Нарезанные зеленые перцы и лук. Шесть банок фасоли и нарезанные кубиками томаты – все с того рокового похода в магазин. Папины приправы-мельницы, крышки разбросаны по столу. Огромная серебристая кастрюля. Урчащий желудок.
На следующий день после того, как мы с Мэвом никак не продвинулись в поисках мамы Десембер, я уселся на табуретку и спросил папу:
– Чили?
Он выключил воду в раковине. Вытер полотенцем для посуды свой любимый разделочный нож, а затем с мягким щелчком вставил его обратно в деревянный держатель, перекинул полотенце через плечо и повернулся ко мне.
И я понял.
Он знает.
Его лицо ничего не выражало, но в глазах читалась решимость, как тогда, когда он объяснял, почему убавляет температуру в батареях до семнадцати градусов ночью зимой.
Мы стояли там, перед одними и теми же ингредиентами, мой отец с такими добрыми глазами, широкоплечий, с каштановыми волосами, вьющимися, как у меня. Дышали одним и тем же воздухом, рассматривали одни и те же продукты.
Один разочаровался в другом.
Другой разочаровался в себе.
– Чили, – наконец подтвердил отец. Его голос был спокойным – я знал, что таким он и будет. – Ник, ты ничего не хочешь мне сказать?
Я вообще-то не планировал списывать. Я не проснулся в то утро, не стащил себя с деревянной подвесной кровати на чистый ковер с парой несмываемых пятен и не сказал: «Да к черту этот тест. Я спишу».
Нет. Я не спал всю ночь, сначала сидел за столом под кроватью, и зеленоватый свет лампы отбрасывал тошнотворную тень на мои тетради. Чем больше я читал про участие США в Первой мировой войне, тем меньше знаний оставалось в моей голове, если такое вообще возможно. Конечно, теперь я мог пойти с родителями в паб и поучаствовать в квизе по истории, но насколько это было учебой, а насколько – бездумным зазубриванием фактов?
Но всякий раз, стоило мне оторвать взгляд от страницы, в ушах звучало напутствие директора Морхауса. За неделю до теста он вызвал меня в свой кабинет и сказал: «Послушай, парень. Я знаю, что ты стараешься. Но, думаю, летняя школа пойдет тебе на пользу, понимаешь? Подготовишься к выпускному году. В своем темпе».
А вот вам перевод: «Ты не можешь идти в ногу с остальными». И он даже не знал о другой школе, в которую меня хотели отдать родители.
В тот вечер я пробовал всевозможные уловки, чтобы проработать материал. Я вставал так, как показывала мне мама, чтобы мозг иначе воспринимал информацию. «Тройственный союз и Антанта», – говорил я, показывая себе три пальца. Французская республика. Британская империя. Российская империя.
«Происхождение выражения “собачья свалка” – применительно к ближнему бою большого числа самолетов – связано со звуком, который издавали самолеты в воздухе при перезапуске двигателей». Я прыгал через всю комнату, имитируя рывок для перезапуска двигателя, и думал о собаке О’Мэлли, которая рычала на всех, кто проходил мимо.
Я рисовал в воздухе квадрат. Квадрат. Софи. Квадрат. Моя сестра. Герцогиня София фон Гогенберг – жена Франца Фердинанда. «Историки часто называют убийство эрцгерцога событием, положившим начало этой войне, забывая о том, что София погибла вместе с ним».
Я делал все возможное, чтобы проассоциировать материал с теми вещами, которые я знал. А потом возвращался к столу, писал ответы и допускал кучу ошибок. Я так сильно хлопнул ладонью по столу, что отбил ее.
Когда небо стало розоветь, я закрыл шторы. Предполагалось, что это шторы типа блэкаут, но они были слишком малы – свет восходящего солнца окаймлял их, превращая в длинный прямоугольник. Три стороны освещены, верхняя затемнена.
Я забрался в кровать и вытянулся лицом вниз. В животе урчало, а я пытался вспомнить факты, связанные с джигой, которую я танцевал всю ночь. Вскоре на застиранной хлопковой наволочке появились следы моих слез.
Через несколько часов я сидел на третьем стуле в третьем ряду позади Мэва. Я постукивал пальцами по картонному стаканчику с кофе, который давно остыл.
Он обернулся:
– Йоу. А ты что тут делаешь?
Я пожал плечами:
– Сдаю экзамен. А ты почему здесь?
Челюсть Мэва заработала, разжевывая жвачку.
– Ты знаешь, о чем я, чувак.
– Я сдаю тот же тест, что и ты, не так ли?
– Да, но…
– Ник? Ты пойдешь в спецкласс? – крикнула из-за своего стола миссис Давтейл.
– Нет, я тут посижу, – ответил я, не в силах смотреть ей в лицо.
Она подошла ко мне:
– Ты уверен?
Я напряженно кивнул. Нога дергалась вверх-вниз, нажимая на тормоз воображаемого велосипеда.
Мэв скрестил руки, затем посмотрел, не выпирают ли мышцы, которые он так напрягал.
– Чувак, летняя школа?
Летняя школа означала, что сертификат спасателя, который я только получил, пойдет коту под хвост, потому что я смогу выходить на смену исключительно по выходным. Доход отца – учитывая его десятимесячный контракт – в июле и августе был нулевым. Летняя школа означала, что мне не видать денег – то есть ни кино, ни мороженого, ни парковки на пляже, никаких новых кроссовок или покупки телефона, если мой сломается. На моем трещина на экране появилась уже полгода назад. Я покачал головой:
– Я всю ночь учил.
Мэв выдул пузырь из жвачки:
– Это твое лето.
Меня пронзила вспышка гнева, вытеснив все беспокойство. Усталость испарилась, как будто накануне я проспал восемь часов. Почему мой лучший друг не верил, что я знаю ответы на все вопросы?
– И твое тоже, брат, – ответил я, почти задыхаясь.
Когда листок с экзаменационными вопросами лег на мой стол, я чуть было не встал и не принял предложение миссис Давтейл. Я сдавал десятки тестов в спецклассе, диктуя ответы скучающей помощнице учителя, которая почти не слушала мои устные объяснения процесса мейоза или основных мыслей в романе «Вся ваша ненависть». Оценки почти всегда были одинаковыми: В, С, В, D[21].
Целый год я сдавал тесты по истории США в спецклассе и все равно не мог получить выше B. И отчасти… я пошел на принцип, понимаете? Я выходил из ярко освещенной аудитории, полной мягких кресел-мешков, компьютеров-тренажеров и мячиков, которые можно сжимать, чтобы унять тревогу, и присоединялся к своим друзьям в кафетерии, где они уже наполовину съели свои обеды, рюкзаки лежали у их ног. Я чувствовал, что разрываюсь пополам между желанием обратиться за помощью, в которой я нуждался, и страхом стать человеком, который окажется в летней школе, если провалит еще один тест. Часть меня понимала, что я дискриминирую сам себя и ненавижу собственный недостаток. Другая часть недотягивала до стандартов, которые учебная программа считала… ну, стандартными, и была этим крайне возмущена.
Я хотел быть человеком, который не впадает в отчаяние, когда ему дают то же задание, что и остальным детям в классе. Мои родители, сестра и Мэверик любили и принимали меня таким, какой я есть. Почему школа не могла поступать так же?
Я уставился на вопросы на странице цвета слоновой кости, черные буквы плыли и извивались, точно по листку шагала колония муравьев.
Справа от меня Сара-Бет Сиборн что-то писала на своем листке.
Сара-Бет Сиборн не проваливала экзамены.
Я облизал губы. Уставился на свой лист.
Как назывался роскошный пассажирский лайнер, потопленный немецкими подводными лодками, гибель которого побудила Соединенные Штаты вступить в Первую мировую войну?
Как я ни старался, я не мог вспомнить название судна, хотя и помнил ритм его пяти слогов. Я знал, что оно затонуло за восемнадцать минут и что местные ирландские рыбаки помогали спасать пассажиров. Я впился ручкой в бумагу.
Наконец мои глаза предали мозг. Я посмотрел направо. Слово «Лузитания» было написано на первой трети листа Сары-Бет. Ее почерк был безупречен, как компьютерный шрифт.
«Ты не читер», – крикнул я себе. Я почти ударил себя в грудь – по той самой футболке, которую я так и не удосужился переодеть перед школой.
По правде говоря, я ждал, что меня поймают. Может быть, отчасти я даже надеялся на это. Но миссис Давтейл сидела за своим столом и листала что-то стилусом в айпаде.
«Лузитания», – написал я, и чувство вины разлилось по позвоночнику. Нога перестала качаться, застыв на месте, словно ее залили бетоном.
Я только потом понял, что было самым ужасным во всей этой истории. Кроме Мэверика, который был явно обеспокоен моим выбором, и, может, миссис Давтейл, ни одной живой душе не было дела до того, что я остался в классе со всеми. Дело было во мне. Я был единственным, кто переживал, хотя никого не волновало, что обычно я ухожу сдавать тесты куда-то еще. Это я себя осуждал, а не кто-то другой.
Через сорок восемь минут после начала теста я вышел с Мэвом и рюкзаком через плечо. В кафетерии я сел обедать одновременно с ним и заставил себя съесть половину сэндвича с индейкой. Потом я пошел в туалет, и меня вырвало.
Я все рассказал отцу.
В перерывах между закидыванием в кастрюлю нарезанных овощей я рассказывал о Саре-Бет Сиборн, о слове «Лузитания». Про жвачку моего лучшего друга. Мы с папой работали бок о бок, забрасывая ингредиенты и не глядя друг на друга, папа иногда вставлял «м-м-м-м», «ох, Ник» и «А почему?». За окном было по-осеннему прохладно и дождливо, но мои мысли застряли в прошлой весне.
– Знаешь, я бы хотел, чтобы ты пришел и рассказал мне раньше, дружище, – сказал папа, когда я закончил.
Из кастрюли валил пряный пар, от него першило в горле.
– Я и пришел. Я говорил тебе, что не хочу менять школу.
Отец на мгновение замолчал.
– Наверное, нам стоило прислушаться к тебе, да?
– Было бы неплохо.
– Ну что ж. Смотри. – Он положил разделочную доску в раковину и побрызгал сверху моющим средством, затем повернулся ко мне. – Я поговорил с мамой. После вашей встречи с миссис Давтейл у нас возникли определенные подозрения.
Я опустил голову. Слеза скатилась по крылу носа и упала на ладонь. Я уставился на этот идеальный круг:
– Мне очень жаль.
Отец вытер консервный нож и, прежде чем снова заговорить, вымыл руки.
– Знаешь, что было для меня самым трудным при смене работы?
Я покачал головой, глядя на него:
– Ты всегда говорил, что это было самым легким решением в твоей жизни.
– Так и было. Но даже легкое решение может быть сложным. – Он уставился в окно – классический образ человека, погруженного в раздумья. – Если отбросить денежный вопрос, уход из юриспруденции означал, что я отказываюсь от важной части себя. Части, которая может помочь людям, которых обидели. Всю свою жизнь я хотел помогать другим, и, когда я дошел до того, что смог реально что-то изменить, мне очень быстро стало ясно, что, отдавая всего себя остальным, я упускаю жизнь. Вас с Софи. – Он откашлялся. – Что мне было нужно, так это баланс. И сейчас я учу детей, которые могут изменить что-то в будущем. Это помогает мне оставаться верным себе до тех пор, пока вы не вырастете и не разъедетесь, а я не решу, стоит ли мне возвращаться или нет.
Он снял с плеча полотенце для посуды, сложил его вчетверо и повернулся, чтобы встретиться со мной взглядом:
– Как думаешь, ты остался верен себе?
Дождь пошел сильнее, смыл мертвый лист с окна.
– Нет, – прошептал я. Посмотрел на свои босые ноги, горячие на ледяном полу. – Папа, я жалею об этом каждый день. Я же не обманщик.
– Хотелось бы надеяться, что нет. Но похоже, что по крайней мере на какое-то время ты стал обманщиком.
Грусть на его лице подействовала на меня сильнее, чем удар торпеды. Желудок опустился, глаза наполнились слезами.
– Папа…
Отец поднял ладонь. На запястье у него блестели старинные часы, доставшиеся ему от дедушки.
– Мы заметили в тебе перемены, малыш. Я знаю, как сильно это на тебя повлияло.
– Я даже не могу сказать, насколько виноватым себя чувствую…
– И это чувство отвратительно. Но эта ложь дала тебе то, чего ты хотел, не так ли?
– Что ты имеешь в виду?
Отец положил руки на кухонный стол:
– Ты остался в той же школе.
Перед глазами плавал туман. Конечно, я остался в школе Вудленд-Хай. Но если подумать, то, чего я хотел, я так и не получил. Я стиснул зубы.
– Да, но это несправедливо, – буркнул я.
– Что?
– Все это. То, как нас проверяют. – Я с громким звоном бросил нож на стол. – Я из кожи вон лез накануне экзамена, но этот тест? Заполнить пробелы? То, как он составлен, может быть, подходит для большинства, но я почти гарантированно его провалю.
– Я понимаю, о чем ты.
– Хотелось бы мне не списывать? Да. Но справедливы ли вообще эти правила? Разве не важно, что я запомнил, что значило то судно? Что его гибель стала поворотным моментом истории? Отправной точкой, заставившей больше людей присоединиться к войне? Что благодаря ему страны восприняли угрозу всерьез?
– Ник…
– Важно то, – продолжал я, – что я понимаю его значение и то, как оно связано со всем миром. Не то, как пишется его название, и не то, что я не могу отыскать его в своей голове – даже после того, как занимался всю ночь. – Я потер тыльной стороной ладони под глазами. – Скажи мне, справедливо ли это?
– Зачем мне говорить, если и так ясно, что нет?
Я моргнул:
– Что?
Он вздохнул:
– Я знаю, ты не хотел уходить из этой школы. И я понимаю, правда. Но разве ты не помнишь, почему мы решили, что ты должен уйти?
Я сглотнул, в груди появилось знакомое чувство, словно сердце замерло. Никаких оценок. Никаких стандартных тестов. Доступная учебная программа.
– Мы хотели, чтобы ты ушел из Вудленд-Хай не для того, чтобы тебя наказать. А потому, что я лично убежден, что оценки не определяют то, кто ты есть на самом деле. Я знаю, что ты занимался, и понимаю, почему ты чувствуешь себя так, как сейчас, – из-за вины, из-за теста, а особенно потому, что мы с мамой очень ценим честность.
Я опустил локти на стол и положил подбородок на руки:
– Мне не победить.
Он медленно кивнул.
– Это действительно похоже на то, что мы, ботаники от этики, называем «безвыигрышной ситуацией». Так что вот тебе предложение. Отныне ты решаешь, что будет дальше. Сам себе станешь системой правосудия. – Отец посмотрел на потолок. – Надеюсь, я не пожалею об этом, – пробормотал он.
Я не был уверен, что именно чувствую. Облегчение? Беспокойство?
– Я… Ты серьезно?
Он почесал бороду:
– Да. Мы предоставим тебе самому решать, как поступать. В любом случае у тебя не будет проблем с нами. Ты сам выберешь, рассказывать школе о случившемся или нет. Мы давить не будем.
Я? Сам выберу?
– Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым, если не расскажу?
– Нет. – Папа покачал головой, чтобы подчеркнуть это. – Нет. Ты достаточно взрослый, чтобы самому оценивать последствия своих действий. Особенно учитывая то, как храбро ты спас мистера Фрэнсиса этим летом. Мне кажется, это верное решение.
Нет. Нет, нет, нет.
Храбрым. Я был каким угодно, только не храбрым. Шок пригвоздил меня к полу, ложка зависла над булькающей кастрюлей.
Не было лучшего времени, чтобы признаться.
Но признаться было невозможно.
Я как будто оказался на дне, под толщей воды. Плечи сгорбились под тяжестью огромного монстра вины, который уютно устроился на моем позвоночнике.
– Формально тебе уже выставили оценки, поэтому я хочу, чтобы ты подумал о том, что для тебя важнее. В конце концов, у нас еще полно времени.
Отец понюхал чили.
– Ты добавил халапеньо? О! – Он потянулся и стал шарить рукой в открытом шкафу, где у нас хранились поваренные книги. Наконец вытащил одну. – Вот она! Книга для взрослых с дислексией, так что, возможно, тебе еще рановато ее читать.
Я опустил деревянную ложку в кастрюлю, едва почувствовав, как маленькие капли кипящего чили ошпарили мою руку.
– Спасибо, – пробормотал я.
Отец кивнул:
– Там есть несколько хороших советов. Больше о тактильном обучении и кое-что о том, как построить карьеру.
– Спасибо. – Я взглянул на название. «Дорожная карта дислексии: движение к успеху у взрослых».
ДОРОЖНАЯ КАРТА.
Буквы были большими, красными и немного изгибались на белом фоне. Я уставился на них, изображение над кастрюлей с чили показалось размытым. Картинка встала на место в моей голове, наложившись на что-то другое, как калька на кадр в мультфильме.
Отмеченные звездочками города на карте на белой доске.
Я втянул воздух.
Что, если путевой дневник Мары Джонс был не о местах, где она побывала, а о пути, который она проделала?