Массовые аресты – дело хлопотное. Оперативники, заведовавшие тюрьмой Гуантанамо-в-Заливе, не испытывали нужды в деньгах, но не в их силах было заставить бетон твердеть быстрее, да и матрасы с кухонными плитами не могли появиться в Сан-Франциско по взмаху волшебной палочки. Мало того, для такой работы нельзя было нанимать кого попало, тут требовались люди с допуском, и почти все они служили в компаниях наподобие «КЗОФ», прекрасно понимавших, что строительство новых тюрем оплачивается на повременной основе, а значит, спешить некуда.
Многих арестованных предстояло посадить за решетку. Кэрри Джонстон приказала хватать всех подряд, не беспокоясь о ложноположительных результатах, поэтому пришлось сначала удвоить, потом утроить количество тюремных камер. Джонстон охотно продвигала по карьерной лестнице людей, умеющих решать проблемы. Например, повышение получил парень, который сумел по личной кредитной карте заказать пиццу со всего города, послал шестерок привезти заказы, получил от правительства возмещение расходов, собрал на карте десятки тысяч бонусных миль за перелеты и помог нам выкрутиться с нехваткой кухонь – и все это за один раз. Парень он был неплохой, даже заказал половину пицц без пепперони, чтобы они были халяльными, и тем избавил немало народу от голода и от необходимости пересматривать догматы своей религии.
Но готовы не готовы, а арестанты продолжали прибывать. К счастью для нас, меры безопасности, принятые после теракта, отпугнули из Сан-Франциско туристов, и еще один умник додумался до гениальной идеи поискать что-нибудь полезное на аукционах обанкротившихся отелей. Мы мгновенно обзавелись огромным количеством матрасов.
Моя работа находилась в трех шагах от всего этого, но не думайте, что мои руки были чисты. Так устроена система: я вычислила возможные командные структуры и вручила их Кэрри Джонстон для «дальнейшего анализа» и «подтверждения», а она будет читать их электронную переписку и решать, верные ли догадки делают мои программы. Она нашла в Аризоне федерального судью, который подписал ордера на арест, так что моя работа отчасти заключалась в том, чтобы установить, каким образом тот или иной подозреваемый связан с Аризоной – звонил ли он туда хоть раз в жизни? Получал ли оттуда спам? Если найти такую связь не удавалось, я откладывала подозреваемого в отдельный файл и Джонстон занималась ими сама, а у меня хватало ума не спрашивать, что она делает. Они тоже получали ордера на арест – это всплыло впоследствии на слушаниях. Но откуда поступили данные ордера, осталось покрыто тайной, никто не удосужился сообщить мне это, а у меня опять-таки хватало ума не спрашивать.
Как только подозреваемый оказывался за решеткой, Джонстон и ее специалисты по агентурной разведке приступали к допросам. У меня не было ни малейшего желания ввязываться в эту дрянь. Информация такого рода обеспечит мне кошмарные сны на много лет вперед. Я получала тщательно отцензурированные расшифровки, из которых была изъята вся секретная информация, и использовала их как основу для компьютерного анализа, который указывал на новых подозреваемых и приводил к новым арестам. Вспенить, ополоснуть, повторить.
Помогало ли это?
Нет.
Вот в чем загвоздка: могло бы помочь. Отчасти. Повторюсь: если не брать в голову ложноположительные результаты, то, арестовав всех жителей города, вы гарантированно посадите за решетку всех террористов. Террористы – это часть всех жителей города. Но мы арестовывали не всех подряд. Некоторые люди не вызывали никаких подозрений (то есть они были либо невиновны, либо хорошо знали свое дело), другие выглядели подозрительно, но имели связи среди прокуроров, адвокатов по гражданским правам, политиков. Или были богаты. Нельзя сказать, что им все сходило с рук: Джонстон хранила файл со списком таких полунеприкасаемых, и, как я узнала позже, многие из них под нажимом сотрудничали с нами, давая нам доступ в корпоративные дата-центры или почтовые сервера. Этим занимается агентурная разведка, а я тут совсем ни при чем.
Моей вотчиной была радиоэлектронная разведка, я писала и отлаживала программы для анализа данных, которые тем или иным путем передавала мне Джонстон. Подобной работой занималось множество народу. Уже тогда в «Гугле» и «Амазоне» трудились целые армии программистов, чья задача – улучшить эти сайты. Передвинуть кнопочку на десять пикселей влево или изменить синий цвет, которым подчеркивались ссылки, показать новую версию страницы миллиону пользователей, сравнить их действия с действиями миллиона пользователей, видевших старую версию, и внести изменения, которые подтолкнут людей к желательному результату.
Но между деятельностью этих легальных разработчиков и тем, чем занималась я, есть огромная разница. У них цель тестирования – понять, сбываются ли их предсказания. Если какой-нибудь программист с «Амазона» утверждает, что сдвинутая кнопка увеличит продажи, ему надо всего лишь сравнить объем продаж до и после изменений, и тогда он поймет, правильно ли угадал. Но я беспечно предсказывала, что одни люди террористы, а другие нет, и никогда не знала, так ли это оказалось. Вдумайтесь в ложноотрицательные посылы: почти никто не является террористом, и практически ни один террорист не занимается ничем противозаконным бóльшую часть своего времени. Если моя программа предсказывала, что реальный террорист – это совсем не террорист, то мне, скорее всего, никогда не удастся узнать о своей ошибке.
К ложноположительным результатам применима та же самая логика: поскольку даже самые настоящие террористы бóльшую часть времени не занимаются террором, то факт, что мы арестовали вас, но не смогли найти никаких доказательств террористической деятельности, еще не означает, что вы не террорист; он означает лишь, что в данный момент вы не совершаете преступления. Следовательно, арестовав невиновного, мы не знаем, виновен он или нет, поэтому на всякий случай будем держать всех под стражей.
Это похоже на разницу между колдовством и наукой. С помощью секретных методов я накладываю на людей проклятья, и никто не собирается изучать мои приемы и находить в них изъяны (а изъянов этих очень и очень много; например, я хорошо разбираюсь в программировании, однако опираюсь только на школьный курс статистики). Значит, я буду снова и снова совершать одни и те же ошибки. И чем дольше я занималась этим, тем яснее понимала, что главная цель – не поймать настоящих злоумышленников, а просто упрятать за решетку как можно больше народу. Я воплощала в жизнь официальный силлогизм любых служб безопасности: «Черт побери, кто-то взорвал Бэй-Бридж! Надо что-то делать!».
Я что-то делала, но отнюдь не гордилась этим.
Вот что больше всего раздражало меня в Маркусе Яллоу: он давал людям надежду, когда эта надежда могла принести только вред. Говорил, что они могут улучшить свои компьютеры и свои сети, общаться без прослушки, организовывать сети взаимной поддержки и с их помощью свергать несправедливую власть. Но я побывала по другую сторону дата-центра. Видела, как тяжело бывает замести следы, полностью соблюдать правила оперативной маскировки, разбираться, кому и когда можно доверять, написать программу без малейшего изъяна.
В реальности дело обстоит так: в истории человечества был краткий аномальный период, когда небольшая часть рабочего сословия – в основном белые мужчины – получили хоть немного политической власти. Период этот длился меньше ста лет, и теперь человечество возвращается к исходному положению: всё или ничего. Крохотное сверхбогатое меньшинство управляет всем остальным и всеми остальными. Чем умнее ваше устройство, тем труднее его перехитрить. Технологии не создали эту краткую демократическую аномалию и не погубили ее, но теперь, когда демократия погибла, технологии, уж будьте уверены, сделают так, чтобы тот период никогда не вернулся. Те времена прошли.
Можете сколько угодно выходить на улицы и бороться за мир своей мечты, где каждому воздается по заслугам, а незаслуженные привилегии сменяются равными возможностями. С тем же успехом вы можете воевать против гравитации. Чтобы справиться с вами, современным олигархам даже нет нужды бросать вас в тюрьму, достаточно всего лишь превратить все ваши гаджеты – телефон, автомобиль, телевизор, термостат – в виртуальные кандалы, которые будут докладывать о каждом вашем слове и шаге, помогут вычислить и выследить всех ваших друзей.
Что же делать? Не пытайтесь бороться с аристократией. Лучше найдите одного, не слишком кошмарного, того, кто держит в руках бразды правления, и подружитесь с ним. Станьте ему полезным. Феодальные отношения держались на простом бартерном обмене: лорд защищает своих подданных от налетчиков, посланных другими лордами. Те обладают колоссальными возможностями – например, превратить ваш автомобиль в оружие казни. Так что вам нужна защита. Поверьте, она вам очень нужна.
Возьмите, например, «КЗОФ». Там мы создали продукт, который подбросит вирус в ваш телефон, просто послав зараженное сообщение по вотсапу[19]. И эта штуковина заражает не только телефоны. Попав в беспроводную сеть, она осторожно просканирует ее, отыщет другие устройства и попытается залогиниться в них с помощью стандартных комбинаций паролей, например админ-админ, админ-пароль или (мое любимое) админ – нет пароля. Вы не поверите, какое множество устройств, от умных лампочек до умных термостатов или умных секс-игрушек, поддадутся на такой логин. И почти все они управляются какой-либо встроенной версией линукса, например BusyBox, поэтому, проникнув в них, зловредные программы с помощью простейшего набора команд блокируют эти устройства, чтобы туда не могли проникнуть другие зловреды, и устанавливают на них копии самих себя. Этот метод распространен удивительно широко. Чисто статистически, если у вас есть двадцать умных устройств, наверняка одно или два из них управляются со стороны. Чаще всего эти устройства просто используются для рассылки спама, хакерских DDoS-атак или майнинга криптовалют, но существует также целая вселенная программ для слежки, с помощью которых зараженные устройства шпионят за своими владельцами. Видеокамеры сливают все, что происходит у вас дома, на секретные сервера; роутеры записывают копии всего вашего трафика и передают злоумышленникам для последующих атак; ноутбуки фиксируют каждое нажатие клавиш. Зараженные устройства могут следить за вами круглые сутки со всех возможных ракурсов.
Маркус Яллоу подставляет под удар таких, как Таниша. Таниша слабо разбирается в компьютерах и потому представляет опасность для себя и для окружающих. Она уверена, что компьютеры помогут ей сорганизовать друзей, верит, что ей удастся избежать слежки.
Таниша считает, что сумеет победить. Черта с два. Программисты вроде меня не зря едят свой хлеб.
Тьфу ты. Это полочка, на которую я никогда не заглядываю. Там лежат мои бессвязные девчачьи оправдания за то, что я работаю на Кэрри Джонстон, на Ильзу – Волчицу СС, на «КЗОФ».
Я заказала в баре еще одну водку. Она стоила бешеных денег. Но я и зарабатываю бешеные деньги.
Когда калифорнийский дорожный патруль ворвался в Гуантанамо-в-Заливе и арестовал Кэрри Джонстон, меня там не было. Я болталась в Мексике с полными карманами денег, со сломанной рукой и с новым телефоном, потому что Маркус Яллоу сломал мне руку, спер мой телефон и оставил меня одну в кузове грузовика, мчащегося на юг.
По Нижней Калифорнии толпами разгуливали серферы и потягивающие «Корону» бездельники в сомбреро. Я легко вписалась в здешний ритм жизни – купила шляпу и бикини, днем сидела на пляже, по вечерам ходила в бары. Это развлекало меня в первые семьдесят два часа. Потом мне захотелось подсыпать яду в их маргариту и запихать им в глотки их пляжные шорты. Я купила газовый баллончик и испытала его на следующих троих парнях, попытавшихся схватить меня за задницу, потом решила, что я слишком близко подошла к самоуничтожению и пора отклониться от маршрута. Сняла маленький белый домик в горах, для поездок в город купила старенький ржавый горный велосипед, хотя лишь через несколько недель сумела въехать на нем на самую вершину.
В «чистых комнатах» в Гуантанамо-в-Заливе, где нам не разрешалось пользоваться никакой электроникой, я приучилась размышлять над вопросами, на которые невозможно сразу найти ответ в интернете. Я мысленно складывала их в коробочку, нарисованную в уголке тетрадной страницы, чтобы поискать ответ потом, когда вернусь в инфосферу.
Та же самая привычка вернулась ко мне в домике в горах. Я задавалась вопросами, сколько граммов в унции (пробовала испечь оладьи по рецепту на пачке муки), как сказать по-испански «цепное масло», что же все-таки написано в президентском указе 12333, потом кратко записывала их и ждала следующей вылазки в город, где мой одноразовый телефон поймает сотовый сигнал. Живя на такой информационной диете, я, естественно, начала задумываться, какую пищу я запихиваю себе в мозги. К тому времени, как я выбиралась в город и должна была решать – то ли копаться в интернете в поисках ответов, то ли просто побродить по улицам или присмотреть новый гамак, чтобы подвесить его на дереве перед моим белым домиком, половина этих дурацких вопросов теряла актуальность. А ответы на вторую половину приходилось записывать, иначе я их забывала, что, в свою очередь, навело на мысль, что на самом деле эти ответы мне совершенно неинтересны.
Потом наступил день, когда в очередную вылазку по магазинам я забыла телефон дома и заметила это, только возвращаясь к себе на гору. Всю дорогу я крутила педали окрепшими ногами и совершенно не вспотела. Вдруг до меня дошло, что за весь день я ни разу не полезла за телефоном и меня это абсолютно не напрягало. Вместо этого я прекрасно провела время: торговалась с продавцами авокадо и тамале, наблюдала, как проститутки пялятся на парней, а те на них, смотрела, как помощники инструкторов перетаскивают акваланги от одного дайвинг-центра к другому согласно какому-то сложному графику, и мой натренированный на информационные каскады мозг очень хотел его распутать.
Эти шесть месяцев, проведенные в пустыне – ну, точнее, на горе, с которой видна пустыня и еще сотня баров и дайвинг-центров, – были удивительны, потрясающи и помогли мне стать лучше. Я даже научилась нырять и наладила дружбу организмами с голландским парнем, который начинал как дайвер-любитель, потом переквалифицировался в буфетчика и вылупился из скорлупы полновесным владельцем бара с собственным местом на пляже.
О полицейской операции в Гуантанамо-в-Заливе я узна-ла чисто случайно, только потому что разрешила Андерсу отвести меня на воскресный поздний завтрак в одно из модных заведений, и там на стойке лежал номер «Нью-Йорк таймс». Я окинула взглядом заголовки, тотчас же схватила телефон и ринулась в сеть. Той ночью я спала как никогда плохо. Не потому, что тревожилась за Кэрри Джонстон; я ее боготворила, но по жизни не испытывала к ней никакой симпатии. И не потому, что боялась за себя, опасалась, что всплывет мое имя, – в ДВБ я уже считалась неофициальной перебежчицей, внештатным «консультантом», покинувшим страну при подозрительных обстоятельствах. Пожалуй, я бы даже радовалась, получив судебный ордер на свой арест; это было бы поводом посадить меня в уютную американскую тюрьму, а не отправлять куда-нибудь в Ливию.
Нет, я всю ночь ворочалась и металась, терзаемая досадным чувством, что где-то там происходят важные события, напрямую касающиеся меня, а я о них ничего не знаю. Хотелось узнать больше. Хотелось взять телефон, прочесать весь гугл сверху донизу, а дойдя до конца, начать сначала, проверить, не упустила ли я чего-то важного. Я жаждала информации, но никакие найденные сведения не утоляли эту жажду, наоборот, делали ее острее, словно сказочная волшебная еда, которая может заморить тебя голодом.
Телефон, поставленный заряжаться, лежал на тумбочке, но сети не было. Однако я все равно хватала его чуть ли не каждую минуту и даже чуть было не кинулась одеваться, чтобы поехать в город – это глухой-то ночью. Наконец, словно пьянчуга, ожидающий полудня, чтобы открыть свое первое пиво, я с первыми лучами солнца взгромоздилась на велосипед, сверху донизу облепленный яркими огнями и светоотражателями – мексиканские водители, извилистые горные дороги и предрассветная мгла плохо монтируются с велосипедными прогулками.
В кафе у Розы я была первой посетительницей. Пришла еще до того, как из сетчатой двери поплыл запах утренних буррито. Дочери Розы хлопотали на кухне, а я пила ее кошмарный кофе и торопливо стучала по телефону. Через десять минут достала ноутбук и подключилась к местному вайфаю, потому что мне необходимо (!) было открыть несколько вкладок браузера и начать глубокий поиск.
Через неделю я уехала из Мексики.
Пока Кэрри Джонстон находилась под арестом, а калифорнийские власти переругивались с федеральными – доходило до того, что Калифорния грозила прекратить перечисление налогов в федеральный бюджет и запретить в штате работу Налоговой службы! – я решила, что у всех, кто точит на меня зуб, имеются более срочные дела, и что в старых добрых США я найду себе адвоката, одного из тех, в кого так верит Маркус Яллоу.
(Кроме того, мне хотелось найти Маркуса Яллоу, потому что я еще не поквиталась с ним за сломанную руку.)
(Кроме того, может быть, из-за пережитых стрессов он поссорится со своей девчонкой.)
До Кабо ехала тридцать часов на автобусе по извилистому горному серпантину. Если посмотреть вниз с самых крутых поворотов, можно разглядеть обломки автобусов, которые не вписались. Картину дополняли рыгающие дети и (не сочиняю!) на коротком отрезке – даже куры в клетке.
Обратно я летела на «Боинге‐737» компании «Саутвест Эйр». Опрокидывала один джек дэниельс за другим, используя купоны, скачанные из интернета и распечатанные на внушительной стопке бумаги (тот же сайт любезно подсказал, где в Кабо найти бумагу), и стюардессы даже не спросили, сколько мне лет. Дама на иммиграционном контроле в аэропорту Сан-Франциско и глазом не моргнула, только перевела взгляд с моего паспорта на мои налитые кровью глаза и покачала головой, а потом выразительно отвернулась, чтобы не дышать моим перегаром.
Увидев меня в дверях, мама заплакала. Я выдержала ее объятия. Не так уж неприятно. Она отругала меня по-русски за то, что я напилась. По-моему, именно для этого и был изобретен русский язык. И только уже в своей комнате, на своей кровати, я вспомнила, что не попрощалась с Андерсом.
Кэрри Джонстон не села в тюрьму. Вместо этого она отправилась в Ирак вместе с корпорацией «ЗИЗ», назначившей ее своим вице-президентом, а перед этим пришла вербовать меня.
Когда эта женщина появилась на пороге – идеальная прическа растрепана, вместо непременного костюма тренировочные штаны и свитер, – мама не знала, что и думать. Она видела Кэрри Джонстон в телерепортажах, которые смотрела не отрываясь, пока я была в Мексике, правильно догадавшись, что мое исчезновение как-то связано с ночными новостями.
– Могу я поговорить с Машей?
Я услышала ее голос с кухни, где поглощала замороженный рогалик с толстым слоем соевого сыра. Углеводы и съедобные жиры – идеально комфортное сочетание.
– Мам, иду. – Я догадалась, что мама колеблется: то ли предложить гостье кофе, то ли вышвырнуть ее пинком под зад. Воспользовавшись паузой, я сунула ноги в потрепанные теннисные туфли и накинула худи из груды барахла на лестничных перилах. – Пойдемте выпьем кофе. – Я вышла и закрыла за нами дверь, стараясь не встречаться глазами с мамой.
Едва мы отошли подальше от дома, Джонстон сказала:
– Пойдем вон в тот парк, где гуляют с собаками. Когда я шла сюда, там никого не было. – Она достала из кармана вязаную шапку и натянула на голову. Я поняла, почему она такая растрепанная. Кэрри Джонстон раньше не носила головных уборов. Но в те времена ей не надо было волноваться, что ее узнают на публике.
– Как твои дела? – Этот вопрос удивил меня даже больше, чем ее прическа. С каких пор она обо мне беспокоится?
– Жива пока. – Жаль, что я не прихватила с собой рогалик. – А ваши?
– Мои? Великолепно. – Она произнесла это с таким жаром, что я не смогла понять – шутит она или свихнулась. Она впилась в меня горящими глазами: – Уезжаю. В Ирак.
– Вы вступили в армию?
Она презрительно фыркнула:
– Я? Вкалывать на правительство? Нет уж, хватит. Теперь я работаю в частном секторе. Помнишь тех бестолковых контрагентов, что сваяли аналитическое приложение, которое ты для меня допиливала? Даже такие бестолочи могут выкачивать из дяди Сэма миллиарды, обещая очень много и делая очень мало. А представляешь, что будет, если на рынок выйдут люди компетентные, которые знают свое дело и готовы его выполнять?
– Прекрасная идея. – Я хотела произнести это совершенно нейтральным тоном, но чуть-чуть недотянула.
– Так и есть. Просто замечательная. – Она взяла меня за плечи, развернула к себе, заглянула в глаза. Сначала мне показалось, что у нее размазалась подводка для глаз, но потом я поняла, что у нее на лице остатки вчерашнего макияжа, въевшегося и несмытого. – Маша, тебе когда-нибудь хотелось одним рывком пробиться через всякую чушь и добраться до самой сути? Например, ты знаешь, как сделать свою работу, но не можешь совладать с людьми из твоей команды, которые стоят на пути?
Казалось, она на грани психического срыва. На таком близком расстоянии я отчетливо чувствовала ее запах, несвежий, затхлый, который ассоциировался у меня скорее с пленниками, которых я помогала допрашивать, чем с Кэрри Джонстон и ее безукоризненной прической. Запах сам по себе не такой уж плохой, но, когда он исходил от нее, впечатление было зловещее.
– Ну что?
– Конечно, бывало иногда.
– Вот именно – иногда. Потому что от худших ситуаций тебя заслоняла я. Ты наверняка думала, что я, наоборот, стою у тебя на пути. Ты никогда не понимала, а я не смогла объяснить, что я тебя защищала. Если я иногда без видимой причины отказывала тебе в чем-то, то лишь потому, что уже успела одолеть тысячу разных препятствий, которые в тысячу раз хуже. Но знаешь, кому никогда не приходилось бороться со всей этой ерундой? Частным подрядчикам, которые поставляли нам всю ту дрянь, которую тебе приходилось разгребать. Они находятся вне вертикали подчинения, живут в блаженстве на стерильных недосягаемых вершинах и смеются над нами, простыми смертными. Маша, я отправляюсь на эти высоты. – Она стиснула мне ладони, заглянула в глаза. – И хочу забрать тебя с собой.
– Спасибо, мисс Джонстон…
– Маша, не надо давать немедленный ответ. Я уезжаю через неделю. Это тебе время на размышление. Стартовая зарплата старшего технолога разведки – двести пятьдесят тысяч долларов плюс бонусы. Жилье, еда, транспорт и разрешение носить походное и боевое снаряжение.
Ни за какие деньги на свете я не поеду в Ирак, никакое разрешение не поможет мне купить боевое снаряжение, с которым я буду чувствовать себя защищенной в этом кошмаре. А уж идея запереться в бронированной крепости на краю света вместе с раздавленной, слетевшей с катушек Кэрри Джонстон? Тьфу ты.
– Мисс Джонстон, это звучит невероятно…
– Я же сказала, не надо давать немедленный ответ. Подумай хорошенько. Мы сможем совершить такое, что не удавалось еще никому. Мы будем связующим звеном между правительственными ключевыми приоритетами национальной безопасности и бедолагами, которые пытаются воплотить их в реальность. Если за эту работу не возьмемся мы, ее сделает кто-нибудь другой, из тех мужланов, что вертели нас так и эдак, пока мы тут пытались навести порядок. Из тех барышников, которые подставляют людей под пули и потом спокойно уходят, сорвав немалый куш. За мной стоят серьезные люди, они требуют результатов и обеспечивают полный комплект всего необходимого, от транспорта и питания до безопасности – когда от внешнего мира нас ограждает такое количество охраны и брони, мы защищены лучше, чем кто-либо в том регионе, включая вице-президента, если он соблаговолит нанести нам визит. График такой: шесть месяцев в поле, месяц на передовой базе обеспечения – обычно это курортные места высшего уровня, такие как Дубай или Сингапур, пятизвездочные отели со спа и массажем, яхты, пляжные мальчики. Ежегодный оплачиваемый месячный отпуск. Частная медицина по месту расположения. Лучшие повара и настоящая еда. – Деньги, конечно, не главное, но список впечатлил. – И конечно, пенсия. Возможность приобретения акций по льготной цене. Это стартап, каких и тут немало, но с контрактами на десятилетие вперед и инвестиционным заделом еще на десять лет. Они получают доходы, получают прибыль, хотя существуют всего два года. Растут и развиваются, поглотили уже множество конкурентов. Их тоже много кто из акул хотел бы поглотить, но им это неинтересно. Они хищники, а не добыча.
Она замолчала и впилась в меня долгим пристальным взглядом. От растерянности и отчаяния не осталось и следа. Сейчас она была в ударе.
– Компания называется «ЗИЗ». Поищи о них в интернете. Как я уже сказала, уезжаю через неделю и набираю себе команду. Хочу, чтобы ты была в ней. Если нет… – Она пожала плечами. – Без обид. – Но ей не удалось скрыть недовольства.
Вся эта катавасия маму совсем не обрадовала. Она не одобряла ни моей долгой работы на Острове Сокровищ, ни побега в Мексику, ни внезапного возвращения, когда я вдруг выросла на пороге, эмоционально разбитая и пропитанная запахом текилы и океанской соли. Мама всегда умела объяснить на двух языках, до чего ее все это достало, выразительно рассказать о жертвах, на которые ей пришлось пойти ради того, чтобы у меня были те блага, которых она была лишена, потому что пережила распад Советского Союза, покинула Россию одинокой матерью с младенцем (то есть мной) на руках, приехала в страну, языка которой не знала, трудилась на двух работах, чтобы обеспечить мне материальный уровень жизни, к которому я, избалованная девчонка, привыкла.
И так далее, и тому подобное.
Задолго до теракта на Бэй-Бридж и всего, что случилось потом, я привыкла полностью отключаться от нее и не поддавалась на провокации. Но раньше, однако, мы ругались до хрипоты. Уж не знаю, нравилось ей это или нет, но для меня символом победы была разрядка напряженности, внезапная тишина, наступавшая, когда я прекращала бой. Я научилась успешно применять типично русскую тактику – молча отойти в сторону и сделать именно то, что намеревалась, хотя тебе это недвусмысленно запретили.
За месяцы работы у Кэрри Джонстон я отточила эту тактику до совершенства. Не отвечала на вопросы, где пропадаю вечерами, почему из школы стали все чаще сообщать о моих прогулах, то и дело роняла смутные намеки, из которых мама поняла, что я занимаюсь секретной государственной работой в сфере национальной безопасности. Русские прекрасно понимают, что такое секретная работа государственной важности. Мысль о том, что я тружусь в контрразведке, пугала ее до чертиков. Но – я уверена – она меня зауважала и перестала задавать ненужные вопросы с ненужными ответами. В первые пятнадцать минут после моего возвращения из Мексики она только обнимала меня и лопотала по-русски всякие нежности, давая понять, что, как бы то ни было, она моя мать, а я ее подросший младенец. А еще через пятнадцать минут мы вернулись в состояние разрядки. Я пошла к себе в комнату, закрыла дверь, разобрала чемодан и стала копаться в ящиках, где хранилась одежда, о существовании которой я успела забыть. Потом крадучись проскользнула к холодильнику. Мама смотрела телевизор и сделала вид, что ничего не заметила.
А когда я вернулась после встречи с Кэрри Джонстон, мама вслед за мной поднялась ко мне в комнату.
– Маша!
– Что?
– Чего хотела эта женщина?
Вот тебе и ненужные вопросы с ненужными ответами.
– Ничего, мам.
Она прикусила губу и выглянула в окно.
– Маша. – Голос прозвучал сдавленно, будто это слово, как пробка, затыкало ей горло, чтобы оттуда не могло вырваться что-то совсем лишнее.
– Ничего, мам, правда. Хотела узнать мое мнение об открывшейся вакансии в новом стартапе. – Если бы я реально собиралась пойти на эту работу, то не сказала бы ей этого. Мама догадается: если я обронила намек, значит, этот намек совершенно не важен.
Она перевела взгляд с пейзажа за окном на мое лицо:
– Маша, не исчезай больше так. Пообещай.
Мне захотелось влепить ей пощечину. Мы ведь договаривались: она не спрашивает, куда я хожу, а я не рассказываю. Она не стыдит меня за то, что заставляю ее тревожиться, а я не прошу ее тревожиться обо мне. От злости у меня потемнело в глазах, комната превратилась в туннель с жуткими черными краями. Одна из полочек рассыпалась. Я сглотнула подступивший к горлу комок, расслабила плечи и убрала с лица гримасу. Запихнула эмоции обратно на полочку и велела сидеть там и не высовываться.
– Мама, я больше так не исчезну. – Я не добавила, каким образом исчезну, но она, кажется, не заметила. Может быть, потому что я произнесла это по-английски и она не уловила нюансов. А может быть, просто предпочла не замечать.
– Я люблю тебя, Мария. – Никто никогда не называл меня Марией, и уж тем более мама. Это имя напоминало о русском православном отце, который оставался с ней ровно до тех пор, пока не убедился, что меня не назвали еврейским именем. Еще одно напоминание о том, что когда-то я была ее малышкой.
– И я люблю тебя, мам. – Потому что любые другие слова не остались бы без внимания, и спор разгорелся бы с новой силой. А к этому я была не готова.
Когда дверь закрылась, я просидела на кровати ровно тридцать секунд и приняла решение: еду в Ирак.