующее машины на основе уникальных радиосигналов, отправляемых датчиками давления в колесах.

Размышления о логистике помогли мне отвлечься от более глубокого смысла происходящих событий. Как вообще им удалось протащить это мимо Четвертой поправки к Конституции? Они что, объявляют все эти остановки добровольными, типа «вы можете уехать в любой момент, но такой поступок может стать причиной вашего ареста, обыска и задержания»? В Словстакии замечательная конституция (на бумаге), однако подобный фокус хорошо знаком всем здешним обитателям, и никто не воспринимает его всерьез. При всем том, чему я стала свидетелем в последние годы, мне все-таки казалось, что Америка способна действовать тоньше.

– Вот оно и свершилось, – сказала я, разрушив колдовские чары.

Со времен первой дальней командировки я возвращалась в Сан-Франциско всего несколько раз и невольно восхищалась новым мостом Бэй-Бридж, его дерзкими очертаниями и потрясающим освещением. Гордый и прекрасный, он был в сто миллионов раз красивее, чем новый Центр международной торговли. Он избежал превращения в памятник вечным войнам и стал символом возрождения, а не мести.

А теперь его усеивали блокпосты. Еще один поджидал нас на дальнем конце моста. А вытянув шею, возле пункта оплаты я разглядела третий.

На блокпостах дежурили оклендские полицейские в полном боевом снаряжении – такое я часто видела на военной базе «Гризли». В двух местах у обочины стояли бронемашины – что-то вроде больших танков, только без пушки.

Вокруг них спешили по своим делам жители Окленда. Энергичные профессионалы, в основном белые, иногда темнокожие, ненадолго оторвались от своих загородных трудов, чтобы провести десять часов в высокотехнологичных соляных копях. У них лениво клянчили милостыню многочисленные бездомные, державшие в руках отпечатанные на принтере таблички с мемами или шутливыми слоганами, которые я обычно вылавливала из сети с помощью виральных ботов и доброжелательных старичков. Местные бездомные держались сплоченно, и я, разумеется, не ожидала иного от второго по значимости города Кремниевой долины. Все они по уши увязли в классической гонке техновооружений, цель которой – привлечь и удержать внимание. Эту битву неустанно ведут все до одного дезинформационные боты, мошенники, политические партии, маркетологи, рекламодатели, религиозные деятели, джихадисты, сочинители мемов, самодеятельные писатели и взломщики, охотящиеся за личными данными. Им всем нужны ваши глаза и уши, ваши такие сладкие, такие незащищенные секреты, желания и грешки.

В Окленде было очень много бездомных – слишком много для невоюющей страны. Здешняя обстановка давно выплеснулась за рамки пафосной гонки вооружений, типичной средневековой игры, участники которой старательно подчеркивали свое бедственное положение, стремясь убедить прохожих, что они честные бедняки, а не жалкие бездельники.

Эти бездомные ходили расправив плечи и держали в руках шутливые таблички с мемами, почерпнутыми из тех же самых имиджбордов и соцсетей, куда каждый день заглядывали люди, спешащие мимо. Они подчеркивали свою принадлежность к тому же людскому клубу, что и все остальные: «Дай денег, а то следующим станешь ты». И это выбивало из равновесия куда сильнее, чем обычные сборщики подаяний.

Я сверилась с телефоном. Мы приближались к дому Таниши. За пару кварталов до нее движение стало свободнее. И вот мы уже у ее дверей. Я отстегнула таксисту пять двадцаток, и при виде наличных он выгнул бровь, а потом спросил, не нужна ли мне квитанция. Я по привычке сказала «да», потому что уже лет десять получала возмещение расходов на такси, и он сразу приуныл. По неведомым причинам все таксисты в области Залива делают вид, что заполнение квитанции – тяжелейший труд. Вспомнив, что я все равно выкину эту бумажку, я чуть было не сжалилась над ним, но потом во мне взяла верх садистская жилка, и я подсказала шоферу, какое сегодня число, и напомнила вписать в квитанцию номер машины. Когда он закончил, я взяла исписанный листочек и с величайшим тщанием убрала в кошелек. Понятия не имею, зачем я это сделала. Наверно, старалась показать, что я уже большая и, даже потеряв работу, все равно остаюсь взрослой.

Подняв глаза, я увидела Танишу. Она стояла передо мной на тротуаре, сложив руки на груди и насмешливо выгнув бровь.

Я виновато улыбнулась, пожала плечами, вышла из машины и забрала чемодан.

– Привет, Ниш.

– Ну что, обнимешь меня или мне самой подойти? – Через мгновение она стиснула меня так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Аромат ее парфюма вернул меня на много лет назад, и на один головокружительный миг мое нынешнее «я» ушло в тень, уступив место той, какой я была раньше. Неприятное ощущение. Та моя личность, которую Таниша сжимала в объятиях сейчас, стала с моральной точки зрения гораздо беззащитнее, чем я была при нашей последней встрече.

Внутри что-то затрепетало, и трепет грозил перерасти в открытую дрожь. Эта перспектива привела меня в ужас, зато помогла взять себя в руки. Я высвободилась:

– Пойдем в дом, пока нас тут не засекли.

Таниша дружески толкнула меня и подхватила мой чемодан:

– Идем.

Она повела меня по четырем пролетам истертой деревянной лестницы с темно-синими щербатыми перилами и витиеватыми столбиками на концах. Мы подошли к двери, и я с радостью подметила, что на ней хорошие замки. У Таниши было три разных ключа, в том числе один хитроумный, управлявший двумя толстыми язычками, уходившими по верху и низу в дверную раму из закаленной стали. Она отперла и снова выгнула бровь: видишь, мол, как я хорошо подкована.

Я постучала по стене рядом с дверью:

– Деревянные рейки и штукатурка. Какой смысл ставить хорошую дверь, если стену можно проломить ломом за пять секунд.

– Пошли. – Таниша провела меня внутрь. Квартира была небольшая, но уютная и чистая, и здесь тоже царил привычный аромат, тот же самый, что и сто лет назад, когда я приходила в гости. На диване – знакомое одеяло из ее родительского дома, на стене репродукция «Герники», в ящике стола – предмет моей зависти, огромный Оксфордский словарь с маленькой лупой, в углу виолончель на подставке и рядом с ней небольшой усилитель. На меня снова накатило мое былое «я», да с такой силой, что я пошатнулась и ухватилась за стену. Таниша встревоженно заглянула мне в лицо.

– Что с тобой?

– Ничего, все нормально. Устала с дороги. Да еще смена часовых поясов.

Она не поверила. Положила руку мне на плечо и повела к дивану:

– Сядь. Принесу попить. На свете много всякого творится, и ты своими обмороками делу не поможешь.

Она нырнула в тесную кухоньку, взяла с посудной сушилки стакан, налила воды из кувшинного фильтра. Вложила мне в руку. Когда о тебе так заботятся, это приятно, но как-то унизительно. Я подавила гордость, особенно когда Таниша укутала меня одеялом. Я столько раз лежала под этим одеялом, мы с ней запоем смотрели сериалы на DVD и украдкой потягивали спиртное из родительского домашнего бара.

Таниша протянула мне лоток с нарезанной клубникой, и я принялась за еду, засовывая в рот крохотные кусочки прошлого, и калифорнийские ягоды лопались между зубами и заливали мои вкусовые сосочки сладким соком. Я с наслаждением закрыла глаза и мигом провалилась в сон, буквально на секунду, потом резко проснулась и встретила усмешку Таниши.

К черту все это. Я выпуталась из одеяла и величественно встала:

– Пойдем завтракать.

Таниша открыла было рот, чтобы усадить меня обратно, но я перебила:

– Завтракать. Немедленно.

Будучи в Блтце, я иногда водила Кристину в нелепую до смешного «Американскую столовую». А сейчас я завтракала в Америке, в типичной калифорнийской столовой, где подают молоко трех сортов (и ни один из них не связан с животными), палеолитически копченый утиный бекон с оладьями из сладкого картофеля и пудинг из чиа с манго и фисташками. И мне даже не хотелось признавать, до чего это вкусно, и кофе там был такой, что у великого ценителя Маркуса Яллоу случился бы гастрономический оргазм. В общем, неплохо.

Официант принес две тарелки с оладьями, и мы с Танишей долго подкалывали друг друга на тему исчезающей талии.

Таниша протянула палец и ткнула меня в плечо:

– Приехала-таки.

– Ну ты же меня позвала.

Она еще раз ткнула меня:

– Дурочка, я же тебе просто позвонила. И не просила лететь через полмира.

Я сменила тему:

– Как дела у Бекки?

– Давно с ней не виделась, но, насколько знаю, она все так же сует нос в чужие дела. Не женщина, а ходячая разведка. Как всегда.

– А почему ты с ней больше не разговариваешь?

Таниша покосилась на меня:

– С Бекки очень трудно дружить. С ней многие перестали общаться. Как и ты, например.

– Ну у меня работа такая. Я уже много друзей растеряла.

– Но меня-то не потеряла.

– Тебя – нет.

Она отодвинула недоеденные оладьи. Мне бы такое самообладание!

– Но ведь у тебя есть что-то на уме? Маша, расскажи, что случилось. Я твоя подруга, смогу помочь.

Я покачала головой:

– В Словстакии остались люди. Друзья. Очень хорошие.

Она тоже покачала головой:

– Парень, что ли?

– Нет, девушка.

– Все равно. Разбитое сердце – такая тоска.

– Ниш, тут другое. Она скорее… – Я подыскивала нужное слово. Протеже – нет, не то. – Как младшая сестренка.

– О да, с ними хлопот не оберешься. Если беспокоишься о ней, возьми и позвони.

– Не могу.

– Да ничего страшного. Разбудишь ее. Или подожди пару часов, пока там взойдет солнце.

– Дело не в этом, Ниш. Она в беде.

– В беде?

– В точно такой же, в какую опасаешься попасть ты. – Я остановила ее суровым взглядом: мол, больше ничего не спрашивай.

Она поглядела на меня, кивнула. Вздохнула. И еще раз.

* * *

Они были у меня как на ладони. Все окрестные джихадисты. Они меняли симки, но оставляли прежние телефоны, и я легко сопоставляла IMSI‐номера их гаджетов с новыми симками. Они меняли телефоны, но оставляли прежние симки, и я проделывала то же самое, только наоборот. Они меняли и то и другое – ведь они элита из элит, параноики из параноиков, – а я следила за характером их звонков и на следующий день идентифицировала их снова.

Я знала все их номера, а следовательно, и местоположение. Их социальные графы, информационные каскады. Знала их вкусы в порнографии. Читала их эсэмэски. Хотелось докопаться до их истории поисковых запросов, но это было нелегко, потому что «Гугл» наладил защиту куда лучше, чем любые другие посещаемые ими сервисы. После слэша стоят мощные SSL‐сертификаты, так что со своего наблюдательного поста я видела только https://google.com/ – и больше ничего.

– Вот бы проникнуть за слэш, – однажды вечером пожаловалась я Кэрри Джонстон за громадным бокалом вина.

– За все слэши?

– Нет, только за некоторые, чтобы подтвердить мои теории.

– Какие теории?

– Понимаете, бóльшую часть времени эти болваны болтают об одном и том же. Жалуются на плохую еду, хвастаются своими боевыми подвигами, фантазируют о бабах или пишут домой, что их дело правое и что к Рамадану все закончится. Но иногда им в голову приходят какие-то бредовые идеи, и начинают расползаться слухи о том, что их всех заразили биологическим оружием, разработанным в секретных лабораториях ЦРУ, или что «Моссад» заминировал все их продовольственные запасы, всякое такое. Когда такие слухи начинают распространяться, я вижу всплески поисковой активности у некоторых из них, потом они поднимают те же самые темы в своих сообщениях, доказывая, что все это чушь и ерунда. У меня возникла теория: все эти ребята, у которых хватает ума искать разоблачительную информацию, то есть те, у которых в школе были приличные отметки по компьютерной грамотности или как у них тут это называлось…

Кэрри Джонстон отхлебнула вино и воздела руки:

– У них тут это называлось воспитываться в Ираке при Саддаме.[22]

– Пусть так. Вот что я заметила: когда я ввожу в поиск эти слухи, то обычно, но не всегда нахожу ту же самую разоблачительную информацию, которую они переставляют в свои сообщения. Мне вот что пришло в голову: если бы я видела, каким образом они добывают эти сведения, то мы могли бы менять получаемые ими отклики – подсовывать им дезинформацию, переводить им стрелки друг на друга, показывая разные результаты.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Мне нравится ход твоей мысли. Погоди, я подумаю, посмотрим, что тут можно сделать.

Через три дня она выложила мне на стол целый ворох клейких листочков.

– Что это?

Она хищно ухмыльнулась:

– Я смогу провести тебя за слэш. Дай мне номер телефона, электронный адрес или макс-адрес…

– MAC‐адрес, – машинально поправила я и прикусила язык.

Она поморщилась:

– Ладно. Любое из этих сведений. Некоторые из тех, с кем мы работаем, хотели бы протестировать в реальных условиях кое-какие продвинутые инструменты.

– Я должна записать это на бумаге?

– Мы не хотим оставлять цифровых следов. – Она усмехнулась. – Забавно, правда? Раньше, если хотели сохранить что-то в тайне, не писали этого на бумаге. А теперь нельзя ничего писать на компьютере.

Когда она ушла, я прокрутила в голове наш разговор. Эти неизвестные помощники – АНБ? Конкуренты? – находились в нашей системе. У Кэрри Джонстон был другой канал связи с этими помощниками – АНБ? Конкурентами? И они могли что-то делать с компьютерами и телефонами, зная MAC‐адрес, электронный адрес или телефонный номер. Это означает, что они находятся внутри одного из трех или четырех интернет-провайдеров и просочились туда либо через агента, либо подкупом, либо взломом, а может быть, захватили базовую станцию или спутниковую линию. Вариант вполне реальный: все иракские интернет-провайдеры были у нас на блюдечке, и ко мне на стол иногда попадали материалы, которые следовало переслать на наземные станции спутниковой связи.

Но как же они собираются проникать за слэш? Может быть, у них на службе состоят математические гении, которым удалось взломать современную «непробиваемую» криптографию. Уже не в первый раз широко распространенная математическая достоверность на поверку оказывается всего лишь домыслами с натяжкой. Но я работала на «ЗИЗ» и считалась тут одной из самых толковых, и даже мне это было не под силу.

Разумеется, чтобы взломать шифр, не требуется менять математику. Криптография воплощена в коде, в программах, написанных огромными командами профессионалов не умнее меня, работающих в больших компаниях с менеджерами-социопатами и жесткими сроками. В этих программах неизбежно будут ошибки, а где ошибки – там и баги. Отправьте на устройство специфическую вредную инструкцию, и оно сложится, как шар-трансформер, давая атакующему полный доступ к своим таинственным внутренностям.

Компании находят и исправляют эти баги, но действуют медленно, и не каждый пользователь успевает обновить все свои устройства. Например, будь вы малообразованным параноидным джихадистом, живущим в пещере, вы бы вряд ли стали расходовать свой драгоценный доступ к интернету на загрузку больших обновлений безопасности, которые на самом деле могут оказаться зараженными фальшивками, отдающими вас во власть хакеров.

И даже если вы не хотите полагаться на то, что ваша мишень не станет обновлять свои программы, есть способ лучше – нацеливаться на баги, о которых еще никто не знает. Для этих багов не существует обновлений. У них есть название – «день 0» (только чайники называют их «уязвимостями нулевого дня», и я сознательно произносила это именно так, просто чтобы позлить мальчишек-хакеров), так как «эта уязвимость была обнаружена производителем и пользователями всего ноль дней назад, поэтому мы ее не исправили, и все системы подвергаются угрозе атаки».

Некоторые компании платят хакерам вознаграждение за обнаруженные ошибки в программах, однако на этом рынке самые большие ставки предлагают не «Майкрософт», не «Эппл» и не «Адоб», а компании вроде «ЗИЗ». Разумеется, айти-гиганты пытаются противостоять этому, взывая к гражданской сознательности искателей, например: «Вы обязаны рассказать нам о наших ошибках, чтобы мы смогли защитить общество от злых хакеров. Помните, вы и ваши близкие тоже пользуетесь этими программами». Поверить в такие призывы было бы гораздо легче, если бы сами эти компании активнее исправляли найденные ошибки. Представьте себе, что вы нашли какую-то критическую, убийственную уязвимость в Windows или iOS и решили поступить как честный гражданин: сообщить о ней продавцу, а не продавать «ЗИЗ» или кому-нибудь из наших конкурентов. Проходят дни, недели, месяцы.

Тогда вы снова обращаетесь в компанию с вопросом, когда они планируют что-то предпринять для исправления обнаруженной вами ошибки, и они сообщают, что не сочли ее слишком серьезной и не планируют выпускать внеочередную заплатку. Ошибка, мол, будет исправлена в следующей версии системы – но не раньше чем через год. Кстати, а как же подписанный вами договор об оплате за найденные ошибки? В нем есть пункт о неразглашении, поэтому любые попытки рассказать миру о том, что компания утаивает опасный баг, приведут к тому, что вы лишитесь заработка, дома и всех своих сбережений.

Внезапно слова «гражданская сознательность» начинают казаться синонимом «легковерия». Если вы захотите продать найденную уязвимость нулевого дня в «ЗИЗ», вас, конечно, тоже заставят подписать договор о неразглашении, однако заплатят гораздо больше и не станут оскорблять, делая вид, будто намереваются как-то исправлять ошибку.

Оказывается, компании не способны нормально обращаться с известиями о недочетах своих продуктов, особенно накануне ежеквартальных конференций по финансовым вопросам. Кто бы мог подумать?

Обо всем этом я имела лишь абстрактное представление, однако полагала, что «ЗИЗ» распоряжается известными ему уязвимостями нулевого дня весьма осмотрительно, использует их лишь для поимки самых отпетых негодяев, генералов или шпионов Саддама. Но Кэрри Джонстон щедрой рукой выложила передо мной целый арсенал, для любой системы или платформы. Сколько еще подобного материала у нас хранится?

(Как выяснилось, много. Написать код без ошибок очень трудно, и так как большие технологические компании практически объявили войну исследователям безопасности и не любят сообщений о недостатках своих продуктов, то в итоге каждый обнаруженный баг не лечится, а превращается в оружие. На рынке уже скопился переизбыток.)

Через неделю я сократила свой список мишеней до главных четырех и аккуратно выписала на бумагу все, что знаю о них, все номера и идентификаторы. С этим листком я подошла к столу Кэрри Джонстон и вложила его прямо ей в руки. Потом вернулась к своему столу, взяла чистый лист, лежавший в стопке следующим, – на нем сохранились вмятины от шариковой ручки, их было видно, если поднести бумагу к настольной лампе и наклонить под углом сорок пять градусов, – и засунула в измельчитель под столом.

При выборе мишеней мне полагалось ориентироваться на их способность поставлять разведывательные данные. Но вместо этого я выбирала тех, кто пользуется различными системами. Мне хотелось узнать, какие инструменты есть в распоряжении у «ЗИЗ». Со своей компанией я почти не взаимодействовала. Мы лежали на разных «полочках», и единственной, с кем я общалась ежедневно, была Кэрри Джонстон. Остальные сотрудники в корпусе, отведенном компании «ЗИЗ» на военной базе «Гризли», были всего лишь тенями, мелькавшими в кондиционированном сумраке разгороженных секций. Иногда мы встречались в столовой и перекидывались парой слов, но они были не одного со мной племени. Почти все они прежде служили в армии, не всегда в американской, и все были минимум на десять лет старше меня. Женщины окидывали меня подозрительными взглядами из тех, что взрослые консервативные тетеньки приберегают для молодых девчонок с непонятным пирсингом в ушах и ноздрях, а мужчины смотрели так, как старперы обычно смотрят на всех молодых женщин. Гадостно.

Вследствие этого я почти ничего не знала о «ЗИЗ». Знала только, что платят они очень хорошо и, кажется, полностью доверяют Кэрри Джонстон. Это, правда, показывает их не с лучшей стороны, но, поскольку я и сама ей полностью доверяю, то не могу сказать ничего против. У них наверняка был какой-то выгодный контракт с Пентагоном, но, на мой взгляд, это ни о чем не говорило, и уж тем более о том, что у них есть хоть капля компетентности. Хотелось понять, на кого я работаю. Кто они – всего лишь ворюги, умеющие красиво говорить на торговых совещаниях, или виртуозы тайных операций, взвалившие себе на плечи всю грязную работу?

(Возможно, конечно, они были виртуозами-ворюгами, которые умели и красиво говорить, и мастерски воевать, но, уверяю вас, это вещи несовместимые.)

И я вознамерилась найти ответ как можно скорее.