Громилы из «КЗОФ», приехавшие за мной, чтобы отвезти на совещание, выглядели для своей профессии очень респектабельно. В «ЗИЗ» обожали парней с накачанными плечами, увешанных тактическим снаряжением и обсуждающих сравнительные достоинства крав-мага и бразильского джиу-джитсу. В «КЗОФ» предпочитали наемников более пристойного облика, обычно тощих, как жерди, южноафриканцев в слегка эластичных джинсах и ладных куртках с незаметными шлицами, позволявших выполнять полный комплекс гимнастических упражнений. Когда они шли, по полу скрипели нескользящие маслостойкие подошвы кожаных ботинок.

Они были вежливы до приторности, назвали меня «мисс Максимоу» и вручили полный саквояж одежды, потом сели спереди и подняли перегородку, чтобы я могла втиснуться в белую блузку и элегантный костюм в духе Шанель. Основной тканью была консервативная шерсть в легкую коричневую клетку, а подкладку из хорошего шелка украшал цифровой камуфляж – ненавязчивое напоминание о том, что носитель этого костюма занят серьезной работой в сфере безопасности.

Переодевшись, я запихнула джинсы с худи в саквояж, переложила деньги и карты в дипломат из мягкой кожи, прилагавшийся к костюму, ввинтила ноги в карминные туфли на плоском ходу с матовым блеском. Они пришлись как раз впору, и я вспомнила, что однажды, отправляя меня в Гонконг в разгар дождливого сезона, в «КЗОФ» выдали мне высокие резиновые боты – приятная заботливость, ради которой им пришлось записать мой размер.

Быстро причесалась, чуть-чуть косметики из нераспакованного набора, неуклюжая попытка совладать с непарфюмированным дезодорантом, который я заметила лишь после того, как натянула блузку, и вот я уже стала другим человеком, неузнаваемым даже для самой себя, типичной представительницей огромной плеяды безликих женщин, с которыми мне не раз доводилось иметь дело.

Я опустила перегородку. Громилы на передних сиденьях окинули меня коротким взглядом в зеркало заднего вида, потом снова принялись молча сканировать окрестности на предмет угроз. Без слов короткими взмахами приказывали пешеходам отойти с обочины, сигналили другим машинам, требуя сменить полосу. Почти всегда одновременно показывали в одну и ту же сторону, словно понимали друг друга на телепатическом уровне.

– В Сивик-центр? – Там находились все муниципальные здания. – Или в Догпатч? – Где располагалось главное управление сан-францисской полиции.

Они покачали головами:

– В офис «КЗОФ». Файнэншл-дистрикт.

Когда я в последний раз была в сан-францисском представительстве «КЗОФ», оно располагалось в Аутер-Ричмонде и состояло из чахлого крошечного бюро с двумя издерганными сотрудниками, привезенными из дубайского офиса. Кажется, с тех пор контора неплохо поднялась.

Поездка закончилась в подземном гараже под черной стеклянной офисной башней, мимо которой я проходила тысячу раз, не замечая. Нас встретил еще один громила – тот же южноафриканский акцент, костюм от того же портного. Он держал для нас лифт, и мы поднялись все вчетвером. Вот был бы ужас, если бы этим грудам мускулов было поручено стеречь меня, а не оберегать.

Меня провели в конференц-зал. Я ожидала увидеть там «железную мамашу» из вчерашнего затемненного автобуса – мысленно я окрестила ее «начальницей резидентуры». Но нет, меня встретила Ильза. Она небрежно набирала что-то на ноутбуке, рядом стояла аккуратная чашка кофе.

На вид она была так свежа, словно ее только что распаковали из защитной пленки. Должно быть, прилетела из Европы самым ранним рейсом.

– Доброе утро, Маша.

Я кивнула и села рядом с ней. Охранники закрыли дверь.

– Какие будут указания? – Отныне и до конца моих дней мы с этой женщиной спаяны крепко-накрепко. Она станет моей лучшей подружкой, возможно единственной, но мне не хотелось сближаться с ней. Как-никак при нашей прошлой встрече она меня вышвырнула пинком под зад.

Ильза мгновенно оценила мой облик.

– Костюмчик хороший. – Она повернула ко мне экран ноутбука и принялась вводить в курс дела. Мне поручалось в самых сложных и устрашающих технических подробностях объяснять, на какой гадости мы подловили «ЗИЗ», как следует проводить криминалистические экспертизы, а затем с минимумом эмоций отвечать на вопросы. Мы «КЗОФ», наш подход сугубо деловой, мы выполняем свою работу и не изображаем ковбоев.

Она объяснила, я поняла. Надо задать побольше вопросов, чтобы показать, что я слушала внимательно.

Когда беседа закончилась, она опустила крышку ноутбука, сняла очки и пронзила меня пристальным взглядом. Я уверенно встретила его.

– Ты не пострадала?

– Колено ушибла. Легко отделалась.

Ильза покачала головой:

– Выходка была глупейшая даже по стандартам «ЗИЗ». Они понесут суровое наказание. Благодаря тебе.

– Глупейшая? Скорее уж губительная. Военное преступление.

Она вздохнула:

– Скажу по собственному опыту, мало какие проступки можно отнести к военным преступлениям. Но насчет губительности ты права. Число жертв было невелико.

– Меньше, чем в Словстакии?

– Да. – Еще один пристальный взгляд. Она никогда не пыталась скрыть свой возраст, даже щеголяла им на мужской манер, подобно старым борисам в Словстакии. «Я очень стара, а значит, мне долго удавалось уходить от угроз. Спроси себя: какими поступками я сумела этого достичь?»

– А когда то же самое сделал Литвинчук, это тоже была глупая выходка?

– Чрезвычайно глупая. Именно поэтому мы и разорвали наши договоренности с властями Словстакии. У «КЗОФ» есть стандарты.

– Вы разорвали договор? – Понятия не имею, какая сумма в нем стояла, но явно очень большая. Достаточная, чтобы покрыть бешеные выплаты мне и еще шестерым сотрудникам в стране, плюс накладные расходы на оплату вспомогательного персонала.

– У нас есть стандарты.

– Вы продали им эксплойт, но ушли, потому что они пустили его в дело?

– Этот эксплойт мы им не продавали. Они купили его у менее надежного поставщика.

До меня не сразу дошло.

– А вы уверены, что это вы с ними порвали, а не наоборот? Похоже, они нашли другого контрагента – того, кто готов продать им именно то, чего они хотели.

– Думаешь, они знали, что «КЗОФ» запретит им убивать, поэтому нашли кого-то еще?

– Да, у вас и правда «очень высокие этические стандарты». – Я не вложила в голос ни малейшей иронии. Она сделала вид, что воспринимает мои слова всерьез.

– Так и есть. В этом наша сильная сторона. Потому-то мы сегодня и отвоюем большой жирный кусок. Ты наверняка думаешь, что секрет нашего успеха кроется в мощности разрабатываемых нами инструментов, что мы ведем дела с клиентами, которым безразлична этическая сторона дела, но ошибаешься. Хорошие клиенты понимают, что рано или поздно им предстоит держать ответ перед всем миром и объяснять, что и почему они у нас купили. Наши клиенты думают наперед. Они знают, что однажды им придется объяснять свои решения, если власть сменится.

Великолепная речь, особенно из уст бывшего полковника «Штази», которая сколотила миллионное состояние, сумев конвертировать свой опыт в успешную карьеру. Она виртуозно умела следить за политиками, всегда находящимися на виду, по поручению самой гнусной шпионской бюрократии, а потом стала предоставлять властям услуги по организации тайной слежки.

Умная женщина не стала бы развивать эту тему. Я пыталась строить из себя умную, но, честно говоря, получалось плохо.

– А Литвинчук?

– Что с ним не так?

– По-моему, можно было с самого начала догадаться, что он не из тех, кого сильно заботит, что с ним случится, когда его призовут к ответу за покупку следящего оборудования у иностранной компании. Наверняка он планировал швырять за решетку любого журналиста, кто заикнется об этом, если, конечно, к тому времени не осядет где-нибудь в Венесуэле с громадным чемоданом денег.

– Маша, ты судишь слишком поверхностно… Мы контролируем использование наших инструментов куда жестче, чем ты думаешь. Не пытайся играть со мной в кошки-мышки, жизнь слишком коротка для игр.

Уж кто бы говорил.

* * *

Ильза оставила меня в конференц-зале одну, не считая официантов, проворно сновавших с вазами идеально отполированных фруктов и запотевших кувшинов с водой. Затем пришел видеомонтажер, быстро пролистал презентацию, в которой смешались как знакомые мне вещи (например, экран для перехвата и анализа, который создавался с моей помощью), так и никогда прежде не виденные (графики, демонстрирующие фантастический рост числа арестов и уровня безопасности в сочетании с резким снижением полицейских расходов).

После этого я долго сидела и крутила большими пальцами. Отпила холодной воды из стакана с толстым дном. Съела идеальное яблоко и положила огрызок в пустую пепельницу. От непривычной одежды чесалось тело.

Наконец я встала. Если кто-нибудь спросит, скажу, что ищу туалет.

Дошла почти до стойки секретарши, и только там мне встретился другой человек. У стены, прислонившись, но не сутулясь, стоял южноафриканец, один из тех, с кем я ехала в машине. При виде меня отделился от стены и плавным шагом подошел, преградив дорогу.

– Чем могу быть полезен? – От его дыхания пахло табаком.

– Ищу туалет.

– Пожалуйста, подождите в конференц-зале, к вам кто-нибудь придет.

– Серьезно?

Он лишь смотрел на меня немигающими льдисто-голубыми глазами.

– Издеваетесь, что ли? – Однако я вернулась в конференц-зал. Когда тебя не отпускают по нужде, это очень страшно и унизительно. Я не села. Стоя я чувствовала, что у меня больше возможностей повлиять на ситуацию.

Через пару минут пришел другой южноафриканец и проводил меня в дамскую комнату, возле которой уже стоял его приятель. Охранник дамской комнаты поднял руку, и тот, кто караулил меня, легонько взял меня за локоть, однако напрягся, давая понять, что, если я вздумаю бежать, прикосновение быстро превратится в железные тиски. Внутри зашумела вода, загудела сушилка, и вышла сотрудница – азиатка средних лет в светлой блузке и строгой юбке. Увидев охранников, она испуганно отпрянула и поспешила в другую сторону. Видимо, «КЗОФ» не самые приятные соседи по офисной недвижимости.

Оставшись в туалете одна, я села на унитаз. Безрезультатно. Видимо, мой мочевой пузырь перепугался сильнее, чем я сама. Убеждала себя не смотреть на телефон, но рефлекторное желание проверить его в относительном уединении туалетной кабинки оказалось сильнее. Все что угодно, лишь бы отвлечь мысли от неизбежной точки невозврата.

С удивлением обнаружила, что назначенное совещание должно было начаться двадцать минут назад. Вот, наверно, почему все так взвинчены – власти Сан-Франциско запаздывают.

Верхняя полоска телефона была переполнена уведомлениями о сообщениях. Не хочу никого слышать.

Но все равно открыла их.

Энджи спрашивала, не случилось ли со мной чего. Таниша сказала ей, что боится за меня, но не уточнила почему.

Маркус…

Ох, Маркус.

> Не злись на Танишу. Я выудил у нее подробный рассказ, потому что, хочешь – верь, хочешь – нет, я твой друг и волнуюсь за тебя. Понимаю, тебе кажется, ты знаешь, что делаешь, однако поверь, мы все, все до единого, уверены, что ты до такого не опустишься. И никто из нас не опустился бы.

> Мы придем на это твое совещание и приведем друзей.

И сразу после него – сообщение от Таниши:

> Ни о чем не жалею. Я люблю тебя, но не хочу помогать тебе бороться против меня. До скорой встречи.

Черт возьми.

* * *

Южноафриканцы заметно встревожились. Когда я выходила из туалета, один из них бесшумно перехватил меня за руку. Я застыла как вкопанная.

– Отпусти. Сейчас же. – Я заглянула ему в глаза. Водянистые голубые льдинки, одно веко подергивается. Хватка у него сильная. Без сомнений, он может меня уронить, может заставить идти или сделать больно тысячью разных способов. Но если это произойдет, не будет смысла притворяться, будто я вернусь в «КЗОФ» в качестве подрядчика. В лучшем случае пополню ряды тех, кому они платят за молчание или запугивают.

– Пойдемте с нами.

– Не сделаю ни единого шага, пока не уберешь руки. Хочешь – тащи меня силой. Отпусти. Сейчас же. Ни слова больше. Я не разрешала тебе прикасаться. Ни сейчас. Ни когда-либо.

Я впилась в него взглядом. Его пальцы слегка сжались, потом хватка ослабла. Я не ухмыльнулась ему, хотя так и подмывало. Вместо этого сказала:

– Ну пойдем. – Пусть знают, что со своим быкованием только зря теряют время.

Любитель распускать руки встал спереди, другой занят место сзади, и мы плотным строем двинулись обратно в офис «КЗОФ». Дверь была заперта, и рукастый отпер ее электронным ключом. Секретарши на посту не было. Охранник, шедший сзади, тщательно запер дверь. Меня повели в конференц-зал.

Ильза сидела на месте, в одной руке держала запотевший стакан воды, другой что-то набирала в телефоне.

– Садись. – Она не подняла глаз.

Я села.

– Идите. – Видимо, это адресовалось южноафриканцам, ибо они исчезли без единого звука.

Торопливо печатает. Костяшки на пальцах опухшие. Меня всегда восхищали ее тонкие изящные пальцы, руки как у молодой девушки. А теперь они постарели. Она стала старая. Динозавр, реликт давно ушедшей эпохи славных шпионов и контрразведчиков, когда они подсыпали друг другу яд или стреляли из пистолетов, спрятанных в сигаретных пачках. Живое ископаемое, выброшенное волнами на берег. Пытается как можно скорее отрастить ноги и научиться дышать воздухом.

Какие старые у нее руки. Как сильно она во мне нуждается.

– Внизу собралась демонстрация. Три или четыре тысячи человек. Несут плакаты на английском и словстакийском. Выкрикивают лозунги. И твое имя тоже звучит.

– Да, не очень хорошо получилось. – Я потянулась за водой.

– Маша, сейчас не время для шуток.

Я медленно пила. Это дало мне паузу проверить, надежно ли запечатаны все мои полочки. Все хорошо.

– Кажется, сейчас вообще ни для чего не время. Чего вы хотите? Я не просила их приходить.

– Кто-то рассказал им о совещании. Это ясно по их лозунгам. Это была ты?

– Я рассказала подруге. Спросила ее совета, стоит ли приходить сегодня.

– И они посоветовала тебе прийти?

– Нет, сказала – не надо.

Она впилась в меня пылающим взглядом, способным расплавить титан:

– Думаешь, это она виновата в сложившейся ситуации?

Я отставила стакан:

– На мой взгляд, вполне вероятно. Но все равно я ей не приказывала созывать демонстрацию. Слушайте, если вам кажется, что власти Сан-Франциско не захотят заключать с вами договор, против которого идут протестные демонстрации, то, может быть, вам стоит немедленно отказаться от этой затеи. Протесты будут все равно. Помните, как власти Окленда протащили тот изумительный закон, требующий ограничений на установку в городе следящего оборудования? Через пару лет они решили отменить этот закон, и последовали колоссальные протесты. Но закон все-таки отменили, и «ЗИЗ» на этом неплохо нагрел руки.

Она отложила телефон:

– Но их время прошло. Мы планировали использовать случай с беспилотными машинами, чтобы в узком кругу показать, что «ЗИЗ» непригоден для этой работы и контракт с ними следует разорвать. Тогда на сцену вышли бы мы. Но твоя подруга организовала демонстрацию с целью обвинить «ЗИЗ» в трагедии, и в перспективе это закроет путь для каждого, кто поставляет те же услуги, что и мы, властям любых субъектов целого региона.

Я пожала плечами:

– Власти собираются купить услуги по массовой слежке. Они в этом нуждаются. Этого требуют копы. Сами они не могут это организовать, потому что любой, у кого хватает мозгов для таких вещей, зарабатывает у вас, у «ЗИЗ», у «Палантира» и других игроков отрасли столько, что ему и в голову не придет соглашаться на предлагаемое правительством жалованье. В конце концов им придется обращаться за услугами к подрядчикам вроде «КЗОФ». Вы планируете поставлять противодиссидентские инструменты местным властям? Если при этом будете шарахаться при любых протестах оппозиции, то вы избрали неверную линию. – Зачем я это говорю, если хочу получить работу в «КЗОФ»? Если хочу, чтобы они защитили меня от коротко стриженной дамы и ее армии безработных мстителей, чьи акции с моей помощью резко упадут в цене.

И я задумалась, хочу ли вообще работать в «КЗОФ».

И поняла: не хочу.

Ледяной взгляд Ильзы наполнился жидким азотом. Не стану врать, меня это напугало. Она вообще умеет устрашать, и не только потому, что не знает жалости и имеет большие связи. Дело в том, что, когда ты играешь на ее стороне, она печется о тебе и направляет всю свою безжалостную силу на тех, кто желает тебе зла. Мне было страшно при мысли о том, что она способна со мной сделать, но еще страшнее терять все, что я имела рядом с ней. Я поняла – мной владеет неосознанная, убранная на полочку грусть, охватившая в меня в тот день, когда она выгнала меня из «КЗОФ». А когда она позвала меня обратно, во мне вспыхнула тайная радостная надежда. Играть против Ильзы страшно, но быть на ее стороне очень хорошо.

Я представила себе маму, стоящую на платформе метро, с упаковкой бритвенных лезвий в сумке. Сколько силы дала ей моя крошечная ладошка. Она решила рассказать мне об этом только сейчас, когда я надолго исчезла ее жизни и наконец вернулась.

Дело вот в чем. Я всегда знала, что привычка раскладывать все по полочкам до добра не доведет. Просто это наименьший из ужасов, таившихся во мне.

С точки зрения технологии долг – это когда ты впариваешь заказчику еле действующее, на ранних стадиях разработки, решение важной проблемы и говоришь себе, что позже вернешься к этой пакости и поставишь на ее место что-нибудь более пристойное. Но не возвращаешься. И будешь всегда ходить вокруг, сознавая, что возвел пятидесятиэтажный небоскреб, полный народу, на фундаменте из первого подвернувшегося хлама. Технологический долг сжирает тебя заживо, не дает спать по ночам. Чем дольше ты носишь его в себе, тем больше процентов придется выплачивать, потому что ты снова и снова пишешь коды, основанные на ущербной топологии твоего шаткого модуля, и все это рухнет, как только ты решишь первоначальную проблему. Самый распространенный способ разобраться с технологическим долгом – просто забить на него; то есть вся штука рухнет (желательно после того, как создавший ее программист покинет компанию), и разбираться с последствиями придется кому-то другому.

У меня имелась своя форма долга, завязанная на стратегию преодоления трудностей. Мама показала мне, к чему может привести игнорирование подобных долгов. Возьмет ли Ильза меня за руку, когда настанет критический миг? Возьмет ли кто-нибудь вообще?

У привычки раскладывать все по полочкам есть свое преимущество: ты умеешь реалистично оценивать ситуацию. Не обманываешь себя, а прекрасно знаешь, насколько ужасно обстоят дела, и можешь решать, надо ли складывать их на полочку, куда ты никогда больше не заглянешь.

Я прекрасно понимала, сколько долгов успела уже накопить. Все дружеские связи рассыпались, ушли все люди, в чьи проблемы я была вовлечена, все сожаления, которые я сама себе создала и запихнула подальше, чтобы не размышлять о них снова и снова бессонными ночами.

– Знаете что? – сказала я. – Кажется, я все-таки приняла неправильное решение. Удачи вам на совещании, Герте, когда бы вы его ни назначили.

В глазах Ильзы вспыхнула паника. Смотреть на это было все равно что видеть рождение звезды. Она прекрасно знала, что я из тех, кто смягчает угрызения совести, заводя дружбу с людьми, которые должны считаться моей охотничьей добычей. Но она не думала, что я из тех, кто может просто прекратить заниматься делом, которое вызывает угрызения совести. Особенно если мне была обещана щедрая оплата.

Паника вспыхнула и погасла.

– Маша…

Но я уже вскочила на ноги:

– Одежду верну позже, просто напишите мне и оставьте адрес, куда ее завезти.

– Маша! – Уже громче и злее. – Не сходи с ума…

Я пожала плечами:

– Когда весь мир сходит с ума, кто я такая, чтобы противостоять тенденции?

Прямо за дверью ждал охранник, недавно хватавший меня за руку. Он потянулся ко мне, и я остановилась.

– Только попробуй тронуть меня. – Я повысила голос, чтобы Ильза услышала. – Только попробуй.

Секундная пауза. У меня за спиной Ильза тяжело вздохнула:

– Пусть идет.

* * *

Если три тысячи человек соберутся, например, в Сивик-сентре или около большого отделения полиции, получится внушительная толпа. Но когда они сойдутся перед офисной башней в Файнэншл-дистрикте, то кажется, что там не три тысячи, а миллион. В вестибюль набилось столько полицейских и охранников из торгового центра, что поначалу я даже не разглядела демонстрантов, лишь увидела край плаката (на словстакийском!), маячивший над плечом одного из копов, выстроившихся перед лифтами. Полицейский жестом остановил меня:

– Простите, мэм, этот выход закрыт. Вам лучше вернуться в офис и подождать, пока толпа рассеется.

Я прошествовала мимо него, бросив:

– Они со мной.

И стала проталкиваться сквозь шеренги охранников. Видимо, я их здорово потрясла: они не сразу среагировали и пропустили меня аж до стеклянной витрины. Только тогда один из них взял меня за плечо.

По ту сторону стекла стояла Таниша. Наши взгляды встретились. Она разглядела охранника, державшего меня за плечо, разглядела все, что было написано у меня на лице, и сделала выводы.

– Это Маша! – крикнула Таниша и заколотила кулаками по стеклу с такой силой, что охранник вздрогнул. – ЭТО МАША! – Так громко, что я ее услышала сквозь толстое стекло, сквозь гомон толпы.

Секунда – и по стеклу колотили уже сотни ног и кулаков.

– СВОБОДУ ЕЙ! – закричала Таниша, и толпа подхватила, стала скандировать в такт ударам по стеклу: – СВО-БО-ДУ! СВО-БО-ДУ!

Клич распространялся, как огонь, короткий, сильный, цепляющий. Призывал действовать.

– СВО-БО-ДУ! – ревели голоса, кулаки молотили по стеклу.

– Пойду, – сказала я охраннику. – Иначе это добром не кончится.

Тот оглянулся на полицейского в задней шеренге. Коп пожал плечами. Ясное дело, он мечтал оказаться где угодно, только бы подальше отсюда.

– Я нахожусь под арестом? – Я прекрасно знала сценарий.

Охранник, белый хлюпик средних лет, тощий, гладко выбритый, глядел с мрачной решимостью на грани ужаса. Стрижка за семь долларов. Ему тут даже не платят как следует.

Он отпустил меня и потянулся к большой зеленой кнопке «Открыть двери» на стене. Я вышла и очутилась в толпе. Таниша схватила меня и обняла с такой силой, что хрустнули ребра. Толпа безумствовала. У меня на глазах выступили слезы.

Но только немножко.