Я полулежала в кресле моего дяди, цветные карандаши мягко постукивали на коленях, домашнее задание по биологии я положила на бедра. Солнечно-желтый карандаш покачивался в моей руке, лазурно-голубой был засунут за ухо.
Мне нужно было раскрасить стадии митоза и мейоза, что было неплохо. Потому что просто. Хотя через несколько десятилетий ученые изменят мнение об этих стадиях, я вполне могла сделать то, чего хотел учитель.
Но он задал нам примитивную цветную схему, а не то, что у меня пальцы чесались нарисовать. Я вспомнила о старых рисунках, которые Эван нашел, когда мы сюда переехали, засунул в папку для документов и убрал в глубь своего шкафа.
Мои пальцы хотели добавить теней. Добавить живости. Изменить форму, превратив во что-то более глубокое, в то, что я могла себе вообразить благодаря всему, что знала. Я воткнула желтый карандаш в точилку, вдыхая аромат свежесрубленного кедра, смешанного с… тмином и чесноком? Я сделала еще один вдох, распознав перец чили и тот запах природного газа, который появляется у мерцающей газовой горелки. В животе заурчало, и я поудобнее устроилась в дядином кресле. А потом поняла.
В моем доме никто ничего не готовил.
Я села.
Это случилось снова.
И на этот раз накатило сильнее.
Только теперь я испытывала облегчение.
Снова меня захлестнули чужие чувства – чувства Ника. Сожаление и чувство вины. Гнев с металлическим привкусом, достаточно тяжелый, чтобы утянуть спасателя ростом в сто восемьдесят сантиметров сквозь пол из искусственного дерева, а затем – любовь и преданность, мутные, как молоко, невесомые, как сахарная пудра на рожке.
Сердце заколотилось в груди, и я буквально впитала в себя рассказ Ника – он поведал отцу о том, как списывал на экзамене. Ник держался за твердую уверенность в том, что отец всегда будет любить его, а я цеплялась за кончики его чувств.
На что это было похоже?
(Моя мать. Мой отец. Две тени где-то далеко, спутались на мгновение, а потом вновь растворились. И появилась я.)
Я представила, каково это – любить отца. Который бы защищал меня, направлял, играл со мной в видеоигры, готовил со мной
и
и
и
и ничего. У меня не было отца. У меня его никогда не было. У меня был Эван.
Но…
Вот каково это – знать, что твой отец будет любить тебя, несмотря ни на что? Когда в твоей жизни есть тот, кто всегда будет о тебе заботиться и переживать?
(Безусловная любовь.)
Я не знала, отличается ли это от того, что было у нас с дядей: доверие, любовь и семья, которую мы выбрали. Я знала, что испытываю такие чувства к Эвану, но невозможно было понять, чувствует ли он то же самое по отношению ко мне, или ему кажется, что он должен это чувствовать. Ведь я – бремя, которое изменило его жизнь.
Я стиснула зубы, зажав кончик языка. Боль пронзила мой рот, столкнулась с запахами чужой кухни. Я ударила кулаком по полузакрашенной клетке на листке с домашним заданием, борясь с вторжением чувств Ника в мои нервные окончания. Может быть, из-за близости они стали сильнее? Я пыталась вдохнуть и успокоить сердцебиение, но оно только ускорялось, и каждый бешеный удар напоминал мне, что я понятия не имею, почему это происходит.
И тут перед глазами возникла книга, белая с красными буквами, и – вжух! – чувства Ника исчезли, оставив меня с единственной мыслью: смерть Ника, которую я держала в руке, холодный стеклянный мрамор, приютившийся среди моих жевательных шариков.
(Время поджимало.)
Отчаянно желая вернуться к тому, что он делал, я закрыла глаза, чтобы добраться до него, попасть туда, где был он.
Но наткнулась на дверь.
Я не могла туда попасть. Цветные карандаши грохнулись на пол, и внутри меня все задрожало от страха, беспокойства и недоумения.
Ник поблек. Это могло означать только одно.
Моя мать.