Когда Стелла Роуз увидела, как расстроена Кэрри, она остановила вечеринку, выключила музыку и выгнала всех. Мы – Мейзи, Кэрри и я – ждали на изогнутой ротанговой скамейке на патио, куда можно было попасть только через спальню ее родителей. Мы сидели втроем, плечом к плечу, укутавшись в безразмерный восточный халат, чтобы не мерзнуть под кондиционером, и слушали потрескивание газового камина и звон пустых банок, которые Стелла Роуз, Ник и Мэв бросали в мусорные мешки внизу.
Я была зла. Я была в ярости. Раскаленные добела линии дрожали у меня перед глазами, потому что я слишком долго смотрела на огонь. Я моргнула, чтобы избавиться от них, и принялась представлять, что будет дальше: актриса, ожидающая, когда режиссер подскажет ей реплику.
– Эй… мы не слишком хорошо знакомы. – Я поколебалась. – Если ты хочешь, чтобы я ушла… – Я позволила окончанию фразы повиснуть в воздухе.
– Ни в коем случае, – отозвалась Кэрри. – Ты была первой, кто спросил, что случилось. Ты молодец.
Еще до того, как Кэрри между горькими всхлипами объяснила, что произошло между ней и этим парнем в начале лета – на вечеринке в лесу он провел рукой по ее бедру и кончиками пальцев – по поясу юбки; она трижды убирала его руку, прежде чем он сдался, – я уже перемещалась по своему всевидению туда и обратно. Джейк Диркс попадал в поле моего зрения так же, как и все остальные. Одна душа, плавающая в бесконечном море. Объяснение Кэрри, что она чувствовала здесь и сейчас, добавило новый слой на торт, покрытый глазурью патриархата.
А я ведь даже ничего не заметила, спасибо слепому пятну. Я как раз обернулась к Нику, чтобы спросить о местонахождении Мары Джонс, и – бум.
– Когда он меня поставил, то ладонью схватил за задницу, – нарушила тишину Кэрри. Ее голос был низким, наполненным слезами. – Я не знаю. Не знаю, специально ли он это сделал…
– Когда в последний раз ты случайно хватала кого-то за задницу? – Мейзи взяла Кэрри за руку. – Я всегда думала, что он такой милый.
Кэрри положила голову на плечо Мейзи и расслабилась:
– Я тоже. Но только в прошлом месяце у меня внутри зазвенел звоночек.
Я сильно сжала челюсти, верхние зубы встретились с нижними. Джейк Диркс не был серийным убийцей. Он не был грубым или невоспитанным. На публике он даже был вежлив. Я знала, насколько он ужасен, так же как знала, насколько ужасны многие люди, но теперь его действия касались меня лично.
Стоя на танцполе рядом с мальчиком, которого я хотела влюбить в себя – потому что знала, что будет дальше
(о, я знала, что будет),
я вдруг переключилась на Кэрри – из-за выражения, которое возникло у нее на лице.
И мне ни капельки не понравилось то, что я увидела в Джейке Дирксе.
По телу прокатилась волна жара – она зародилась внутри и взорвалась, опалив меня с ног до головы. Я поерзала, ротанговая скамейка заскрипела подо мной – я отчаянно пыталась придумать, как помочь Кэрри. Она выглядела такой несчастной.
Когда мне впервые удалось изменить будущее, я потеряла мать. Я знала только, что сделала что-то – что-то, – что заставило ее уйти. И так появилось мое слепое пятно.
Во второй раз я сама встала на этот путь. Опрокинув первую доминошку, чтобы привести в движение смерть этого несчастного спасателя, который в данный момент бежал по задней лестнице вместе с Мэвериком и Стеллой Роуз, направляясь к нам.
– Голова болит? – спросила Мейзи.
– А?
– Ты давишь на висок.
– Oх. – Я слабо улыбнулась. – Да.
– Сожми здесь. – Кэрри показала на участок тонкой кожи между большим и указательным пальцами. – Точка акупрессуры от головной боли. Точка Хегу.
– Нужно держать ее до тех пор, пока станет неприятно, верно? – Мейзи улыбнулась Кэрри.
Та потерла глаза:
– Правильно.
Я повиновалась, зажав кожу между пальцами – так же, как мой мозг был сжат сейчас в этой головоломке.
«Ты можешь попытаться бросить Джейку Дирксу крученый мяч», – сказал мой думающий, рациональный мозг.
Голова взрывалась болью от одной этой возможности. Будущее затаило дыхание. Кэрри ждали великие дела, включая великолепную историю любви, сидящую рядом со мной, и я не хотела подвергать ее будущее опасности.
Но постойте.
С моими органами было что-то не так, они послетали со своих мест, словно я была огромным снежным шаром, который хорошенько встряхнули.
Сердце застряло в горле, желудок скрутило то ли от беспокойства, то ли от волнения. Прежде мне лишь дважды удалось изменить предначертанное будущее. Я провела немало времени в детстве, силясь предотвратить жестокие ограбления банков и ужасные вещи, происходившие в моем городе, в моем штате и во всем мире, а океан событий, черт возьми, каждый раз возвращался в исходное состояние, так что в итоге
я
сдалась.
И тут на меня вихрем обрушилось осознание. Ничего не получалось – кроме чего-то непонятного с моей мамой и абсолютно ясного с мистером Фрэнсисом. Я смогла лишь дважды повлиять на ход событий, потому что они непосредственно затрагивали меня. Серьезным, меняющим жизнь образом. Не так, как порез на руке: я изменила способ, которым я его заработала, – с мусорного бака на гвоздь на лавке, да, но у меня все равно остался шрам-доказательство.
Под подолом своего белого платья я впилась ногтями в бедра.
Неужели в этом дело? Неужели я все-таки могу влиять на будущее, если имею к нему непосредственное отношение?
Как раз в тот момент, когда мои подозрения укрепились и переросли в осязаемую уверенность, дверь в комнату родителей Стеллы Роуз распахнулась. Я высвободила руку и отбросила эту мысль, решив вернуться к ней позже, а Кэрри оторвалась от Мейзи.
– Что у вас тут? – спросила Стелла Роуз. – Ты в порядке, Кэр?
– Да.
Всем присутствующим сразу стало ясно, что она не в порядке. Повисла неловкая пауза, Ник прочистил горло:
– Кто-нибудь еще чувствует себя странно, стоя в спальне чьих-то родителей?
– О, не волнуйтесь, – ответила Стелла Роуз. – Мои родители не спали здесь вместе уже, наверное, года два. – Она поставила точку в этом предложении, отхлебнув из стакана. – Давайте сменим тему?
Может, всему виной была отчаянная потребность выдохнуть после инцидента с Кэрри и Джейком Дирксом или желание убедиться, что вечер не до конца испорчен, но внезапно я оказалась в центре внимания и меня засыпали вопросами. Я рассказывала, как мы переезжали, каково жить с дядей, который обожает крафтовое пиво, которое мы не могли себе позволить, видеоигры и цветы.
По ходу разговора мы постепенно менялись местами. Я сползла на пол, придвигаясь все ближе и ближе к Нику, Мэв протанцевал через всю комнату еще два или три раза, Стелла Роуз фыркала и смеялась, Кэрри растянулась, положив голову на бедро Мейзи. Мы просидели там еще час, пока догорал камин, упиваясь головокружительным чувством единения.
Стелла Роуз зевнула, вытянув руки над головой:
– Странно. Теперь я всегда буду смотреть на этот камин и думать о сегодняшнем вечере.
Мэв поднялся на колени:
– Разве это не круто?
– Круто? – переспросила Стелла Роуз.
Он кивнул:
– Что наш мозг может создавать такие ассоциации.
– Мэв – нейроволшебник, – пояснил Ник.
– Как это? – спросила Мейзи.
– Ну если это твой мозг, – Мэверик сжал руку в кулак и держал его так, чтобы нижняя часть запястья была параллельна полу, – то одно из его ядер будет находиться примерно здесь. – Он указал на согнутый указательный палец горлышком пивной бутылки. – Одна из моих профессоров…
– Твоих профессоров? – перебила Кэрри.
– Я занимался летом. – Мэв пожал плечами. – В общем, она изучает роль прилежащего ядра в обработке вознаграждений, а также кучу других вещей, о которых ученые пока не знают. Короче говоря, если формируется хорошее впечатление о каком-то месте, мозг запоминает его и может вернуть вас туда. Это часть системы вознаграждения.
– Наверное, поэтому мне нравится вид стола, накрытого к ужину, – сказала Мейзи. – В мире нет абсолютно ничего, что могло бы сравниться с праздником у меня дома. Это семья. Моя мама. Я не счастлива, если она не счастлива. – Она сделала паузу. – Может, со мной что-то не так?
– Я люблю острые ощущения от падений, – сказала Кэрри. – В чирлидинге я – флайер[12]. И в самом конце меня быстро опускают вниз перед тем, как подбросить. У меня внутри все обрывается, а потом тело взмывает в воздух. Обожаю это.
А для меня: близость. Чувство собственной важности для кого-то другого.
– Печенье «Орео» с молоком.
Стелла Роуз встала:
– Пицца делает меня счастливой. Пойду-ка разогрею замороженную пиццу. Кто-нибудь хочет?
Мейзи покачала головой:
– Пожалуй, я спать.
– Я тоже, – кивнула Кэрри.
Я взглянула на Ника:
– Хочешь, вызовем «убер» до «Солнечных Акров»?
Снаружи воздух был теплым и слегка влажным. Ветер поднимал волосы с шеи и сдувал их с лица. Мы шли в напряженном молчании: я нервничала, Ник размышлял.
– Подожди, – сказал Ник, и мы остановились у начала подъездной дорожки. – Скажи мне, что я не один.
Я покосилась на него и постаралась, чтобы голос звучал ровно.
– Я же рядом с тобой.
Он покачал головой.
– Нет. Я не это имел в виду. – Он вдохнул, выдохнул и повернулся ко мне лицом. – Скажи мне, что ты чувствуешь то же, что и я. Что мой разум не играет со мной в какие-то игры.
– Твой разум не играет с тобой в игры, – пробормотала я. Это делал один из нас.
– И если это правда… – Он подошел ближе. – Скажи мне, что между нами что-то есть и ты тоже это чувствуешь.
Мое сердце билось где угодно, только не там, где ему положено.
– Я чувствую что-то. – Еще ближе. – И мне это нравится, – прошептала я.
Его рука, обхватившая мое запястье, была сухой и горячей. Или, может, это моя кожа была такой.
(Это, ох, это, наконец-то дошло до этого.)
Одна его ладонь легла на мою щеку, другая мягко повернула подбородок к нему. Его ресницы оказались длиннее, чем я думала. Его кудри развевались на ветру, создавая неровную подвижную тень на тротуаре у него за спиной – очаровательную жертву уличного освещения.
– Да? – спросил он. Ему нужно было разрешение.
Я моргнула, веки превратились в затвор фотоаппарата – мне хотелось сохранить это воспоминание для себя. Самый яркий жевательный шарик.
– Да, – прошептала я.
Знала ли я, что это произойдет? Конечно. Но я была не готова к ощущениям. К легкому удивлению, когда его губы прижались к моим, жаждущие и мягкие, вопрошающие и отвечающие. Гигиеническая губная помада, родниковая вода и предрассветная мята. Воображаемая веревка в моей груди хотела привязать меня к этому моменту навсегда. Мои руки поднялись к его плечам, обняли его за шею; наши носы соприкоснулись. У меня все внутри сжалось, и потребность в большем, пульсируя, разлилась по телу.
Мое сознание разделилось на две части. Одна взлетела вверх, все выше и выше, а другая разбилась, безраздельно наполнив меня грустью. Потому что этот поцелуй будто расстегнул во мне какую-то молнию. Превратил мои чувства в реальность. Мое желание зарождающейся любви.
Оно исполнилось.
И вместе с этим пришел сокрушительный ужас перед его смертью. Где-то на задворках сознания возник образ Ника, лежащего на земле, в оранжевой футболке, будто помехи на радиостанции, которую я слышала откуда-то издалека.
Если бы я только знала, каково это – жить без способности к всевидению, тогда этот поцелуй стал бы для меня сломанной сургучной печатью, открывающей начало чего-то нового.
Затерявшись в прикосновениях его губ, сосредоточившись на кончиках пальцев, которые вычерчивали крошечные круги на моей пояснице, я позволила себе на мгновение притвориться. Притвориться, что мой мозг не переключается на другие события в мире. Притвориться, что я не боюсь потерять этого спасателя.
Представьте, что я всего лишь девушка, живущая одним чудесным моментом.
Понимаете, этот поцелуй…
Он был всем.
Всем.