На следующее утро из-за туч показалось солнце, яркие лучи полились в окно, прямо мне в глаза, будто бы говоря: «Проснись и пой!» Я вскочил с кровати, готовый к выполнению нового задания. Оставалось лишь убедить друзей мне помочь.

Как же здорово, что опять светит солнце! Я ехал по знакомой дороге и радовался синему небу с белыми облаками. Мне даже показалось, что деревья и кусты стали зеленее – их добросовестно полил дождь. А еще они все промокли. С каждым порывом ветра с листьев срывались капли. На дороге стояли лужи, которые приходилось объезжать; в одном месте путь мне преградила упавшая ветка. Но скоро все высохнет.

Даже птицы наслаждались солнцем. У пруда я заметил пару змеешеек – они стояли неподвижно, клювами вверх, раскинув на просушку черные крылья. От Хани я знал, что змеешейки отличаются от большинства водоплавающих птиц. У них нет специальных жировых желез, чтобы смазывать перья. Нырнув за рыбой, они потом вынуждены сушить крылья.

Я свернул на прибрежную дорожку, которая вела к нашей беседке. Увидел тележку Лоуви, обрадовался, что не разминулся с ней. Глянул на часы. Семь утра. Лоуви, как всегда пунктуальная, шла мне навстречу от берега в футболке Черепашьего отряда и обрезанных джинсах. Улыбнулась, увидев, что я ее жду, а я с облегчением улыбнулся в ответ. Похоже, она больше не злилась.

– Ты как узнал, что я здесь? – спросила она.

– Черепаший патруль, – объяснил я.

Лоуви выходила в патруль и теперь, хотя наши принудительные работы давно закончились.

– А, ну конечно! Кстати, отличное было утро!

Мне нравилось слушать ее голос; мы шли рядом по настилу к тележкам.

– Я нашла следы большой головастой черепахи, – продолжила Лоуви и развела руки показать, какого размера были следы. – Обнаружили еще одну кладку. В этом году их уже двенадцать. Мисс Алисия и мисс Джуди тоже там были и сказали, что такого удачного года еще никогда не было. – Она застенчиво глянула на меня и добавила: – Сказали, что я приношу им удачу.

– Здорово! – искренне обрадовался я, и ей, похоже, это очень понравилось. – После твоих слов я буду жалеть, что больше не хожу в патруль. Или почти буду.

Лоуви рассмеялась.

– А ты бы иногда приходил с Хани. – Она повернулась на пятках, встала ко мне лицом и продолжила: – А еще я нашла на песке маленькие, ну просто малюсенькие черепашьи следы. Будто игрушечные. Такая прелесть, – проворковала она. – Джуди насчитала их восемьдесят с лишним, и все в нужном направлении – к океану.

– А черепашат ты видела?

– Новорожденных? Нет. Но это и хорошо. Значит, все они добрались до воды.

Хани в прошлом году рассказывала, что, когда черепашата вылезают из гнезда, инстинкт велит им двигаться на самый яркий источник света. В природе это светила над океаном. Я вспомнил, как часто по ночам вглядывался в яркий свет луны и звезд над головой – луна иногда казалась настоящим небесным прожектором. Но в последнее время шли дожди, луна скрывалась за тучами, и Хани переживала, что огни домов окажутся такими яркими, что черепашата двинутся не в ту сторону, на искусственный свет. А значит – на верную смерть.

– Питательных веществ у них в запасе всего на три дня, за это время им нужно доползти до океана и доплыть до Гольфстрима, – объяснила мне Лоуви.

– Откуда ты это знаешь?

– От других членов отряда, – ответила она с гордостью. – Меня обучают, чтобы я, когда вырасту, смогла к ним присоединиться официально.

– Вот класс.

– Ты можешь сделать то же самое.

– Поглядим.

– А еще, – продолжила Лоуви, – через три дня мы будем вскрывать кладку, чтобы посмотреть, сколько черепашат вылупилось. Может, даже найдем какого бедолажку, который не сумел выбраться наружу.

– Я бы с удовольствием посмотрел.

Лоуви бросила взгляд на океан.

– Можем пойти вместе.

– Да, конечно. – Глаза наши встретились, мы оба улыбнулись и тут же отвели взгляд.

Молча зашагали к своим тележкам. Уже готовясь сесть за руль, я вдруг вспомнил, зачем вообще приехал.

– Лоуви! – окликнул я.

Она уже пристегивала ремень. Подняла голову, улыбнулась снова.

– Да.

– Мне сегодня понадобится твоя помощь.

– С радостью. А какая?

– Мы с Хани составили план. Она считает, что до древесной крепости можно добраться по воде. А значит, первым делом нужно помочь папе сесть в каяк.

– Он что, не умеет управлять каяком?

– Умеет, конечно, но после ампутации не пробовал. Он очень нервничает, когда нужно сделать что-то новое. В общем, я подумал, что нам бы стоило поплыть туда всем вместе: и нам будет весело, и он не будет так стесняться.

– А кроме всего прочего, мы, возможно, выясним, где находится древесная крепость!

– Вот именно, – кивнул я. – И карта сокровищ.

– Дай знать, когда и где встречаемся! – крикнула Лоуви, запуская двигатель.

Я показал ей большой палец и поехал искать Мейсона.

Итак, с друзьями мы договорились, теперь оставалось привести в порядок каяки. Лоуви стояла у «Птичьего Гнезда» и разводила мыло в ведре воды, а мы с Мейсоном спускали на землю старые каяки Хани. Они были все в песке, грязи, листьях – а в чем еще, даже и думать-то не хотелось. У Хани под домом не было закрытого гаража, как у моих родителей в Маунт-Плезант. Туда задували ветры, попадал дождь и забиралась всякая живность. Да и пол был земляной, так что время от времени нужно было устраивать уборку. В мои обязанности входило сгребать листья и песок, но это было все равно что отгонять океан ладонью. Грязь наносило снова.

Мы с Мейсоном спустили последний каяк, и тут из него выпрыгнула зеленая травяная лягушка – прямо Мейсону на футболку!

Он выпучил глаза, выронил каяк, замахал руками, запрыгал и заверещал:

– Убери ее! Убери!

Крошечный лягушонок, размером сантиметра два, вцепился Мейсону в футболку.

Я согнулся пополам от хохота. Да, это было некрасиво с моей стороны, но я не сдержался.

Лоуви держала в руке шланг, она ловко направила струю на Мейсона, окатив его с ног до головы.

Мейсон снова заверещал, на сей раз от неожиданности – его ведь облили холодной водой. Душ был недолгим. Мейсон замер, мокрый до нитки, глаза зажмурены.

– Она… она еще тут?

– Нет, дружище. Ты спасен, – сказал я, стараясь не засмеяться снова.

Мейсон открыл глаза, медленно перевел взгляд на футболку – лицо перекошено от страха. Поднял руку к груди и, ничего не обнаружив, облегченно выдохнул.

Я шумно втянул воздух, пытаясь сдержать взрыв хохота.

– В жизни не видел такой уморы! Ну просто никогда! – И я, не совладав с собой, снова расхохотался.

Рассмеялась и Лоуви, прикрывая рот, будто в попытках остановиться.

– Ха-ха. Ничего смешного! – буркнул Мейсон, стряхивая воду с лица и волос. – И спасибо я говорить не буду, – добавил он мне.

– Да всего-то безобидная древесная лягушка! – сказала Лоуви. – Небось самая симпатичная на всем острове.

– Ага, все они симпатичные, когда сидят на дереве в дикой природе! – возразил Мейсон. Голос его звучал немного визгливо. – Она на меня набросилась!

– Набросилась? – Лоуви покатилась от смеха. – Ты хотел сказать – прыгнула!

– Тебе легко говорить, – скривился Мейсон, пытаясь вытереть лицо мокрой футболкой. – И хватит ржать!

– Помнишь, как ты смеялся надо мной и енотом? – сказал я, сдерживая смех. – Теперь мы квиты. – Я подошел совсем близко к каяку, пошарил по земле. – Вон она, – добавил я, садясь на корточки. – Размером с мой мизинец.

Лягушка гортанно квакнула и прыгнула в безопасное место – в соседний куст.

– Какая свирепая! – продолжал я дразнить Мейсона. – Да, кстати, я обязательно опишу все подробности в своем журнале наблюдений!

Мейсон поморщился, потом и сам хохотнул.

– Да как хочешь!

Я подошел к каяку, взял его за нос.

– Ладно, работаем дальше.

Что-что, а работать в команде Островитяне умеют. Мы взялись за тряпки и стали смывать с трех каяков накопившиеся за много лет грязь и пыльцу, опавшие листья и даже паутину. Закончив с этим, мы перешли к опорам, на которых они держатся, веслам и спасательным жилетам. Разложили все это сохнуть, отступили подальше полюбоваться плодами своих трудов. Я был очень доволен, пока в спину мне не шмякнулась мокрая тряпка.

Я развернулся к Мейсону с собственной тряпкой наизготовку, но увидел, что он стоит, держа свою в руке, и ничего не понимает. Я, растерявшись, медленно повернулся к Лоуви, и тут – ай! – колючая тряпка ударила меня по ноге. Крутанувшись, я увидел Лоуви в полной боевой готовности, в руке еще одна тряпка, в глазах озорной блеск.

Я, взревев, швырнул в нее свою мыльную тряпку. Лоуви пискнула, пригнулась, а потом в развороте метнула в меня свою. На сей раз промазала. Я, заливаясь смехом, схватил еще один мокрый лоскут, лежавший на земле. Нагнулся за ним, и тут – шлеп! – мне попало по попе.

– Отличная мишень! – расхохотался Мейсон.

И тут началось! Снаряды так и свистели в воздухе, мы пригибались, замахивались, опускали тряпки в мыльную воду. А потом вдруг остановились – обессилив, пыхтя, промокнув до нитки в грязной мыльной воде. Переглянулись, захохотали. Хохотали так, что согнулись пополам, схватились за животы. Было больно, но по-хорошему. Столько дней дождя, мрака, ссор – и все это время я ужасно скучал по Мейсону и Лоуви. А ведь мы можем просто быть собой и радоваться жизни.

Я боялся, что папу окажется непросто уговорить на то, что придумала Хани, тем более что после последнего нашего похода он стал очень мрачным. Мейсон с Лоуви отправились домой, а я стал придумывать, что я ему скажу. Решил сбегать наверх переодеться – подбадривало меня то, что хотя бы каяки теперь в порядке.

Папа сидел на диване, у ног его лежал Живчик. Папа что-то писал в новом журнале – хороший знак.

– Делаешь летнее домашнее задание?

– Стараюсь. – Он закончил предложение, посмотрел на меня. – А что это вы там так орали снаружи? И почему ты весь мокрый?

– Пап, это просто отличная история, но я ее тебе потом расскажу. Сперва вытрусь.

Оставляя мокрый след на чистом полу Хани, я двинулся в ванную за полотенцем, а потом побежал наверх надеть сухую одежду. Прихватил папин старый журнал, снова спустился вниз. Сел напротив.

Папа опустил ручку и посмотрел на меня – голубые глаза искрились от любопытства.

– Я весь внимание.

– Так вот, – начал я, – мне пришла в голову отличная мысль. Ты только меня выслушай, ладно? И пожалуйста, соглашайся.

Папа щелкнул колпачком ручки, закрыл тетрадку.

– Слушаю тебя.

Я набрал полную грудь воздуха и рассказал, что мы с Хани изучили карту острова, что ей пришла в голову гениальная идея добраться до древесной крепости по воде.

– Мы доплывем до этого дерева на каяке. – И я затаил дыхание.

Папины брови подскочили до самой линии волос. Я тут же затараторил дальше, не давая ему отказаться:

– Помнишь, сколько вы плавали на каноэ и каяках? А вопли эти были потому, что мы с Лоуви и Мейсоном мыли старые каяки. Для тебя.

Папа наклонил голову набок.

– Для меня?

– Ага. Просто когда Хани пришла в голову эта замечательная мысль, мы стали смотреть, как можно плавать на каяке с… – Я споткнулся на этом слове: – …с ампутацией. – Мне это слово все еще было в новинку.

Выражение папиного лица изменилось, но я пока не понял, хорошо это или плохо, а потому продолжил:

– Пап, у тебя все получится. У нас получится. У всех вместе. Мы обязательно доберемся до этого дерева. Мы все продумали, а ключи в этой твоей загадке…

Папа поднял руку, чтобы я сделал паузу. Прикрыл глаза, дважды глубоко вздохнул, а потом ответил:

– Джейк, мне очень по душе твой энтузиазм. Правда, но…

От последнего слова сердце у меня полетело вниз. «Но». С этого слова всегда начинаются отговорки. Папа отвернулся, соображая, что сказать дальше.

– Ну пожалуйста… – взмолился я. – Даже Мейсон согласился плыть на каяке. Впервые в жизни. Так что это для всех будет испытанием.

– Нет.

Это слово меня будто ужалило.

– В смысле? Почему?

– Прости, но – нет.

Я почувствовал, как спину обдает жаром.

– Пап, я не понимаю. – Я сам слышал умоляющую интонацию в своем голосе. – Ведь будет здорово. Мы тебе поможем. – Он отвернулся, и тут я выпалил: – И вообще, ты не можешь отказаться!

– Я не смогу! – отрубил он.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. От папиного голоса Живчик, до того дремавший, вскочил на все лапы.

Папа прижал пальцы к переносице, перевел дыхание. Заговорил снова – тихо, нетвердо, как будто с трудом сдерживая свои чувства.

– Джейк, для меня теперь ничего не бывает «просто»! Ты что, до сих пор не понял? Мне. Всё. Дается. Тяжело.

Жар всполз по спине до самых глаз, я попытался сморгнуть обжигающие слезы.

– Я не могу ходить по лесу. Мне не запрыгнуть с тобой в каяк. Не залезть на дерево. Не погулять по берегу. Я вообще никуда не могу пойти искать с вами этот дурацкий клад. Так что не приставай. – Он уперся ногами в пол, встал с дивана.

Я почувствовал, как слова смешались с досадой, обидой и злостью – мне показалось, что в горле у меня кипит лава и сейчас начнется извержение. Я вскочил на ноги, посмотрел папе вслед.

– Обманщик! – крикнул я ему в спину.

Папа остановился, замер. Потом медленно повернулся ко мне. Его лицо исказилось от ярости.

– Что ты сказал?

Но я не сдался. В жилах бурлило все раздражение, накопившееся за это лето.

– Ты меня всегда учил не сдаваться. Пробовать. Бороться со страхом. – Я чувствовал, как по щекам текут слезы, и с трудом проталкивал слова сквозь дрожащие губы. – А на себя посмотри! Ты сам не такой. Ты сдался! И дело не только в поисках сокровищ и каяке. А во всем сразу! – Я сглотнул. – Ты сдался и перестал быть моим папой.

В глазах помутнело от слез, я посмотрел на его старый кожаный журнал. И тут мне вдруг показалось, что все это безнадежно. Я схватил журнал с дивана, швырнул в другой конец комнаты. Он с глухим стуком упал на пол.

Папа не шевелился. Молчал.

Я вытер глаза тыльной стороной ладони.

– Ну и ладно. Больно мне нужно искать этот дурацкий клад. Считай, что и я сдался. Прямо как ты.

Я набросил рюкзак на плечо и вылетел из дома со скоростью грозового ветра, совсем недавно проносившегося над островом.

– Джейк! – донеслось мне вслед, но я только хлопнул дверью. Я ничего больше не хотел слышать.

Я спрятался от всего мира на двухэтажной деревянной наблюдательной вышке – их на острове было несколько. Поджал колени к груди и стал смотреть на ручеек и траву: вместе они составляли подо мной зелено-голубое лоскутное одеяло. Над водой пролетела строем стая пеликанов – вот бы и мне такую свободу, взмахнуть крыльями и умчаться куда захочется. Никаких правил и разборок. Свобода и бескрайнее небо.

Спуститься вниз меня заставил желудок. А еще мошкара. Интересно, могут ли комары и мошки съесть тебя заживо? Закатное небо стало желтым, оранжевым, красным. Домой не хотелось. Я подумал, не пойти ли к Мейсону, ведь ему можно рассказать что угодно. Вот только не это. Это касается лишь двоих – меня и папы.

Хани встретила меня на пороге – глаза ее сияли от облегчения и слез.

– Проголодался?

Я кивнул.

– Ты пропустил ужин, хотя и совершенно обыкновенный. Мясной рулет. Я тебе бутерброд сделала. Знала, что ты придешь голодный.

– Спасибо.

Она протянула мне тарелку, я пошел с ней к столу. Обвел гостиную взглядом. Папа сидел на диване ко мне спиной. Решил отмолчаться. Меня это не смущало, я и сам был не в настроении говорить.

– Можно я бутерброд наверх унесу? – спросил я у Хани.

Она вытянула руку, взъерошила мне волосы.

– Конечно. Спокойной ночи, мой хороший.

И я ушел с молчаливого поля боя к себе на лофт.

Умял бутерброд, залез в кровать. Попытался читать, но не мог уследить за сюжетом. Сдался, погасил лампу. У лофта есть одна особенность. Когда ты ложишься спать, тут не закроешь дверь, чтобы ничего не слышать. Даже стены нет. Ко мне на лофт снизу долетал каждый звук. Я слышал, как Хани мыла посуду. Как звякнул кран, когда она выключила воду. А через некоторое время до меня долетел ее голос – громкий, отчетливый.

– Эрик. – Она произнесла это твердо. Прокашлялась. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Мам, не сейчас.

– Сейчас. – В голосе ее звенел металл. Потом она добавила, уже мягче: – Поговорить нужно, и время сейчас самое подходящее. Пойдем наружу.

Я услышал, как открылась раздвижная дверь на крыльцо, как прозвучали папины неровные шаги. Наконец дверь хлопнула. Я ждал, вслушивался. И не помню, как заснул.