Солнце клонилось к западу, и тепло уходило вместе с ним. Остатки пота от подъемов и спусков высыхали, но кожа была влажной, и меня знобило. Мы шли обратно к домику с инвентарем, и я дрожала рядом с Ником.
Я не могла поверить, что сказала ему правду.
Я ведь почти не сказала – губы приоткрылись, зубы и язык готовы были сложиться в «нет». Но в последний момент я ответила утвердительно.
Да.
Я потеряла бдительность.
Правда – забавная штука, потому что она не всегда однозначна. Ложь была частью моей жизни, нравится мне это или нет. Я понимала, почему людям так удобно жить с правдой – это было что-то вроде правила, оговоренного в обществе: либо говорить ее, либо умалчивать о чем-то из соображений вежливости.
Но я никогда не встречала никого похожего на меня. По крайней мере, никто из тех, кого я знала, на меня похож не был. Я не знала, был ли мой отец таким же, как я, но точно знала, что моя мама и Эван – нет. А такие люди, как Десембер Из Прошлого, не могли жить по тем же правилам, что и другие.
Но теперь мои правила изменились, и вместе с этим изменилась и я. Я говорила правду.
Ник держал бугиборд над головой, как доску для серфинга. Он натянул капюшон, так что волосы торчали из-под него в разные стороны.
Он поймал мой взгляд и усмехнулся:
– И как тебе катание на бугиборде по шкале от одного до десяти?
– Десять, – заверила я его. – Определенно десять.
– Лучшая вещь на свете, верно? Что вообще может быть лучше?
Я на мгновение задумалась, как будто он действительно хотел знать ответ.
– Ник, – медленно проговорила я, – я подумываю о том, чтобы обратиться в ФБР. Узнать, могут ли они поделиться какой-нибудь информацией о моей матери. – Я сжала и разжала кулак. – Думаю, я обязана хотя бы попытаться – ради семилетней себя.
– Я думаю, ты вправе решать, что ты хочешь знать. Ты столько пережила, когда была маленькой. Что делал я, когда был маленьким? Спрашивал у каждого встречного, какого цвета был бы его хвост, если бы он был русалкой.
Я улыбнулась, представив себе это. Маленький кудрявый мальчик, опрашивающий тетушек, дядюшек и почтальонов. Красные, синие, фиолетовые.
– Что, правда?
– Ага.
– Как мило. – Я скрестила руки на груди и прислонилась спиной к столбику забора. Я никогда не сталкивалась с этим воспоминанием во время своих путешествий по всевидению, связанных с Ником.
Он толкнул ворота бассейна бедром и придержал их для меня:
– А у тебя какой бы был хвост?
– Серебристый, – сразу же ответила я.
– Точно. Ты вся искришься. – Он игриво пошевелил пальцами. – Но я хотел спросить о твоем любимом воспоминании. Может, Эван рассказывал какие-то истории о том, какой ты была в детстве?
Мои детские воспоминания были о растениях, которые съеживаются, когда к ним прикасаются, о тележках с тако и о невозможности вспомнить, кто заплетал мне волосы.
Я подавила улыбку, оглядывая место, где мы впервые встретились. Место, где я все изменила. Плетеное защитное покрытие было расстелено над бассейном и надежно закреплено со всех сторон. Под ним виднелся осушенный бассейн, лишенный водной глади. Больше не было ни волн, ни завихрений, похожих на то, что происходило в моей голове, когда я думала об этом мире. Ничего не подстраивалось под окружающие ритм и пространство. Воду из бассейна спустили до следующего лета, а гладкая керамическая поверхность, что была под ней, стала сухой, голой. Я задумалась еще сильнее, уходя все дальше и дальше в прошлое.
– Флипбуки. – Я зацепила указательным пальцем одно из звеньев цепи на воротах и потянула. Большой ком талого снега свалился сверху и с тихим шлепком упал на покрытие бассейна.
– Флипбуки?
– Да, помнишь такие? На каждой странице были похожие изображения, например парень на велосипеде – если быстро переворачивать страницы, то кажется, что он едет.
– Конечно. Моя бабушка называла их ручными кинотеатрами.
– Ручные кинотеатры! Мне нравится. – Я прикрыла глаза рукой. Снег еще сопротивлялся потеплению в углу забора, который был в тени. В других углах он растаял, как если бы на мороженое полили горячей водой. Я прислонилась к забору, а Ник пошел к домику с инвентарем. Он достал ключ из кармана, положив пенопластовую доску у ног.
– Что будем делать сегодня вечером? – спросил он.
– Сегодня вечером?
Ник повернул ручку, затем подпер дверь бедром и принялся заталкивать бугиборд ногой – тот громко скрежетал по полу.
– Я думал о пицце, кино и мороженом. Эй! – Он уперся о край стены домика и наклонился, схватив бейсболку. – Я везде ее искал.
– Твоя толстовка промокла.
Он посмотрел вниз: весь перед толстовки был перепачкан грязью.
– Вот черт. – Он откинул капюшон и, подумав, снял толстовку.
Я прикипела взглядом к каждому сантиметру его гладкой кожи на животе и смотрела, пока он не одернул свою белую футболку. Ник нахлобучил на голову бейсбольную кепку и накинул мокрую толстовку на руку, как официант в дорогом ресторане.
– Вуаля. Готова идти домой?
Я открыла рот, чтобы сказать «готова», или, может быть, «конечно», или «нет, давай останемся тут еще ненадолго». Но я не успела.
Он шагнул ко мне, прямо в лучи позднего солнца. Закат в тот вечер был великолепен: розовый, золотой и
(щербетно-оранжевый)
того же оттенка, что и его любимая футболка. Та самая, которая была на нем в моем туманном, невозможном видении.
Мы одновременно услышали треск над головой. В унисон мы подняли головы, и снег ударил Ника в лицо. Я на мгновение замерла у забора, а потом бросилась к нему.
Он пригнулся. Остатки мокрого снега упали на козырек кепки, а не на голову. Мой спасатель – тот самый, который не мог заставить себя сдвинуться с места в день нашего знакомства, – поднял руку, чтобы отразить снежный натиск, и издал звук: что-то среднее между «ах» и «оу».
Я бы ни за что к нему не успела.
– Ник, – позвала я, сердце заколотилось в горле. – Отойди!
И как-то, как-то, но он отошел. Вернее, выгнул тело дугой в самом красивом, самом совершенном движении для старта на спине, так что бейсболка отлетела в сторону, а футболка вновь стала грязно-белого цвета в тени домика с инвентарем.
Я остановилась. Согнулась пополам. В ушах зазвенело от облегчения, заглушая ужас. Все стихло, снег улегся, и мое сердце вернулось на свое место.
– Господи, – выдавил Ник срывающимся голосом.
Я втянула воздух:
– Я так испугалась. Я…
Раздался треск, и упала ветка.
«Удар выброшенным, брошенным специально или упавшим предметом» является одной из причин смерти, указанных в списке Центра по контролю и профилактике заболеваний США. Если покопаться, то у нее даже есть свой код для страховки.
Но чего нет в списке Центра, так это девушки, которая ошиблась. Которая кричала «Отойди!» не тому человеку.
Мальчику в белой футболке, которая, казалось, полыхала щербетно-оранжевым цветом заката. Мальчику, которого она впервые встретила в июле. В июле она видела его, еще не-героя, переломанного и истекающего кровью на земле.
Все совпадало с моим видением. Но вместо мальчика умерла я.
Я ошиблась. Как я могла так ошибиться?
Я все это время считала, что знаю все, кроме того, что случилось с моей матерью, и даже не задумывалась, что, возможно, я
(неотвратимо)
ошибалась.
Он подполз к тому месту, где я лежала на земле. Кажется, он выкрикнул мое имя, но я не слышала ничего, кроме слабого гула.
Больно было везде и нигде.
Перед глазами мелькали разноцветные помехи. Боль превратилась в молнию, расколовшую мой череп.
Конечно
(конечно),
я не могла увидеть свою мать. Она сделала то же самое, что я пыталась сделать для Ника, порвав с ним.
Она бросила меня, как я бросила его. Чтобы защитить того, кого любила.
Чтобы попытаться изменить то, что, по моим словам, было правдой. Чтобы попытаться спасти жизнь.
И когда я узнала, где она, разум забрал мой дар, чтобы я не вспомнила ту ужасную правду.
И тут я вспомнила кусочек из того времени, когда она была рядом:
Ее руки, пахнущие увлажняющим лосьоном, обнимают меня. Ощущение, что меня несут, а моя голова лежит на ее твердой ключице. И ее твердая решимость. Непреклонная. Она решила меня защитить. Ее глаза, прищуренные в тени черно-белой шляпы, которую она потом сняла и оставила на гвозде у открытого окна.
Воспоминание было моим, но оно было и ее. Воспоминание об уходе.
(Оставить меня, чтобы спасти.)
В этом крошечном отрезке времени – доли от доли секунды с того момента, как раздался треск сверху, – я увидела ее жизнь без меня.
Она ушла глубокой, самой темной ночью, через двое суток после того, как я рассказала ей о том, что видела.
Неважно, что я буду делать, но
я умру,
когда мне будет семнадцать.
Она жила историей, которую оживил для меня Ник: ловила плохих парней, устранившись из моего будущего, потому что вдруг, если она изменит хотя бы крупицу в устройстве этого мира, она сможет изменить что-то еще?
(Как это было со мной и с мистером Фрэнсисом. С Джейком Дирксом. С моим спасателем.)
(Ник)
Все, чего я не знала, промелькнуло передо мной вместе с возвращением жевательных шариков. Мой дар подарил мне сущую безделицу: защитил меня от знания о своей неминуемой гибели. Создав слепое пятно, он неумолимо связал себя с жизнью моей матери, с ее последней отчаянной попыткой изменить мое будущее. И когда я узнала о ее местонахождении – пусть и очень приблизительно, – мой дар предпринял последнюю попытку защитить меня – и исчез. Чтобы сохранить реальность того, что я знала.
Ник был прав. Мама проводила долгие дни и ночи в гостиничных номерах, пытаясь остановить распространение опиатов, когда они просачивались в страну – в гостиные, на пятничные футбольные матчи, в кабинки туалетов на заправках, в морги.
Я видела, как она навещала Кэм – все то время, что она медленно угасала. Она постоянно была неподалеку, пока Кэм исчезала. Она была рядом. Наблюдала за мной. Следила.
Тут мое видение тоже оказалось верным: у меня оставалось всего три встречи с Кэм. Но не потому, что Кэм собиралась умереть. А потому что я умерла.
На лице Ника была моя кровь. В этот момент он не колебался, он был настоящим спасателем: делал мне массаж сердца и слушал мое сердцебиение. Дышал за меня. Но все было бесполезно.
То, что я считала смертью Ника, не было его смертью. Никогда не было.
И все это. Уход моей матери. Спасение мистера Фрэнсиса, влюбленность, вера в то, что Ник умрет. Мой дар изменился и сделал то, чего не делал раньше, – связал меня с эмоциями Ника, чтобы я продолжала верить ему. Чтобы я верила, что могу все изменить. Все шло так, как и должно было. Этот дар привел меня сюда.
Эта смерть была моей.
Ник прижался щекой к земле, пытаясь заглянуть мне в глаза. Но веки были такими тяжелыми.
Невозможно было оплакать то, что я теряла:
дядю и его будущее,
моих новых друзей,
моего высокого, мучимого чувством вины, бесхитростного-и-не-героического спасателя.
И я ушла, прыгнув в серую дымку.