На следующий день я взобралась на высоту шести метров – и теперь крепко прижималась к дереву, как маленькая ложечка – к большой. Не слишком веселое времяпровождение для человека, который не в восторге от высоты. Мое предвидение об этом отрезке времени было туманным и неясным, поэтому я могла лишь предположить, что мы будем обсуждать мою маму. Это было странно – ведь мы договорились, что с этим покончено.
Рядом со мной Ник ухватился за ветку дерева над головой и немного подтянулся. Мышцы его рук напряглись, и все у меня внутри тоже. Его положение на ветке было не слишком устойчивым, еще хуже, чем мое.
Страх высоты – явление нередкое, но мой страх был иррациональным. Хотя я точно знала, что ничего плохого из этого не выйдет – у меня впереди было много собственных шариков событий, и смерть в результате падения с этого дерева не была в их числе, – уверенность в этом не мешала моему телу возмущаться. Мои мышцы поочередно непроизвольно сокращались. Каждый раз, когда я смотрела вниз, пальцы сжимались до боли, как будто кто-то намотал на них зубную нить и тянул с мятно-зеленым «дзынь!».
Я глубоко вздохнула и, чтобы успокоиться, сосредоточилась на том, что происходило вокруг. Солнце было желтым, небо – холодным и голубым. Маленький тихий пруд, окруженный дубами, соснами и кучевыми облаками. Мир был голубым и серым, зеленым и сахарно-белым. Утки-кряквы с изумрудными головами плавали по поверхности пруда, периодически ныряя и хлопая крыльями.
– Я надеялся, что ты сможешь заполнить некоторые пробелы в этой истории, – сказал Ник.
– Какие пробелы?
– Подожди. Во-первых, ты принесла хлеб?
Я покачала головой:
– Я принесла шарики для птиц из овса и семян.
Он поднял брови:
– Как-как? Откуда ты узнала?
– Три утиных эмодзи и эмодзи с буханкой хлеба? – Я выдавила смешок. – Не слишком таинственно. От хлеба у уток болят животы. И он может убить рыбу. А еще привести к появлению ядовитых водорослей.
– Серьезно?
– Суперсерьезно.
– М-да. Откуда ты это знаешь?
– От Эвана, – соврала я.
Он медленно кивнул:
– Окей. Идем дальше. Знаешь, о чем мы никогда не говорили?
– О чем? – Я достала несколько шариков и бросила ему пакет.
– О твоем отце.
– А что с ним? – осторожно спросила я.
Ник проследил за моей реакцией.
– Тебе не хочется о нем вспоминать? Разговоры о нем расстраивают тебя, как разговоры о маме?
(Усталая. Выжатая как лимон. Одна маленькая девочка, одна мама, одна Кэм, один дядя. Мы – против всего мира. Нет. Да. Нет.)
Я смутно видела прошлое отца, если продвигалась к нему достаточно настойчиво. Но все, что пересекалось с маминым прошлым, затуманивалось, словно кто-то поверх карандашного рисунка что-то нарисовал тушью. Он был простым парнем. Кем-то, мимо кого я могла пройти в супермаркете и даже не оглянуться. Кроме того, что он внес пятьдесят процентов в мою ДНК, отец мало что для меня значил.
Конечно, в моем детстве были моменты, когда его отсутствие становилось заметным, словно огромный прыщ на носу в день школьной фотографии. Семейный вечер в школе, танец отца с дочерью и почему-то – когда я однажды упала с перекладины на детской площадке. Не знаю почему. Я этим не гордилась. Но я не рыдала, скучая по отцу, и не переживала из-за его отсутствия так, что лишь время могло помочь мне пережить эту боль.
Правда заключалась в том, что для меня мой дядя стоил тысячи отцов. Но хотя он никогда бы в этом не признался, я была для него обузой. Причиной, заставлявшей его идти на жертвы, а жертвы по определению означали отказ от чего-то ценного.
Мои чувства к отцу были противоположны тем, которые я испытывала к матери. Каждый день я тосковала по ней. Она была мне необходима. Мне хотелось закинуть ноги ей на бедра и смотреть вместе кино или прижаться к ее коленям, пока она делает мне хвостик. Эта необходимость сдавливала мне горло и впивалась когтями в мои внутренности.
– Я не против поговорить о своем отце. Но… – Овсяный шарик рассыпался в руке, возвращая меня в настоящее. – Как часто ты говоришь о людях, которых никогда не видел? Трудно скучать по тому, чего у тебя не было.
– Хорошо, но если на секунду забыть об этом… ты что-нибудь знаешь о нем? – Ник покраснел. – Может быть, твоя мама сбежала, чтобы жить с ним?
– Не думаю. Я знаю лишь, что она встретила его в спортзале на работе. И знаю только потому, что подслушала, как Кэм с Эваном спорили об этом после того, как она ушла. – Когда в моем сознании начало появляться слепое пятно.
– Его звали Пол?
Я мотнула головой:
– Почему Пол?
– Это имя было в ее дневнике.
Я подергала шов на штанине шорт. Ветка покачивалась подо мной, стягивая воображаемую зубную нить, обмотанную вокруг кончиков пальцев.
– Его зовут Лукас.
Ник замялся:
– Значит, твоя мама ушла не ради какой-то давно забытой любви?
– Насколько мне известно, нет, но разве мы не собирались прекратить поиски?
– Я думал, что с учетом всего, что сейчас происходит с Кэм… – Ник бросил шарик в воду, чтобы как-то закончить эту фразу, а затем протянул другой мне.
На меня накатило облегчение.
– О, я начинаю думать, что, если мама вернется прямо сейчас, никому легче не станет. Это может напугать Кэм или еще больше сбить ее с толку, и я знаю, что Эван так зол на мою мать, что это может осложнить ситуацию с… – Я сглотнула. – Ты знаешь, с утратой Кэм. Присутствие моей матери может все усугубить.
– Хорошо. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом или возобновить поиски, я в твоем распоряжении.
– Это очень много для меня значит. Спасибо. – Я смяла шарик в кулаке и бросила в пруд – словно посыпала макароны сыром. Семена рассыпались и, кружась, тихо, без брызг опустились в воду.
Словно привлеченные тихим пением сирены, утки устремились в нашу сторону. Но прежде чем они до нас добрались, появились десятки, нет, сотни маленьких серебристых рыбок – словно материализовались из глубины. Солнечный свет искрился на воде, делая ее сапфирово-синей, и я была настолько потрясена красотой этого момента, что слезы навернулись на глаза и я забыла, забыла, забыла, каково это – не знать о том, что в следующую секунду произойдет что-то настолько захватывающее.
– Вау, – прошептала я. Единственное слово в один-единственный слог. Людям, не знающим будущего, так повезло – они ведь постоянно переживают такие моменты. Если бы моя мать не исчезла и если бы часть моего дара не сломалась, у меня не было бы и этого. Я вдыхала чистый воздух через нос. – Это великолепно. Как будто смотришь на расплавленное серебро.
– Правда? – Ник бросил еще один овсяный шарик, на этот раз для уток. – Разве не странно думать, что в какой-то момент времени ничего этого здесь не было? – Он обвел рукой пруд, деревья, озеро.
Я прижалась спиной к стволу:
– Ну да. Двадцать пять тысяч лет назад Массачусетс был покрыт льдом.
Ник смял пакет в кулаке:
– Удивительно, если подумать. Все эти деревья возникли тут на одном клочке земли. Может быть, пруд появился, когда тот лед растаял.
Пруд появился в результате работы команды из семи строителей и огромного количества техники John Deere в середине 1980-х годов, но Нику не обязательно было это знать. Он прикусил нижнюю губу, а затем отпустил – свидетельство его глубокой задумчивости.
– Может быть, – сказала я наконец.
Может быть, я придумаю, как изменить будущее. Как спасти ему жизнь.