Ужас затопил мои легкие. О нет.
Это было не то, что должно произойти. Не то, что я предвидела.
Боль набатом стучала в висках – такой я еще никогда не чувствовала. Это было нечто большее, чем боль. Это было похоже на предупреждение.
Я представила свою мать: она откинула голову назад и хохочет, черно-белая шляпа падает на мягкий песок на пляже. Я вспомнила каждую комнату, которую после ее ухода я называла своей спальней, и ночи, которые я проводила, глядя в потолок и пытаясь понять, что я могла сделать такого, чтобы она ушла. Образ за образом я представляла себя, одинокую маленькую девочку, потом – одинокую, но уже девушку, без мамы, но сохранившую память о ней. Печаль взорвалась где-то за глазами, пройдя по телу сонной океанской волной.
– О чем ты говоришь? – прохрипела я.
Он спрыгнул со ступеньки и протянул мне руку:
– Пойдем. Уже поздно, а это надолго. Я расскажу тебе, пока будем ехать в «Солнечные Акры».
В машине Ник подробно рассказал о своих поисках, заполнив мое слепое пятно всеми моментами, которые я пропустила. Мое сердце трепетало. Она была где-то там. Но была ли?
– И тогда я понял, что это такое. Я поискал все аббревиатуры вместе, а не по одной. И все сошлось на ФБР. Тест на физическую подготовку. – Он помолчал. – Твоя мама поступила на службу в ФБР, Десембер. Или, по крайней мере, из ее дневника ясно, что она готовилась к тесту ФБР.
Как только он это сказал, я поняла, что это правда. Чай у меня во рту окрасился привкусом какого-то лекарства, а в голове загрохотали двери моего мозга. Вещи менялись так, как никогда раньше, менялись стремительно, набирая скорость и меняя траекторию, и я чувствовала, что теряю контроль. Я прижала пальцы к вискам, вспоминая моменты, когда все вокруг будто затуманивалось.
Когда я ходила по магазинам с подругами, а он тусовался с Мэвериком. То чувство беспокойства, которое зародилось у меня в глубине души, но я постаралась от него отмахнуться.
Цветные карандаши и задание по биологии.
Я знала, что он что-то скрывает, но каждый раз, когда я проверяла, как он, – хорошо, подглядывала за ним, – я считала, что он слушает подкаст или смотрит документалку, а не пытается удивить свою девушку тем, что найдет ее пропавшую мать.
– Когда ты это понял?
Он побарабанил пальцами по рулю:
– Вообще-то это случилось на уроке человековедения.
Конечно. Лазейка. Я была прямо там. Что означало, что я никогда не смогу влезть в его жизнь, чтобы узнать, чем он занимается.
– Я была там.
Я не смотрела в будущее, не искала этот пропавший жевательный шарик. Я сидела там и жевала свой собственный.
Он кивнул.
– А потом я прочитал об этом еще кое-что, и стало понятно, что она ушла, потому что посчитала свою работу слишком опасной. – Ник кашлянул. – Может быть, она думала, что, уехав, защитит тебя.
Горе – зверь, которого я пыталась приручить всю свою жизнь, – взревело внутри меня, окатив таким невыносимым отчаянием, какое испытывают лишь те, кто переживает глубокую потерю. Я сжала руку в кулак и прижала ее к сердцу, смаргивая слезы. Даже если Ник был прав и она ушла ради работы в ФБР – предположительно, опасаясь, что ее семье угрожает опасность, – она все равно была преступницей, но в другом обличье. И каково ее преступление? Она меня бросила.
Ник припарковался на стоянке возле бассейна, темной, тихой и пустой.
– Мне жаль, что она ушла, – тихо сказал он.
– Мне тоже. – Я вдавила голову в подголовник, уставившись на ячейки ограждения бассейна. – Ты знаешь, где она сейчас?
Он покачал головой:
– Я хотел сначала ввести тебя в курс дела. Ее нельзя найти в интернете, но, полагаю, ты сможешь обратиться к правительству или что-то в этом роде.
Мой мозг представлял собой липкий коллаж из образов и событий, и я не была уверена, где моя память, а где будущее. Тупая боль, которая вибрировала в висках с тех пор, как Ник рассказал мне о матери, подкатила к основанию черепа. Отчаянно желая почувствовать что-то осязаемое, что-то твердое, я повела кончиком пальца по стали термоса, надавливая до тех пор, пока кожа не засветилась белым светом в темноте. Как мне во всем этом разобраться?..
Ведь что бы я ни делала,
ты
продолжаешь
умирать.
Кровь стучала в ушах, в животе заклокотала тошнота.
– Слушай, Ник. Я чувствую себя не очень хорошо. Я так устала. Ты не подбросишь меня?
– Без проблем. – Он тронулся с места и поехал по моей улице, параллельной той, где жила его семья.
В горле у меня пересохло, во рту не было ни капли влаги. Я попыталась раздвинуть губы.
– Мы можем поговорить об этом завтра, хорошо? – Я попыталась расстегнуть ремень безопасности, кнопка которого, казалось, находилась на глубине в пару километров от меня. Только тогда я начала волноваться.
– Конечно. Ты в порядке?
Нет.
– Да.
– Десембер? Подожди.
Я обернулась, с трудом различая что-то за шипами страха, с удовольствием впивающимися в мой череп.
– Чего бы это ни стоило – если это вообще имеет какое-то значение… Я все еще хочу быть с тобой. Тебе не нужно ничего говорить, но я хочу, чтобы ты это знала.
У меня перед глазами все двоилось, расплывалось и наконец слилось в единую картинку: лицо Ника. Озадаченное, печальное, красивое.
Я коротко ему кивнула – это все, на что я была способна, – и каким-то образом мне удалось добраться до кровати, прежде чем я отключилась.
Я не спала. Я не потеряла сознание. Я могла видеть, хотя перед глазами висело что-то вроде затемненного экрана. Я дрожала, пропитывая простыни холодным, липким потом, – отбившийся от стада ягненок, балансирующий на краю обрыва. Еще одно движение – и я отправлюсь в свободное падение. Всю ночь я лежала в постели, прокручивая в голове события моей жизни в Вудленде.
Мое все.
(Спасение мистера Фрэнсиса.
Статья и Ник в «землянке».
Кэм, Кэм и Кэм.
Мороженое и порезанная рука, больница и Сим. Эван.
Сим+Эван.
Поцелуи на подъездной дорожке и кино,
пируэты с Софи,
школа и внезапно нахлынувшие чувства Ника в продуктовом магазине,
его признание отцу.
И во всем,
во всем этом
была замешана я. Мой мозг. Мое предвидение.
Я слишком часто вмешивалась,
и этого было недостаточно.)
Когда утренний свет проник в дом сквозь безупречно чистые окна, вымытые Эваном, я попыталась понять, что не так. Почему мне казалось, что мой мозг пытается воткнуть воображаемый электрический шнур в миску с пудингом? Я не могла этого понять – и не могла ни в чем разобраться. Перед глазами проносились вспышки воспоминаний, но они были… бледнее, что ли?
Я потерла виски и вздохнула.
Когда я была маленькой, мне снился повторяющийся сон, в котором я бежала по деревянной винтовой лестнице, и, стоило мне убрать ногу со ступеньки позади себя, она падала. Исчезала. Если я останавливалась, останавливались и ступеньки. Если я ускорялась, они падали быстрее. Они были бесконечны, устремлялись к небу и проваливались, как западающие клавиши пианино.
Именно это происходило сейчас в моей голове.
Осознание того, что случилось с моей мамой, заперло что-то внутри меня. Украло мой дар, опрокинуло банку с жевательными шариками, превратив все, что я раньше умела, в огромное, бесконечное слепое пятно. Как только Ник рассказал мне о том, что с ней произошло, кто-то щелкнул тумблером: «вкл.» – «выкл.».
Все, что у меня было, что делало меня… мной. Все, с чем я боролась всю свою жизнь. Все радость и боль, любовь и обида
(и все мои жевательные шарики)
исчезли.
Оставив меня, дочь без матери. Ту, что знала, почему ее мать ушла, но не почему она ее бросила.
Мир был ужасен.
Как люди могли так жить?
Я ехала в школу на машине Эвана и всю дорогу не позволяла стрелке спидометра преодолеть отметку сорок километров в час. Я вся обратилась в слух и слушала шорох шин, трущихся о грязь и гравий. Мое восприятие будущего было подобно дымке – я чувствовала, что там что-то горело, но огонь уже потушили. У меня больше не было страховки в виде знания своего будущего, тем более что я не знала, изменился ли мир из-за того, что я сказала или сделала. Я не знала, разобью ли машину, собью ли оленя, кончится ли бензин – ничего не знала.
Неужели люди действительно так живут?
Я въехала на территорию школы и припарковалась в дальнем углу, там, где парковочные места были пошире. День был пасмурным. Листья за ночь осыпались. Я поплотнее застегнула куртку, краем глаза наблюдая за людьми, или машинами, или НЛО, или еще чем-нибудь, потому что – что, черт возьми, происходит?
Я так много времени провела, желая не знать всего, что не задумывалась о последствиях – о не-знании всего.
Люди гораздо храбрее, чем я думала.
– Эй, ты в порядке?
Я повернулась на голос.
– О. Да.
Джейк Диркс спрашивает, в порядке ли я. Как иронично.
Его лицо выражало озабоченность.
– Ты уверена?
– Я в порядке. Ты случайно не знаешь, где Ник?
– Какой? Достумиан? Фарли? Ирвинг?
– Ирвинг.
Он улыбнулся:
– Я его не видел.
– Все равно спасибо, – пробормотала я, направляясь ко входу в школу и роясь в карманах в поисках телефона. Теперь я не знала, где кто находится. Это было, мягко говоря, очень неприятно. Я чувствовала себя новорожденным, застрявшим в теле подростка.