Через три дня после того, как Десембер пригласила меня на школьный бал, я открыл ноутбук и включил документалку на Netflix, чтобы Софи и родители не беспокоили меня, а затем растянулся на животе на своей кровати. Пытаясь заглушить волнение в груди от открывающихся возможностей, я открыл дневник Мары Джонс. На недействительные контактные данные я не стал обращать внимания. Она заполнила, наверное, половину дневника, написав на каждой странице по несколько предложений.
Не слишком многословная. Понятно.
Я перелистнул первую страницу и провел по словам «умной ручкой».
САН-ДИЕГО | июнь 1999 г.
Все утверждали, что рыбные тако здесь потрясающие, и они не ошиблись. Мама говорила, что в Сан-Диего самая прекрасная погода – лучше, чем где бы то ни было, – но по какой-то причине при мне было серо и влажно. Собрала сведения, как и требовалось: отличный центр города, оживленные улицы.
– Собрала сведения, как и требовалось? – пробормотал я, проверяя дату: 1999 год.
Я перевернул стопку фотографий и просмотрел все, а затем взял самый старый снимок. На обратной стороне было нацарапано: «Май 1999 года». Как раз перед тем, как она начала вести дневник.
По сравнению с более поздними фотографиями, на этой щеки Мары были полнее. На ней была шапка «Ред Сокс» – одна из тех, которые сейчас продают как «винтажные», но тогда ее только выпустили. Ее сходство с Десембер было необыкновенным.
Глубокие карие глаза, невероятно красивые волосы.
ЛАС КРУСЕС | июнь 1999 г.
Вот. Это. Денек. В октябре здесь проходит фестиваль энчилады – она и должна быть потрясающей, но та, что готовят сейчас с зеленым чили, просто бомба. Великолепные заснеженные горы + потрясная выпивка.
Город тихий. Я бы не отказалась сюда вернуться. Пол был здесь дважды. Туристические тропы, широкие улицы, приветливые люди. Собиралась заняться П/Р, но слишком устала.
Что? Я нахмурился, думая о том, что значит «П/Р». Переделать? Она слишком устала, чтобы что-то переделывать?
Я пролистал вперед, пропуская записи о Канзас-Сити и Роли. Дядя Десембер говорил, что ее мама была ветреной, но тут она отправилась в по-настоящему грандиозную поездку, которая охватила сразу июнь и июль 1999 года.
АТЛАНТА | июль 1999 г.
Одна из последних остановок. Возле аквариума кипит жизнь. Съела чашку чаудера из моллюсков на улице. Довольно омерзительно.
Ее мать писала курсивом, что было проще для меня, но сложнее для аудиоручки. Я читал почти полчаса, остановившись, лишь когда головная боль от обилия звуков уютно устроилась в моем черепе.
Я прижал кончики пальцев к вискам, надавил и принялся вычерчивать небольшие круги. Десембер не ошиблась. Записи были бесполезными. Пустыми. Зачем люди ведут такие дневники? Здесь не было ничего о том, что она чувствует или почему оказалась в этих местах. Никаких сетований на избыток эмоций, влюбленность, страхи, неловкие моменты или на что-то еще.
Я вернулся к записи о Лас-Крусесе и навел ручку на имя единственного человека, упоминавшегося в дневнике, кроме бабушки Десембер. Пол.
1999 год был задолго до того, как родилась Десембер, до того, как Мара исчезла навсегда. Но об отце Десембер я практически ничего не знал. Когда я упомянул его, она отмахнулась. Может быть, это Пол?
Я отбросил журнал в сторону и протер глаза. В животе заурчало. Мэв бы непременно отругал меня за то, что довожу себя до голодного обморока, – его мама всегда кормила нас, чтобы сахар в крови не упал.
На кухне я обнаружил двухдневные булочки с корицей, которые мама завернула в фольгу и спрятала над тостером. Я налил молоко в стеклянный стакан и макнул туда булочку.
– Какая гадость!
– А-а-а! – Я обернулся и увидел, что моя сестра сидит, как кошка, на кухонном столе. – Что за черт. Ты меня до смерти напугала.
Софи сморщила нос:
– Я все время была здесь.
– Я тебя не видел.
– Почему ты макаешь булочку с корицей в молоко?
Я уставился на булку:
– Не знаю. Однажды я видел, как это делал папа.
– Он макает их в кофе, а не в молоко.
– Хм. – Я снова обмакнул булку, а потом запихнул ее в рот целиком.
– Ты подавишься, – весело сказала Софи. – А ты знаешь, что если налить в тарелку молока, насыпать туда пищевых красителей и полить мылом, то оно взорвется цветом? Как фейерверк.
Я действительно это знал. Первый урок химии в одиннадцатом классе. Обычное жидкое мыло снижает поверхностное натяжение в молоке, а краситель помогает проиллюстрировать эту химическую реакцию во всей красе. Я сглотнул:
– Да. А ты откуда знаешь?
– Подсмотрела на маминой странице в Pinterest.
– Почему ты сидишь на маминой страничке?
– Потому что там она выкладывает то, что купит нам на дни рождения. А я не люблю сюрпризы. – Софи откусила печенье, затем прислонилась спиной к шкафу. – Довольно круто, что можно собрать вместе несочетаемые вещи и из них что-то получится, да?
– Наука, – ответил я, пережевывая вторую булочку.
Затем я взял телефон, открыл диалог с Десембер и нажал кнопку микрофона.
– У тебя есть хлеб, вопросительный знак.
– Тебе нужен хлеб? – спросила Софи. – У меня здесь целая буханка. И арахисовое масло. И «Нутелла».
Я. У тети есть хлеб?
Раздражение пронзило меня до кончиков пальцев. Я пощелкал по клавишам, исправил и нажал «Отправить».
Десембер. Хм.
На экране появилось фото Десембер с растерянным выражением лица. Я усмехнулся.
Десембер. Собираешься пошутить насчет моих булочек?
Я. Твои булочки – это не шутка. Я имею в виду настоящий, реальный хлеб.
Десембер. У нас есть. Почему спрашиваешь?
Я. Потому что устраиваю замес.
Десембер. *ворчание*
Я. Ты бывала у пруда позади комплекса?
Десембер. Нет, но я знаю, где он находится.
Я. Встретимся там завтра днем? В 3 часа?
Десембер. Лучше пусть будет 15:30. Мы с Эваном заканчиваем наш фильм про дядю и племянницу после школы.
Я. Не забудь про
Десембер. Слушай… А сейчас ты что делаешь?
Я. Жду, когда ты придешь ко мне, Джонс.
Мои родители обожали Десембер, и я не мог их за это винить. Мама не уставала нахваливать ее волосы – их длину, цвет и блеск (очевидно, ослепительный). Это было правдой: волосы Десембер были как из кино. А еще пахли солнечным светом и чем-то травяным, вроде базилика. Папа постоянно спрашивал Десембер о любимых садовых штучках ее дяди (??), притворяясь заинтересованным.
Наступил новый ледниковый период, тысяча детей кричали с задних сидений родительских машин: «Мы уже приехали?», ад замерз, и наконец мы остались одни.
Наш дом был достаточно большим для четверых Ирвингов, но уединения не хватало. Спальня моих родителей находилась в лофте, что выводило концепцию открытых пространств на совершенно новый уровень. Я не знаю, как им удавалось спать – над их кроватью располагалось огромное световое окно без намека на тень. И оно выходило на восток.
Сегодня вечером они любезно «легли спать» в комнате Софи, чтобы дать нам возможность побродить по дому. Моя сестра заночевала у Тристы, вероятно, пытаясь убедить свою подругу, что танцевальная команда бесполезна. И вот я здесь: моя нога прижимается к ноге Десембер, джинсы к джинсам, но почему-то на нашем диване с обивкой из микрофибры жутко жарко и я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на фильме, который идет на экране.
Десембер легонько ткнула меня:
– Помнишь, я тебе не нравилась?
Я сделал вид, что вздрогнул от ее прикосновения:
– С чего ты это взяла?
– Просто подумала. – Она натянула одеяло на плечи и прижалась к моему плечу. Ее голова покоилась в нескольких сантиметрах от моего сердца, и оно забилось быстрее.
Что я должен делать? Я обнял ее за плечи и слегка их сжал. Она вздохнула, как я надеялся, удовлетворенно.
– Ты смотришь?
– Не особо. Но давай оставим. – «Чтобы родители нас не услышали» я вслух не сказал.
– А что ты делал сегодня?
Пытался тайком найти твою маму. А что?
– Слонялся без дела. Смотрел Netflix.
– О. Окей.
– А почему спрашиваешь?
– Просто интересно, наверное. – Она прикусила губу, потом покачала головой. – Кстати. Что за хлеб?
– Это сюрприз.
Она сморщила нос. Даже морщинки у нее на носу были милыми.
– Хочешь поиграть в игру?
– Какую?
– Мы говорим что-то, а потом говорим «люблю» или «не нравится». Готов?
– А почему не «люблю» и «ненавижу»? – спросил я, вытянув руки над головой.
– Эвану не нравится слово «ненавидеть».
– Хорошо. Блинчики.
Она улыбнулась:
– Люблю.
– А я нет. Мне не нравится. – По телевизору Уилл Феррелл бешено махал мужчине, спускающемуся по эскалатору.
– Кто не любит блинчики? – Десембер покачала головой в шутливом неверии. – Куриная пикката.
– Это все должно быть едой? Я никогда не пробовал, так что пас.
– Уф. Люблю.
– Ночь или день?
– Не очень подходит для этой игры. Хотя я люблю звезды. И то, что люди чувствуют себя смелее после наступления темноты. Так что ночь.
Солнце. Солнцезащитный крем. Плеск воды на дорожках.
– А мне больше день подходит. Хорошо, продолжаем. Э-э… Тыква?
Она смерила меня взглядом, который я не смог понять.
– Не нравится. Не нравится оранжевый цвет.
Я толкнул ее в плечо:
– Моя любимая футболка – оранжевая! Но она светло-оранжевая.
– Это тот щербетно-оранжевый кошмар? – Ее улыбка стала приторно-сладкой. – Я так ее люблю.
Я изобразил, будто мне в грудь воткнули кинжал:
– Ох.
Она провела своим мизинцем по моему.
– Держаться за руки, – прошептала она.
Ее кожа была такой мягкой. Невозможно мягкой.
Я сглотнул.
– Люблю. – Я лег на бок, повернувшись к ней. – Как насчет одного быстрого поцелуя?
– Не нравится, – сказала она, ее голос был низким. – Я предпочитаю долгие. Бесконечные. Особенно первые, которые случаются на подъездных дорожках.
– Такие тоже очень даже ничего.
Перед самым концом фильма Десембер заснула. Ее голова лежала у меня на плече, ресницы, словно темная бахрома, касались щек. Пульт упал с дивана, но я оставался неподвижным, сколько мог: пока не пошли титры, пока не началось позднее телешоу. Она проснулась, сонно улыбнулась и позволила мне проводить ее до дома.