Мои сегодняшние приключения закончились дома у Маркуса и Энджи, далеко в Аутер-Сансете, в коттедже, стоившем, наверно, миллион баксов.
«Распи Альтаир», мой подарок им на свадьбу, гордым сверкающим монументом высился посреди кофейного столика.
Я устроилась на их диване, что было, в общем, как-то странновато, но при этом…
Нет, просто странновато. Уж всяко лучше, чем ночевать у мамы, хотя это еще мягко сказано. От их дома до Окленда было очень далеко, но за два дня после освобождения я проделала этот путь уже трижды, проведя, кажется, полжизни в поездках на метро, а другую половину – на встречах, организованных Альянсом чернокожих и цветных, а точнее – группой ЧОЖ, «Чернокожие оклендские женщины». На следующее утро я встречалась с разношерстными компаниями активистов: группа ЧОЖ состояла из серьезных чернокожих девушек, в других группах были и старые, и молодые, и мужчины, и женщины, одни говорили как социалисты, другие – как активисты из «Жизни чернокожих важны», третьи – как травоядные либералы из области Залива.
Все они смотрели на Танишу снизу вверх, и благодаря тому, что она поручилась за меня, относились ко мне без открытой враждебности. На большее я вряд ли могла рассчитывать, учитывая мое неоднозначное прошлое.
Таниша стребовала с меня подробный рассказ о том, чем я занималась в Словстакии, работая на «КЗОФ», расспросила о «ЗИЗ», об их возможностях – какие я знаю наверняка, а о каких могу только догадываться. Среди слушателей были организаторы криптопартии – они за руку поздоровались с Маркусом, обняли Энджи и делали много записей. Видимо, все мои рассказы очень скоро попадут в их вики.
В вопросах и ответах то и дело возникала Словстакия. Ясное дело, после ужаса с восставшими машинами во всех внезапно прорезался интерес к крохотной стране Восточного блока, где раньше произошла единственная атака подобного рода.
Но большей частью мы говорили о мерах противодействия. Что сработает, а что нет? Что опасно, а что не очень? Проблема состояла в том, что все они хотели иметь при себе телефоны, потому что только так могли координировать свои действия, но не хотели, чтобы эти телефоны использовались против них. Я объясняла ребятам, что именно на это и рассчитывают «ЗИЗ», «КЗОФ» и все остальные ненавистные им конторы, а они отвечали, что прекрасно знают это, но не хотят отказываться от электронных средств коммуникации. Если у противника есть цифровые методы связи, а у них только устная речь, то они всегда будут оставаться позади.
Я много раз вела подобные беседы с Кристиной и ее друзьями. Словстакия возникала чуть ли не в каждом втором вопросе, и постепенно я поняла, что многие из этих ребят общались с Кристиной и ее соратниками, и у них даже сложились своеобразные деловые отношения в стиле «один за всех, все за одного», где люди, чья жизнь была перевернута с ног на голову негодяями из «ЗИЗ» и «КЗОФ», своими рассказами старались помочь тем, чья жизнь вот-вот будет перевернута с ног на голову негодяями из «ЗИЗ» и «КЗОФ», в свою очередь рассчитывая на ответную любезность, и в конце концов все они радостно поднимут бокалы за гибель своего общего врага.
Через пару дней я поняла, что вся их суета бесцельна. Все равно что мыши требуют надеть колокольчик на кота или муравьи просят защитить муравейник от бульдозера.
Но сейчас…
В тот же вечер я во второй раз потащилась через мост на встречу с Танишей и ее приятелями. Они пришли на общественное обсуждение вопроса о том, разрешать ли строительство нового высотного здания, и убедили председателя сменить тему – поговорить о машинах-убийцах, взбудораживших город. На собрании присутствовали три городских советника, и один из них поначалу артачился, но Энджи изобразила на лице величайшую заинтересованность, и он, увидев ее, вспомнил, что скоро выборы, поэтому сел и успокоился.
Друзья Таниши организовали прямую трансляцию в сеть и вывели ее в топ просмотров, кто-то из криптопартии снабдил слайды хештегами и едкими, запоминающимися описаниями того, как за вами следит домашняя техника: ваш телефон может подслушивать вас, холодильник и термостат получают фальшивые обновления, принтер сканирует вашу сеть и отсеивает данные. Снова и снова повторялась мысль: все это и привело к появлению на наших улицах взбесившихся смертоносных машин.
Рядом со мной Таниша шепотом комментировала различные оттенки зеленого цвета, в которые окрашивались лица троих советников. Двое из них проголосовали за отмену правил, регулирующих надзорные функции оклендской полиции, а третьим был хорошо подмазанный сторонник того типа, который предложил законопроект (отработав положенный срок, этот тип перешел консультантом в «ЗИЗ» и теперь будет убеждать власти других городов, что они должны покупать инструменты только у «ЗИЗ», вдобавок советуя, как при этом не спровоцировать публичные обсуждения).
Все трое готовились через пару месяцев повторно идти на выборы, и у них в голове шел сложный математический расчет. Один из них лихорадочно набирал текст.
Наступила моя очередь выступать.
Я знала, что она подойдет, но как-то забыла об этом. И вот Маркус вел меня к трибуне, Энджи шла на шаг позади него, а передний ряд ощетинился телефонами, ведя прямую трансляцию.
И когда я заглянула, будто в ружейные стволы, в объективы этих камер, меня пронзила паническая мысль: «Я не справлюсь».
Нет, конечно, мне не раз доводилось вести презентации в конференц-залах, даже проводить занятия для больших групп толстопалых борисов, обучая их пользоваться установленным мной следящим оборудованием.
Но в те дни я была всего лишь офисной мышкой. Умела бойко трепаться с глазу на глаз. Но произносить речь? Перед полным залом? В режиме прямой трансляции?
Черт.
– Привет…
Начало так себе. Откуда-то с полочки донесся въедливый голос: «Маша, расскажи им всю правду. Пусть даже жестокую».
– Привет.
В переднем ряду какая-то пожилая белая леди, крошечная и хрупкая, в футболке «Жизни чернокожих важны» и вязаном берете, отозвалась с лучезарной улыбкой:
– Приветствую!
Вот нахалка. Но мне стало немного легче.
– Привет. – Считается, что с третьего раза непременно повезет, и публика захихикала. Не надо мной, а вместе со мной. – Простите, я редко выступаю. Вообще. Простите. Привет. – Опять смех. – Все, что вам только что рассказали, чистая правда. Я знаю, потому что работаю на «КЗОФ». Точнее, работала. И на «ЗИЗ». По всему миру. В Ираке. В Мексике. В США. И, гм, в Словстакии.
Улыбок стало меньше. Многие нахмурились.
– Да. Так было. Здесь, в Сан-Франциско, я работала на ДВБ. После взрыва на мосту. После Бэй-Бридж. На Острове Сокровищ.
Недовольный ропот. Чей-то отчетливый голос:
– Это еще что такое?
Меня прошиб пот. Под мышками стало мокро. Одежда прилипла к спине. Щекотная струйка покатилась к пояснице. Зачем я опять пошла на это?
– Знаете, когда взорвали Бэй-Бридж, мне стало страшно. Я злилась. Хотела чем-то помочь. Думала, я могу изменить мир к лучшему. – А правда ли все было именно так? Был ли период, когда я искренне хотела принести пользу, а не просто потягаться с кем-нибудь своими нехилыми техническими талантами? Наверняка был.
– Я была молода, мне было страшно, очень страшно, и я неплохо разбиралась в технике. Гордилась, что меня взяли на работу туда, что я имею доступ ко всем данным, ко всем системам, знаю то, что неизвестно другим, и ко мне прислушиваются, признавая, что мне есть что им сказать. И до меня постепенно стало доходить, что те, с кем я меряюсь интеллектом, это обыкновенные люди. Не чудовища. Даже не преступники. И называть их «подозреваемыми» тоже бессмысленно, потому что их подозревают в чем-то плохом лишь по одной простой причине: они не позволяют мне вмешиваться в их дела. Мне, например, не нравится, когда кто-то лезет в мои дела. Но тогда…
Я запнулась. Лица слушателей были каменными. Объективы не знали жалости. И вдруг мне стало вдвойне страшно оттого, что все это напрямую транслируется в сеть.
– Тогда… – Заминка. – К тому времени это занятие стало неотъемлемой частью моей личности. Делом, в котором я сильна. Знаете, по возможности я старалась помогать тем, кто на другой стороне.
Каменные лица. Гора Рашмор. Струйки пота.
– Э‐э… – Сколько я уже не дышу? Кажется, давно. Грудь теснит. Хватаю воздух ртом. – Знаете что? Все это не имеет значения. Я была не на правильной стороне. Теперь я это понимаю. Тогда, наверно, тоже понимала, по правде говоря. Даже когда я была в Ираке, ловила негодяев, которые насиловали женщин, убивали детей… Те, для кого я их ловила, были ненамного лучше. Редко, ужасно редко мне доводилось охотиться на негодяев по приказу героев. Иногда, если повезет, я ловила чудовищ по приказу других чудовищ. Так было в Ираке. Так было в Словстакии, где я вылавливала нацистов, потому что, знаете, туда им и дорога. Но чаще всего было по-другому: я охотилась на хороших людей по приказу плохих. Вот она, истина. Я понимаю, это очень глупо и очень по-американски – делить весь мир на хороших и плохих, но те плохие были настоящими подонками, потому что очень щедро платили мне за работу, и, откровенно говоря, сколотить такие деньжищи можно только самыми нечеловеческими способами. Иногда те, на кого я охотилась, нарушали закон, но законы эти были придуманы чудовищами, чтобы держать в узде своих жертв. Да, инструменты, созданные мной, успешно помогают ловить убийц, насильников и прочую нечисть, но всего лишь потому, что они могут успешно поймать кого угодно, и в основном в их сети попадают добропорядочные люди, чье единственное преступление в том, что они хотят очистить наш мир от негодяев. Так что, повторяю, я стояла на неверной стороне. Мне хорошо платили, и это убаюкало мою совесть. Но больше я не желаю там находиться. С этим покончено.
Каменные взгляды.
– Должна сказать вам правду. По-моему, вам их не победить. Силы неравны. Я могу вам показать, как работают их шпионские штучки, могу научить вас самих собирать такие шпионские штучки, но вы все равно проиграете. Они получают бешеные деньги за то, что шпионят за вами, и платят эти деньги людям вроде меня, чтобы они не спускали с вас глаз. Если вы не дадите им шпионить за вами, они не получат платы. Но и вы тоже. Уходить от слежки – это работа, серьезная работа, и выполнять ее придется в свободное время, по совместительству, без оплаты, и вы в ней не очень хорошо разбираетесь. Они пустят в ход все полученные деньги, чтобы найти у вас одну-единственную ошибку, и после этого расколют всю вашу жизнь, как орех. Вы на вашей неоплачиваемой побочной работе должны не совершать ни единой ошибки. Это невозможно. Вы все равно проиграете. Кроме того, в этом деле будет завязана вся ваша команда. Взломав вас, враги получат доступ к каждому, кто общается с вами, кто вам доверяет. Единственный способ избежать угрозы – не заводить друзей вообще, и тогда, честно говоря, можете делать что хотите, потому что в одиночку вы никому не будете интересны.
Мои слова походили на бессвязный лепет, но это было не так. Я попыталась донести до них всю свою правду, и получалось, что правда моя горька: вам всем крышка. И мне крышка. И нашему делу крышка. Я видела это на их лицах.
– Вот мой совет: всеми силами избегайте случайной ненаправленной слежки. Если вас атакует вирус-вымогатель и ваша защита лучше, чем у следующего человека в его списке, он двинется дальше. Но против адресного наблюдения вы ничего не сможете сделать. У вас не хватит мастерства. – Я запнулась. – И у меня тоже не хватит.
Лицо стало мокрым; значит, я заплакала, но этот факт пробился к сознанию откуда-то издалека. Маркус хмурился так сильно, что лицо напоминало греческую маску трагедии. Таниша кусала губу, словно хотела меня остановить, но при этом и не хотела.
Потом чья-то рука тронула меня за локоть, и я обернулась. Энджи, девчонка Маркуса, моя злейшая соперница, пять футов с кепкой, фигуристая, подстриженная под каре, – у нее было все, чего не хватало мне. В первый миг я инстинктивно отпрянула, словно боялась, что она меня лягнет, – вот до чего я была взвинчена. Но потом разглядела ее лицо. В ее глазах была невообразимая смесь разных чувств: уважение, обеспокоенность и – да – надежда. Теперь я поняла, что Маркус нашел в Энджи. Ее эмоции всегда лежали на поверхности, сильные, искренние, не пропустишь, ни с чем не спутаешь. Если смотреть на ее фотографию, чем я, признаюсь, иногда грешила, то она казалась ничем не примечательной. Но в общении, когда ее лицо вот так вспыхивало, она становилась великолепной.
Она стиснула мне руку. Пальцы тонкие и теплые, гладкая ладошка. Кожа блестит от пота и усталости. Энджи улыбнулась, взяла у меня микрофон и, не выпуская мою руку, поднесла его к губам.
– Так и есть. – Вся энергия, какая была в зале, обратилась на нее, и Энджи, выпрямившись, стала словно бы выше. – Все, что говорит Маша, чистая правда. Если нас отделяет от тирании только криптография и интернет, мы обречены. Надо поднять лапки кверху и сдаваться. Но у нас в распоряжении гораздо больше средств. Например, у копов есть оружие, и мы не хотим, чтобы в нас стреляли. Но ведь для этого мы не покупаем бронежилеты и не разъезжаем в танках. У них есть тюрьмы, и мы не хотим, чтобы они нас туда бросали, но мы ведь не создаем запасы динамита. Каким же образом мы сохраняем свободу, безопасность и не попадаем под пули? Нам помогает политика. Демократия. Мы можем призвать их к ответу. Не так уж много лет назад Окленд первым из крупных городов принял закон, требующий от городских властей выносить на общественное обсуждение любые новые средства для слежки, любые новые базы данных. Вы сами видели, как ожесточенно боролись против этого закона технологические компании, как много финансов они вложили, чтобы зарубить этот закон. Им было страшно. Знаете, что сильнее любой криптографии на свете? Подотчетность. Политики, которые держат ответ перед нами, а не перед компаниями-миллиардерами, куда можно уйти работать, оставив государственную службу. Технологии делают свое дело. Мы с вами в полной безопасности можем достичь такой степени слаженности, о какой «Черные пантеры», Движение за свободу слова, яппи, профсоюз индустриальных рабочих, «Розовые пантеры» и Движение американских индейцев, любые организации и активисты из этого региона могли только мечтать. И мы сделаем глупость, если не будем пользоваться этими инструментами. Но еще глупее будет пользоваться только этими инструментами. Самым важным средством, с помощью которого мы сумеем обуздать злоупотребления официальных властей, является договороспособное, легитимное, демократическое правительство. Вот для этого мы и будем использовать наши инструменты.
Энджи обвела слушателей взглядом и продолжила:
– Я знаю Машу уже десять лет и никогда не сомневалась, что она прекрасно разбирается в современных технологиях. Разумеется, «КЗОФ» и «ЗИЗ» не зря платили ей такое большое жалованье – она его полностью заслужила. Но, Маша, – она с мягкой улыбкой обернулась ко мне, – в политике ты никогда не была сильна. У тебя туннельное зрение, ты считаешь, что если проблему нельзя решить технологическими средствами, то она вообще не имеет решения. Но мы, Маша, можем решить эти проблемы. С твоей помощью мы создадим инструменты для сопротивления. Когда мы начнем сопротивляться, то сможем организоваться. А когда организуемся, сможем победить.
Последняя фраза громко прозвенела в притихшем школьном спортзале. Грудь Энджи слегка вздымалась, глаза ярко горели. Она говорила совершенно серьезно, и мне очень захотелось ей поверить. Может быть, когда-нибудь смогу.
Маркус смотрел на нее как на божество. Я его не виню. Странное дело, я всегда считала этих людей задохликами, варящимися в собственном соку и рассказывающими всем, как это вкусно. Но, если я постараюсь, может быть, Энджи и меня обратит в свою веру.
Таниша заключила ее в долгие объятия, потом забрала микрофон. Поднесла его к подбородку и вздохнула. Еще раз.
– Друзья, все это мы уже проходили. В прошлый раз речь шла о камерах, считывающих номера машин, и о трекерах сотовых телефонов. Теперь – о взломанных машинах, убивающих людей на улицах. В прошлый раз нам пришлось убеждать людей, что эта тема вообще достойна внимания. А теперь мы должны убедить их, что еще не поздно что-нибудь сделать. Завтра мы должны вывести на улицы как можно больше народу. Столько, чтобы попасть на страницы новостей в масштабах страны. Если у вас есть приятель, который постоянно пишет в фейсбук о том, как все это возмутительно, но сам не удосужится встать с дивана, оторвите его от этого дивана. Пойдите к нему домой, вытащите его на улицу, остановитесь по дороге на марш и приведите еще пятерых друзей. Пришло время действовать. Если кто-то утверждает, что все это бессмысленно, разубедите его, покажите, сколько еще народу собирается прийти, намекните ему, что он один останется дома, лежать в трениках и есть мороженое, пока остальные борются за правое дело.
Она обвела слушателей пылающим взглядом. Я ощутила притяжение ее энергии, тепло зарождающейся надежды, даже при том, что циничный внутренний голос перечислял тысячи способов, какими я могла бы рассеять эту группу, нейтрализовать ее действия, уничтожить.
Таниша вздохнула. Еще раз. В этих глубинных звуках слышалась решимость человека, готового к настоящим, трудным поступкам. Ее вздохи отдавались трепетом у меня в душе. По щекам текли слезы. Я отвернулась, уткнулась в рукав и разревелась, как ребенок. Шикарное, наверно, зрелище. Интересно, видит ли мама.
– Вопросы есть? Нет? Хорошо. Вы все знаете, что делать. Действуйте. Встретимся завтра.
Так я второй раз поехала в Окленд.
– Мне понравилась твоя речь, – сказала я Энджи, когда мы ехали в метро под Сан-Францисским заливом. В нашем вагоне дежурил транспортный полицейский, и рядом с ним мне было не по себе. Кто знает, за какие ниточки подергали «КЗОФ» и «ЗИЗ»? Стоило закрыть глаза, и передо мной возникал убийственный, пылающий взгляд Кэрри Джонстон. Она была словно стервятник, готовый растерзать добычу.
Энджи коснулась моей руки:
– Мне твоя тоже.
Во мне вскипел гнев, щеки вспыхнули.
– Чушь. – Энджи и глазом не моргнула. Она излучала искреннюю теплоту. – Да ладно тебе. Я все провалила. Вышла к людям и несла всякий бред. Сказала, что надежды нет. Фактически велела им сдаться. И даже не пытаться что-то сделать.
Энджи покосилась на Маркуса.
– Ты сказала, что технология их не спасет. Им давно пора было услышать это. – Маркус робко улыбнулся ей, она взяла за руку и его тоже. Ну и картинка из нас была, наверно. Того и гляди запоем религиозный гимн.
– Технология их не спасет. Уж кому и знать, как не нам. Технология – инструмент, который дает нам возможность добиваться перемен в политике. А политика – инструмент, который дает возможность улучшать технологию. Вроде параллельной парковки: ты сколько можно едешь в одном направлении, потом переключаешь ход и едешь сколько можно в другом. С помощью технологии достигать результатов в политике, с помощью политики улучшать технологию. Туда и обратно. – В такт своим словам она покачивала наши руки, словно мы водили хоровод.
– Вы оба… – Она сдвинула руки, и наши с Маркусом пальцы соприкоснулись. Меня словно током обожгло. – На самом деле вы толком и не понимаете, как работают технологии. – Маркус попытался возразить, но она не дала ему раскрыть рот. – Да, вы, конечно, намного лучше меня разбираетесь в кодировании, криптографии, алгоритмах, но, когда дело доходит до настоящей работы, до вопросов о том, какое место занимают технологии в нашем мире, вы не понимаете принципов действия системы. Вам кажется, что если технология позволяет что-то осуществить, то это произойдет автоматически. Вам кажется, что если чего-то нельзя достичь с помощью технологии, то это невозможно. Вы упускаете самое главное: информация не хочет быть свободной…
Маркус перебил:
– Однако люди-то хотят. – Было видно, что он уже не впервые ведет этот спор.
Энджи улыбнулась:
– Люди хотят. Хотят с помощью технологий стать свободными. Технологии – это инструмент, помогающий нам общаться, организовываться, поддерживать связь. Технологии сами по себе не сделают вас свободными, но их можно использовать, чтобы добиться свободы.
Остаток пути до дома прошел в молчании. Мне никогда не доводилось серьезно разговаривать с Энджи. Для меня она всегда была девчонкой Маркуса, соперницей, которая добилась победы еще до того, как я вступила в игру. Я смотрела на нее сверху вниз, считая, что она ничего не смыслит в технологиях. Точно так же, если уж быть честной перед самой собой, я смотрела сверху вниз на Танишу – ведь она не программист, не тестировщица, не инженер.
Энджи грустно улыбнулась:
– Видела бы ты сейчас свое лицо.
– Ага. – Я не удержалась от смеха.
– Ты решила, что я пустышка и болтаю о технологиях, потому что ничего в них не понимаю, да?
Она гораздо умнее, чем я о ней думала. А значит, я сама куда глупее, чем о себе предполагала.
– Просто… – Я капитулировала.
– Вы оба. – Она стукнула наши с Маркусом руки друг о друга так, что у меня заболели пальцы. – Слушайте, если люди, пользующиеся вашими замечательными технологиями, не имеют права сесть с вами за один стол, то давайте уж сразу поднимем лапки кверху. Те, кто живет в городах, проявляют вполне законный интерес к тому, как построен город. И они имеют право обсуждать это – все они, а не только архитекторы и строители.
На лице Маркуса блуждала страшно довольная улыбка. То ли ему нравилось смотреть, как, для разнообразия, на сковородке корчится кто-то другой, то ли он восхищался, глядя, как блистает жена. Ну и пусть.
У меня внутри что-то оборвалось и с грохотом покатилось. Видимо, свалилось с обломков очередной рухнувшей полочки. И грозило вырваться слезами, но я, заморгав, загнала их обратно.
– Вполне разумно, – выдавила я. – Жаль, что я сама не пришла к такой же мысли. – Запнулась. – Лет десять назад.
– Да, – отозвалась она. – Это могло бы избавить многих людей от жестокой боли.
– А может быть, и спасти им жизнь. – Я попыталась произнести это уверенно, но с губ сорвался лишь шепот.
Энджи заглянула мне в глаза. Выпустила наши с Маркусом руки, обняла меня. Я на миг оцепенела, а потом прижалась к ее плечу… Не хотела плакать, не понимала толком, почему плачу, но все-таки разревелась.
Слезы текли не переставая. На миг почудилось, будто я рыдаю на плече у мамы, а не у Энджи. Я даже не могла отойти на эмоциональную дистанцию, чтобы отметить, как дико и безумно это смотрится.
Энджи, со своей стороны, восприняла мой порыв очень спокойно. Не пыталась оттереть с рубашки слезы и сопли, гладила по спине и голове. Словно знала главный девчачий секрет – вовремя подставить сочувственное плечо. Словно это она, а не я, была в тот день в девчачьем классе. А ведь никто и никогда не плакал вот так на моем плече.
Краем уха я уловила, как Маркус встал, вышел на кухню, вернулся. Поставил что-то на кофейный столик. Повеяло ароматом кофе. Потом он опять встал, вышел и вернулся. На столике появилось что-то еще. Ну когда же иссякнут слезы? Конца-края им нет.
Усилием воли я выпрямилась, взяла у Энджи пачку бумажных платочков, долго высмаркивалась и утирала слезы. Она спокойно промокнула плечо и жестом указала на стол с двумя чашками кофе.
– Без кофеина, – сказала она. – Хочешь по-ирландски или просто черный? И так, и так будет вкусно. Маркус приготовил. – Он просиял. Мне стало ясно, что я абсолютно не понимала расстановку сил в их отношениях. Интересно, станет ли кто-нибудь улыбаться столь же гордо, если я похвалю приготовленный им кофе.
– С виски, пожалуйста.
– Правильное решение. – Энджи открыла шкаф.
На следующий день Маркус выдал мне подходящую одежду для демонстрации: джинсы, старую кожаную куртку, поношенные теннисные туфли с двумя парами носков – чтобы не болтались. Спустившись в метро, я огляделась и поняла, что чуть ли не половина народу одеты примерно так же. У некоторых были самодельные плакаты: «ДВБ, ПРОЧЬ ИЗ ОКЛЕНДА», «ВЕРНУТЬ 4-Ю ПОПРАВКУ». Настроение у всех было сосредоточенное, напряженное, как у Кристины и ее друзей, и я с трудом подавила боль в груди.
Маркус, конечно же, взял с собой термос кофе и, как только поезд нырнул под дно залива, налил по чашке мне и Энджи. Даже с теплой чашкой в руках я содрогнулась, подумав о людях, запертых в туннеле в страшные дни терактов, а потом, вернувшись в нынешнее время, вспомнила, как в этом самом туннеле меня арестовали копы. Я всегда считала, что рано или поздно снова поселюсь в Сан-Франциско, но сейчас сомневалась, смогу ли найти здесь душевный покой.
Стайка ребятишек примерно того же возраста, в котором была я, когда начала работать на Кэрри Джонстон, с полуобритыми головами, одетые так, что не поймешь, мальчишки это или девчонки, украдкой затягивались вейпами. Маркус укоризненно покачал головой. Но выступила против них Энджи – тихо, но решительно обрисовала им, какой будет позор, если вместо важного дела их скрутят за такую ерунду – публичное потребление травки. Детишки пытались было дерзить, но через минуту виновато потупились, спрятали устройства в карманы и пообещали выбросить на ближайшей станции. В завершение Энджи обняла каждого и велела: «Берегите себя».
– По-моему, ты мозговой центр всей этой затеи, – сказала я, когда она снова уселась рядом с нами.
– А ты только сейчас поняла? – усмехнулся Маркус. – Мне с ней крупно повезло. – Эти слова меня ничуть не кольнули, что было удивительно и радостно.
– Еще как, – кивнула я.
Находиться по эту сторону баррикад было непривычно и странно. Я могла бы придумать миллион способов следить за нами, от IMSI‐перехватчиков, которые можно разместить у всех выходов из метро на первых шести станциях со стороны Окленда, до видеоархивов с записями из поездов – хранить такие архивы надо подольше, чтобы потом пропустить через систему распознавания лиц. Годятся также отслеживаемые сети бесплатного вайфая, которые можно установить вокруг места демонстрации, блютус-считыватели, помогающие вычислить каждого, чей телефон избежал контакта с IMSI‐перехватчиком. Я бы купила, вытребовала или похитила данные со всех турникетов метро, запустила бы фейковые новости, информируя всех, что демонстрация отменена или перенесена в другое место.
Мне никогда не доводилось заниматься подготовкой и внедрением провокаторов и тайных агентов, но я снабжала их информацией и смогла бы без труда придумать, как с максимальным успехом сорвать демонстрацию, на которую мы направляемся, как посеять смятение, перерезать основные линии связи, послать людей не в ту сторону.
Никак не удавалось отделаться от странного чувства: мы обречены, мы идем прямым ходом в западню. Энджи заметила мое волнение и коснулась моей руки:
– Расслабься. Мы уже миллион раз бывали на таких мероприятиях.
Мне вспомнились ее вчерашние слова: мы не пытаемся победить систему превосходством в технологиях, мы хотим с помощью технологий открыть пространство для изменения системы. Техника не обязана быть идеальной, не обязана сохранять каждому анонимность или надежно защищать от шпионажа; достаточно, чтобы она помогла людям организовать политические изменения.
– Гм, конечно. – Мы были уже на оклендской стороне Залива, и при каждой остановке вагон наполнялся все больше и больше. Все ехали на демонстрацию. Стояла суббота, и толпа прибывала стремительно. – Как много народу.
– Это из-за машин, – сказала Энджи. Маркус кивнул. – С их стороны совершенно идиотский ход. Наверно, думали, что это подтолкнет людей искать защищенности, но ошиблись. В зоне Залива полно технарей, и, как только стало ясно, что машинная атака нарочно организована «ЗИЗ», чтобы заполучить контракт, ребятам было несложно понять это и поверить. Я следила за процессом в соцсетях; как и говорила Таниша, люди поднимали с дивана своих ленивых друзей и выводили их на улицы. «ЗИЗ», видать, совсем уж впал в отчаяние, если решился на такую глупость. Одно дело – терзать ботами-убийцами словстакийских бедолаг, американцы не склонны обращать внимание на то, что происходит на другом краю света. Но проворачивать то же самое здесь? В зоне Залива? Еще чего.
Я покачала головой.
– Уверена? Для такой штуки очень легко организовать дезинформацию, обвинять всех и каждого, и в конце концов никто уже не поймет, чьих это рук дело. – «КЗОФ» разработал для этого специальный инструмент – новейшую программу для управления персонажами, основанную на рандомизации IP‐адресов по широкой серии взломанных устройств, выступавших в качестве прокси, с двойственными возможностями типа «кентавр», позволявшими человеку вступать в действие и скакать верхом на ботах, когда те обнаруживали интересную беседу. Я видела, как ее разворачивали в Словстакии, и много часов играла в «бот или нет» с Кристиной и ее друзьями, уча их обнаруживать фейки и демонстрируя, как легко обвести людей вокруг пальца в соцсетях.
Энджи улыбнулась:
– Да, идея с дезинформацией уже устаревает. В прошлые годы она использовалась слишком часто, особенно в случае с Альянсом чернокожих и цветных. Дело в том, что в наших краях полным-полно бывших сотрудников «Гугла» и других технологических компаний, денег у них куры не клюют, а значит, им нет нужды торговать своим мнением. Когда они говорят, что провели анализ и считают это делом рук кого-то из своих, люди им верят. Установление авторства – дело сложное, но вполне реальное, и принцип «Ищи, кому выгодно» никто не отменял.
Маркус потер руки, словно повар, собравшийся разделать гуся:
– Помнится, когда дезинформационные кампании только что появились в сети, я подумал: «Черт возьми, мы создали чудовище». Мне казалось, что все эти теории заговора и информационные пузыри станут неодолимы, а в мире всегда происходит столько всяких ужасов, что люди готовы будут поверить во все что угодно. Но оказалось, что для большинства любые стимулы постепенно теряют свою привлекательность, хотя, конечно, на начальном этапе игнорировать их довольно трудно. Найдутся те, кто всегда будет уязвим, примерно так же, как всегда находятся желающие поиграть в «Фармвилль» или поехать в Вегас, чтобы кидать монетки в игровые автоматы. Но большинству вся эта дезинформация просто наскучила.
Энджи кивала, слушая его. Они всем своим видом демонстрировали полнейшее взаимопонимание, и, глядя на них, мне захотелось отползти куда-нибудь в уголок и свернуться клубочком. Такого слияния разумов я еще не испытывала ни с кем. В моем обычном окружении преобладали те, кто хотел подсидеть меня и занять мое место. Или, наоборот, люди, которых я техническими средствами пыталась упрятать за решетку. Так что я пробудила к жизни свою былую натуру и подпортила им праздник:
– Может быть, так оно и есть. Но должна сказать, что, как бы умудрены ни были жители зоны Залива, всегда найдется немало народу, способного лезть на стенку из-за хорошо сочиненной страшной истории. Но и это еще не главная цель дезинформации. Фейковые новости сочиняются не для того, чтобы никто не мог отличить, где правда, а где ложь. Цель – сделать так, чтобы всем стало все равно и чтобы, если вы попытаетесь позвать своих друзей на улицы, на демонстрацию ради какого-то важного дела, они ответили бы: «А это вообще так или нет?» У ваших врагов нет цели сделать так, чтобы с вами никто не соглашался, им просто надо, чтобы всем стало наплевать.
Маркус и Энджи задумались над этим так глубоко, что мне почему-то даже стало стыдно. Как будто я убеждаю их, что их дело не имеет смысла. Потому что, сказать по правде, я сама надеялась, что они меня убедят в обратном, примерно как раньше это получалось у Энджи.
– В таком случае хорошо, что они совершили такую невероятную, блистательную глупость, – сказала Энджи. – Люди, может, и не задумываются о камерах наблюдения на блокпостах или расовом профилировании, однако превратить улицы Окленда в поле боя, полное смертоносных беспилотных машин, – это совсем другое дело. Это невозможно оставить без внимания.
Вот оно, зерно надежды, которое я давно искала. Маркус и Энджи напомнили мне, что мое бывшее начальство – никакие не бессмертные суперзлодеи, а просто заурядные болваны не умнее меня. У них больше денег, больше ресурсов, но движет ими жалкая эгоистичная жажда мщения, погоня за популярностью и другие легко нажимаемые кнопки. Горящие злобой глаза Кэрри Джонстон больше не вселяли в меня ужас, наоборот, приятно было сознавать, что она всего лишь сломленный человек, чьи специфические изъяны характера дают возможность на удивление легко помыкать ею.
– Ты умница. – Я обернулась к Маркусу: – А тебе, приятель, необычайно повезло. – В обоих случаях я говорила совершенно искренне.
Маркус почему-то засмущался, а Энджи тихо приняла это как должное.
Мне много раз доводилось бывать на протестных демонстрациях, особенно если учитывать те, которые я видела в трансляциях с видеокамер или дронов, помогая координировать ответные действия. Демонстрации бывают разные, но чаще всего они похожи на нечто вроде обязательных упражнений, где участники всем своим видом говорят: «Мы знаем, что это ужасно, знаем, что не сможем этому помешать, знаем, что всех вас это совершенно не волнует, однако мы не дадим этому свершиться просто так, мы непременно должны что-то сделать, даже понимая, что это бесполезно».
Но время от времени вспыхивают протесты совсем иного характера: масштабные, неожиданные, они пробуждают народ от спячки. И во взглядах людей, стекающихся к заданному месту, читается: «Даже не верится, что нас так много! Я‐то думал, что приду один!». Этим людям казалось, что они идут на демонстрацию первого типа, обязательные упражнения, и вдруг они обнаруживали, что стали частичкой широкого движения. Оксана однажды описала мне это примерно так: ### ####### ##### # ###-### # ##### ######, ### ## #######, ### ### ## ##### # ## ##### ######, # #### ## ######### ########.
Вот и сейчас назревала демонстрация второго типа. Эскалатор из метро был переполнен, на каждой ступеньке стояло по несколько человек, очередь к турникетам заполняла весь верхний вестибюль. Люди осматривались, смеялись над плакатами друг друга, соприкасались телефонами, соединяя их для криптографического обмена сообщениями.
По лестнице мы поднимались в сплошной давке, и над плотной толпой витали не только телесные запахи, но и аромат пачули. Вниз проникал прохладный воздух с улицы, он смешивался с феромонами и наполнял меня безумным, иррациональным предвкушением. Мы едины, нас много, мы неуязвимы.
Нет, мы, конечно, очень даже уязвимы. Я могла бы с ходу назвать несколько способов, которыми нас можно было запросто сокрушить, однако свежий воздух, теплота тел, взволнованный гул – все это захватывало дух. Оглядевшись, я увидела на лицах знакомое выражение – оно было у тех, кто выходил на центральную площадь Блтца, и сейчас то же самое выражение расплывалось у меня на лице.
Это волнение было мне знакомо. Каждый раз в глубине души я знала, что наступит время, и мне придется вернуться к работе, а она заключается в том, чтобы уничтожить это волнующее событие. Я выработала привычку: если во мне вспыхивала надежда, что уж на этот-то раз что-нибудь изменится, я запихивала эту надежду на самую дальнюю полочку, запирала на три оборота и приказывала себе не хлюпать носом.
Вот и сейчас во мне ожила эта привычка. Я ее проигнорировала. От этого стало страшновато. Но здорово.
Ближе к верхушке лестницы подъем сильно замедлился, и, выйдя на поверхность, я огляделась. Толпа заполнила улицы настолько, и выбраться из нее было невозможно. Медленно, очень медленно народ стекался в сторону Оклендского информационного суперцентра – словно песчинки просачивались в крохотную скважину песочных часов.
– Елы-палы, – обронил Маркус. Все вокруг засмеялись.
Над головой кружились дроны. Полицейские, гражданские, репортерские, а некоторые – полицейские, притворявшиеся гражданскими или репортерскими. Я отличала полицейские по маленьким цифровым приемникам, подвешенным под брюхом; это была имитация сотовых вышек, фиксирующая данные всех окрестных телефонов. У других виднелись сопла для распыления перечного спрея. По крайней мере, я надеялась, что это всего лишь перечный спрей и дроны эти принадлежат полиции. Когда участвуешь в акциях гражданского неповиновения и над головой кружатся полицейские газовые дроны, это еще полбеды; гораздо хуже, если эти газовые дроны принадлежат неизвестно кому.
Некоторые из гражданских дронов играли роль гончих псов; они намеренно толпились вокруг полицейских дронов, преграждали им дорогу, вынуждая включить систему ухода от столкновений и дергаться взад-вперед, расходуя батарею. Эта тактика была для меня в новинку. Наверно, ее придумали в зоне Залива ребятишки, у которых слишком много свободного времени. Они обучали свои машины идентифицировать и преследовать полицейские дроны. У всех над головами беспилотники вели свою воздушную войну: пару раз они столкнулись, иногда им удавалось разминуться на волосок. Но пока что с неба ничего не падало. И то хорошо.
– Кошмары становятся явью, – протянул Маркус.
– Дорогой, не будь бякой, – бодро заявила Энджи и потащила меня через толпу.
Кто-то уже произносил речь. Мы были все еще в половине квартала от Информационного суперцентра и наглухо завязли в толпе, такой плотной, что вдохнуть можно было, только когда кто-нибудь выдохнет. Но люди опять проделали это волшебство со своими телефонами – синхронизировали их, превратив каждый аппарат в динамик, совпадающий по фазе с остальными. Наверно, все дело было в микрофонах – они прислушивались к соседям, вычисляли расстояние до них и подстраивались, не допуская возникновения помех и эха.
– У нас в городе был закон о том, что власти не имеют права купить следящее оборудование, не сообщив нам. Не обязательно даже спрашивать нас – достаточно просто сообщить. Рассказать, что за технику они покупают, как будут ее использовать и как расплачиваться. Этот закон больше не работает. Компании, занимающиеся слежкой, не хотят сохранить даже столь малый клочок прозрачности. Они подкупают городских советников, и те заявляют нам, что держат все под контролем. Разве тут есть хоть что-то похожее на подконтрольность? Мы должны отобрать наш город. У застройщиков, выгоняющих нас из собственных домов. У политиков, которые хотят «поднять стоимость недвижимости», даже если ради этого придется повысить арендную плату. У копов, которым дозволено безнаказанно бить и убивать. У шпионов, помогающих им снова и снова нейтрализовать каждого, кто осмелится возвысить голос в свою защиту. Они начали действовать так еще во времена «Черных пантер» и не прекратили до сих пор. Они говорят: «Поверьте нам, и все будет хорошо». На самом деле ничего хорошего нет. Апокалиптическое зло, на которое они исподтишка расходуют наши деньги, – это очень плохо. Когда за тобой постоянно шпионят – это очень плохо. Когда вторгаются в нашу частную жизнь, анализируют выражение лица, сопоставляют наши действия в интернете с покупательскими привычками и маршрутами наших поездок в метро – это очень плохо. Никто никогда не проголосует за это зло, поэтому они держат его в тайне. Это вовсе не секрет – они просто боятся, что люди узнают правду и помешают им.
Толпа, накаленная до предела, окруженная дронами и кордоном копов, разразилась хохотом. Строчка была, конечно, хороша, а в накаленной обстановке прозвучала еще лучше и дала выход скопившемуся пару.
Мы подобрались ближе к сцене. Накаленная атмосфера гудела и вибрировала, как гитарная струна, пронизывая тело от живота до пяток.
В сотнях телефонных динамиков оратор вздохнул. И еще раз. Это была Таниша.
Потом мы ее увидели. Она стояла на тумбе ограждения, и со всех сторон ее поддерживали женщины из ЧОЖ. Издалека она казалась лишь крапинкой, но даже на таком расстоянии было видно, какая царственная у нее поза, вопреки (а может, наоборот, благодаря) опасной шаткости ее импровизированной трибуны.
– Наш город продал нас. Но все равно этот город – наш. Окленд принадлежит нам, а не копам, не наемникам из частных компаний, не спекулянтам недвижимости. Города существуют лишь потому, что в них живут люди. Мы – жители Окленда, и мы не отдадим наш город. Никому и никогда.
Она была великолепна. Притягивала взгляды, словно далекий, сияющий ангел возмездия. Моя подруга, моя глупая, забавная, странноватая подруга. Я делилась с ней косметикой, брала поносить ее футболки, болтала о мальчиках и о родителях. Уезжая, я думала, что спешу навстречу лучшему будущему в лучшем мире. Таниша всегда была моей подружкой из родного города, уютной и домашней, лишенной амбиций.
Как же я жестоко ошибалась.
Приятно было выпустить надежду на волю с отведенной для нее полочки. Это помогло мне разглядеть в моих друзьях такие вещи, которые я намеренно держала спрятанными.
И в то же время выпустить надежду на волю с отведенной для нее полочки было очень больно. Мне предстояло встретиться лицом к лицу со всем злом, которое я сотворила благодаря своему самообману. Или даже не сотворила сама, а спокойно смотрела, как его творят другие.
К Танише кто-то направился. С моего расстояния он был почти неразличим, ясно лишь – рослый и быстрый. Одет он был в непримечательный спортивный костюм, словно только что из спортзала или с прогулки с собакой, лицо скрыто под кепкой «Окленд Атлетикс». Я заметила его, когда ему оставалась всего лишь пара шагов. Он силой проталкивался сквозь толпу, оставляя за собой пустое пространство, словно рассекая ее напором. Вытянул руку вверх, и я разглядела конец телескопической дубинки. Мне уже доводилось видеть, какие страшные вещи творит это оружие в умелых руках, как оно крушит колени, локти, переносицы, зубы, мягкие впадинки на висках.
Я заорала, предупреждая Танишу, стала проталкиваться, но толпа не шелохнулась. Сдвинуться никто не мог. Маркус и Энджи окликали меня, со всех сторон летели ругательства, но я толкалась, толкалась, понимая, что это тщетно. Тем временем тот человек все ближе подходил к Танише сзади. Ее голос звенел из динамиков всех телефонов:
– …они увидят, как много вас собралось на этой площади, и будут нас слушать: ничего другого им просто не останется. Они думали, нам надоест протестовать, мы упадем духом. Но нет, они ошибались. Когда нас хотят растоптать, мы не поддаемся, мы…
Он схватил ее так стремительно, что она и глазом не успела моргнуть, как уже лежала у него на плече. Да что он творит? Это же бессмысленно. Как он думает утащить Танишу на плече сквозь плотную толпу, среди бела дня, под присмотром летающих видеокамер?
За ним бросились две женщины, поддерживавшие Танишу на тумбе. Взмах телескопической дубинки, раз, другой – и они рухнули как подкошенные. Он ускорил шаг, пинками разгоняя всех, кто вставал на пути, и сквозь толпу навстречу ему двинулась еще одна волна – плотный клин полицейских в полном боевом облачении. Они шли, выставив щиты, взмахивая дубинками. Если бы они пошли так до того, как схватили Танишу, то встретили бы упорное сопротивление. А сейчас внимание толпы распадалось надвое, не давая сомкнуть ряды. Даже издалека мне было видно, как разгоралась паника. Люди наталкивались друг на друга, падали. Их били по головам. Некоторые из демонстрантов надели каски и стали проталкиваться обратно, преграждая путь копам, но сразу же падали под ударами дубинок, и их обмякшие окровавленные тела исчезали под безжалостным полицейским клином.
Маркус встал рядом со мной, Энджи тоже, и мы, сложившись в собственный клин, двинулись сквозь толпу. Энджи встала на острие клина. У нее хорошо получалось: похлопывала людей по плечам, улыбалась, благодарила, но действовала настойчиво и шла вперед упрямо, как буксирный катер. Мы двигались навстречу полицейским, туда, где шло побоище, где была Таниша, и ни один из нас не произнес ни слова. Я уже видела это в Словстакии – люди не убегали, а бросались вперед. Это выглядело как самоубийство. Теперь же, когда надежда вырвалась со своей полочки, казалось, что по-другому и быть не может.
Так думали не только мы. Люди надевали маски, прикрывали лицо платками и водружали сверху велосипедные шлемы, срывали протестные плакаты с палок, которые внезапно оказались гораздо крепче обычно используемых садовых жердей. Казалось бы, мы должны дрожать от страха, но нет – чувство было изумительное. Тоскливая безнадежность, охватившая меня, когда Танишу арестовали, уступила место ярости мщения. Я вдруг поняла, что ору во все горло. И вокруг тоже кричали. И еще я вдруг поняла, что не хочу останавливаться. Надежда – штука мощная.
Теперь к дронам добавились вертолеты. Хаотическая толкотня, брызги на лице, под ногами становилось скользко от воды. Нас поливают из шланга. Ну и пусть. Сцепив руки с Маркусом и Энджи, я с разгона врезалась в тех, кто бежал от водометов, и мы свернули, уходя вбок от струй. Но сзади напирали, и многие из убегавших, встретившись с нашей линией, развернулись и пошли вместе с нами. Если кто-то падал, ему сразу же помогали встать.
Внезапно мы очутились на переднем краю, лицом к лицу с водометами, и это были не просто упрочненные шланги; струи воды вырывались из бойниц в высокой, футов двадцать, движущейся стене, за которой ехало что-то вроде экскаватора. Стена походила на высокий прямой щит снегоочистителя, установленный на мощную торчащую арматуру и выкрашенный в синий полицейский цвет со звездой и эмблемой оклендской полиции. Над верхним краем щита в застекленной кабине, словно фермер на тракторе, восседал мрачный коп. А под нижним краем мелькали ноги в тяжелых ботинках – за щитом шагали полицейские. Шланги весело играли над толпой, выбирали себе жертв по краям, валили их с ног, прямо на тех, кто шел следом. Оператор водометов явно развлекался, позволяя упавшим почти встать, а потом снова опрокидывая. Одного парня струя ударила сзади, когда он полз на четвереньках, пытаясь подняться; через минуту он все-таки встал, но по лицу струилась кровь – видимо, он лишился передних зубов или сломал нос. Буффонада для диктаторов.
Мы шли в середине передней линии, все еще уклоняясь вбок, чтобы обойти медленно едущую осадную машину, и нас то и дело окатывало брызгами – водометчик размахивал шлангом из стороны в сторону. Но мы крепко сцепили руки и при поддержке тех, кто шел сзади, сумели устоять на ногах. И шагали вперед.
Не знаю, чего я ожидала. Что мы дойдем до наползающей крепости и полезем вверх по отвесной стене? Что мы обогнем ее с краев и возьмем копов голыми руками? Или с жалкими дубинками, на которые ребята из Черного блока вешали свои плакаты?
Оглядываясь назад, скажу: ни на что я не надеялась. Ни о чем не думала. Просто действовала. Они схватили мою подругу, но я вместе с друзьями шла туда, где видела ее в последний раз. Нас объединяла общая цель, и это передавалось через стиснутые руки, через упрямый шаг. Никогда не испытывала подобного единения. Раньше, сидя перед экранами, я считала, будто понимаю, какие чувства испытывают люди в такие минуты. Ни черта я не понимала.
Мы шли. Разбитое колено взывало о пощаде, но я его не слушала.
Ползущая стена надвигалась. Мы шли под углом к ней, все еще стараясь обогнуть, поскальзывались под струями воды. Кое на ком были защитные очки, надетые, наверно, на случай газа, но против воды они тоже неплохо помогали. В небе жужжали дроны. Один из них попал под струю воды, закувыркался, упал и разбился вдребезги.
Демонстранты распевали речовки, хорошо известные им, но неведомые мне: «Если не добьемся, будем бастовать!», «Чьи улицы? Наши улицы!». Третий слоган я много раз слышала на разных языках: «Когда мы едины, мы непобедимы!».
Но все, из чьих уст я слышала этот слоган, были побеждены. У них была надежда. И они все равно пели это. Вот и я запела. Надежда развевалась, как знамя.
Там, на переднем краю, я совсем не задумывалась, много ли народу еще осталось в деле, но, оглянувшись, была потрясена. На пути сюда мы много раз сталкивались с людьми, убегающими отсюда, и мне казалось, что нас, идущих вперед, всего несколько – жалкие, чокнутые, обреченные одиночки. Меня это, конечно, не смогло бы остановить, но я не сомневалась, что нас совсем мало.
И вдруг я обнаружила, что мы стоим на гребне бескрайней людской волны. Те, кто бросился бежать, повернули обратно. Шли у нас за спиной, таким плотным строем, что я не смогла бы остановиться и уйти, даже если бы захотела. А я и не хотела. И не собиралась.
Может, мы все-таки непобедимы.
Мы подошли к стене так близко, что могли бы пересчитать заклепки на ее стальной броне, и вдруг она, заскрежетав, остановилась. Водомет качнулся взад-вперед, имитируя стрельбу, на нас незрячим глазом уставились черные дыры его шлангов. Один пролетел мимо меня, я отпрянула, и многие вокруг тоже. Шланги выплеснули немного воды, и я поняла, что они пусты. Ползучая стена завершила свой торжественный дебютный выход, канониры растратили все свои боеприпасы.
Мы ускорили шаг.
Из-за щита вышли копы. Они явно намеревались нас напугать: шлемы с забралами, тяжелые ботинки, щиты, на поясах баллоны с перцовым спреем. Но нас было слишком много – не запугать. Если они начнут размахивать дубинками, мы их сразу опрокинем. Полицейский фургон стал разворачиваться, копы торопливо полезли внутрь, спеша покинуть поле боя. Вдалеке ревели сирены, над головой стрекотал вертолет, напоминая, что сюда наверняка спешит подкрепление, но в ответ на это мне лишь захотелось побежать еще быстрее, пока они не подоспели.
Вдруг в голове на одной из полочек загремела мысль: Танишу похитили не просто так. Это было сделано на виду у всего народа, а такие вещи случайными не бывают. Они понимали, что это сойдет им с рук, потому что за углом, подальше от наших глаз, стоит громадный убийственный бульдозер.
Нынче утром Информационный суперцентр и его подрядчики оказались на волосок от глобальной катастрофы, и все из-за «ЗИЗ», из-за их дурацкой криворукой выходки с машинами. «КЗОФ» умнее, чем «ЗИЗ», гораздо умнее. И расчетливее.
И сейчас мы имеем дело с хорошо рассчитанной провокацией. Если – точнее, когда – мы бросимся на копов, положение дел резко изменится. У властей появится предлог организовать слежку. Копы, наверное, сами не понимали этого, демонстранты уж точно не понимали, но все мы общими усилиями вот-вот вручим «КЗОФ» контракт на десятки миллионов долларов и создадим прецедент, на основе которого они смогут продавать свои услуги всем остальным городам Америки. Да что там, всего мира.
Я резко затормозила, и толпа по инерции подтолкнула меня в спину. Надо их остановить.
– Садимся на землю! – крикнула я Энджи. – Надо сесть! Всем!
Энджи смотрела на меня непонимающими глазами.
– Надо срочно это прекратить. Сесть и спокойно сидеть. Нас пытаются спровоцировать на беспорядки.
Энджи покачала головой, посмотрела на меня, еще раз покачала головой.
– Надо прекратить!
Она переводила взгляд с Маркуса на меня. Мгновение назад ее глаза горели величием цели, она походила на ангела отмщения. А сейчас растерялась и немного испугалась. Споткнулась, мы ее удержали.
– Это западня! – закричала я.
Мы замедлили шаг. Сзади напирали. Я тоже споткнулась и чуть не упала.
Энджи крикнула:
– На счет три! – Кажется, она мне поверила. – Раз! Два!
Мы сели.
В первые секунды меня, конечно, раз шесть пнули в спину и в голову. Шедшие сзади спотыкались и падали. Несколько человек растянулись на земле впереди нас, и это замедлило общий напор: люди останавливались помочь им, брали за руки, их тянули и усаживали наземь, крича:
– Сесть! Всем сесть! Это западня!
Если бы мы шли не в первом ряду, наш маневр ни за что не сработал бы. Но мы вызвали огромную кучу-малу, и с каждым мгновением она вырастала все больше. Те, кто не сумел остановиться вовремя, все еще толкали нас сзади, пинали, но скорость постепенно замедлялась. На земле уже сидело довольно много народу, и те, кто ушел вперед, оглядывались посмотреть, в чем дело. Те немногие, кто еще продолжал идти, быстро осознали, что остались в одиночестве, и остановились тоже.
Над толпой демонстрантов разлетелся новый клич:
– Сесть! Всем сесть! Это западня!
Я никогда не была сильна в кричалках, но вдруг обнаружила, что ору во все горло, попадая в ритм.
Со всех сторон, сколько хватало глаз, демонстранты садились на землю.