Я лежу голая в центре замерзшего озера.

Невыносимо холодно. Все тело будто колют иголками. Меня колотит дрожь.

– Холодно, очень холодно, – стуча зубами, с трудом выговариваю я.

– Я вколол тебе жаропонижающее. Скоро станет легче.

Мягкий бархатный голос переносит меня обратно в реальность. Я открываю глаза.

И снова возвращается боль.

Голова сейчас словно бассейн, наполненный стеклом, хочется бить себя по ней руками. Сдвинуть уже куда-нибудь эти осколки, чтобы не так сильно кололи черепушку.

Никакого озера. Я в доме. В его доме – определяю это по знакомому запаху. Все внутри сжимается.

Я лежу на кровати под толстым пуховым одеялом, но никак не могу согреться. В комнате полумрак, шторы задернуты, но даже тот тусклый свет, что есть, режет глаза.

Марк сидит рядом на стуле, смотрит на меня. Я не могу сфокусироваться на чем-то – зрение подводит, все расплывается перед глазами. Состояние ужасное. Меня пробивает липкий холодный пот, тело сотрясает дрожь. В голове – ничего, кроме битого стекла, от каждой мысли осколков становится еще больше.

В детстве я неудачно упала с качелей, и меня вдобавок со всей мочи шарахнуло деревянным сиденьем по голове. Перед глазами тогда взрывался фейерверк, но сейчас в тысячу раз хуже. Я с трудом могу шевелиться.

– Что со мной? Что ты со мной сделал?

– У тебя ломка. Твое тело очищается.

Нет сил спрашивать – от чего. Я и так это понимаю – от той гадости, которую он мне вколол на улице. Я уверена: боль появилась от нее.

– Чего тебе надо от меня?

– Для начала – вылечить тебя. Попей, у тебя обезвоживание.

Он приподнимает мою голову, подкладывает под нее вторую подушку. Подносит к моему рту поильник с трубочкой. Я отбрасываю его руку.

– Это просто вода. Ну же, Еся. Пожалуйста. – Он снова сует мне поильник. – Не заставляй меня поить тебя силой. Это будет неприятно.

Я подчиняюсь. Делаю несколько глотков.

– Голова, – морщусь я. Хочу добавить, что она раскалывается, и попросить обезболивающее, но каждое слово причиняет огромные мучения. Нет сил даже положить на лоб руку.

Но он меня понимает. На лоб опускается прохладное полотенце.

– Жаропонижающее должно снять и головную боль. Но чуда не жди. От этого не помогают таблетки, придется потерпеть. Я наклею тебе на лоб охлаждающий пластырь, только не сдирай его, хорошо? Станет полегче.

Он убирает полотенце. Клеит пластырь. Чувствую холодное покалывание и онемение. Приятно.

– Вызови мне скорую, – прошу я.

– Нет, – получаю категоричный ответ.

– Позвони моим родителям, они меня заберут, – я почти умоляю, скулю. – Позвони Сержу. Кому-нибудь.

– Нет. Тебе лучше остаться со мной.

Он не имеет права держать меня здесь против воли. Его поймает полиция, его посадят за похищение. Мне хочется выкрикнуть это, вскочить, кинуть в него чем-нибудь и опять броситься прочь. Но я так слаба, что на злость и крики нет сил. Все, что я могу, – застонать от бессилия.

Он протягивает мне термокружку с трубочкой. Я отстраняюсь и морщусь.

– Это куриный бульон, – поясняет он. – Он безобидный и не укусит тебя.

– Не хочу.

– Тебе надо поесть.

– Я не буду, – противлюсь я. – Хочешь, вливай в меня через воронку.

Он смотрит на меня так, будто обдумывает мое предложение. Ставит термокружку на тумбочку:

– Ну хорошо. Попробуем попозже. Но тебе нужно будет поесть.

Тон не оставляет сомнений: в следующий раз он вольет в меня этот чертов бульон любым способом.

Закрываю глаза, медленно дышу. Когда не шевелишься и не разговариваешь, головная боль не такая сильная. Пытаюсь представить, что ничего этого нет. Я дома у родителей. Мама готовит мои любимые оладьи из кабачков – она их всегда готовила, когда я болела, и любила повторять, что оладьи из кабачков лечат от всего. Да-да, а не этот мерзкий бульон, который все почему-то считают лекарством. Ненавижу бульон.

Облегчение приходит не по щелчку. Но он был прав – через несколько минут я с удивлением замечаю, что мне стало полегче. Открываю глаза. Я уже могу двигать головой и фокусироваться на предметах вокруг. Понимаю, что я в той самой комнате. Она мне жутко ненавистна. Стискиваю зубы.

Сначала он обустроил клетку. А потом загнал туда птичку.

– Ты меня похитил. – Я не спрашиваю, говорю утвердительно.

– Нет, – он мотает головой. Похоже, ждал этих слов. – Я хочу тебе помочь.

– Тогда отпусти меня.

– Не могу.

– Почему?

– Ты не готова. Сначала мне нужно вылечить тебя.

– Ты что, врач?

– Нет. Но врачи не помогут тебе, Еся.

Издаю стон. Закрываю глаза руками.

– Ты влез в мою частную жизнь, – тихо говорю я. – Нарушил все границы, которые только есть. И следил за мной. Годами. Зачем?

– Так было нужно, – отвечает он с сожалением в голосе.

– Кому нужно? Так поступают только больные люди. Ты маньяк? Извращенец?

С каждым словом мой голос громче и сильнее. Я открываю глаза и смотрю на него в упор. Но в его взгляде только забота. Никакого безумия. Это невыносимо.

– Чего ты молчишь? Ответь мне, ну!

Он мотает головой:

– Нет. Я не такой, каким ты меня считаешь.

Он не тот, кем кажется.

– Тогда кто же ты?! – Мой голос срывается. Пульс учащается, голова взрывается новой вспышкой боли.

Он это замечает и смотрит на меня с тревогой:

– Тебе нельзя нервничать, Еся.

– Я перестану нервничать, когда уберусь из твоего гребаного дома! – кричу я и резко сажусь. – Я хочу уйти! Немедленно!

Я собираюсь встать с кровати, но он удерживает меня за плечи. Я слабо отбиваюсь:

– Пусти меня!

– Тебе нужно отдыхать.

И снова в его руке что-то блестит. Теперь я знаю, что это шприц.

– Нет! Не смей!

Он всаживает иглу мне в бедро. Я проваливаюсь во мглу.

Просыпаюсь во второй раз. Боль уже не такая сильная. Он снова сидит рядом, читает книгу. Бросаю взгляд на обложку: муми-тролли.

– Странный выбор. – Я киваю на нее.

– Почему? – Он откладывает книгу.

– «Мизери» или «Коллекционер» у тебя в руках смотрелись бы органичнее.

Он игнорирует мой выпад и лишь заботливо спрашивает:

– Тебе получше?

Пропускаю его вопрос. Меня вдруг пронзает страх. Я верчу головой по сторонам:

– Где Бухс?

Енот был со мной в бегах, сидел в рюкзаке. Но что с ним стало, когда Марк затащил меня в дом? Главная цель Марка – я, на енота ему плевать. Вдруг он бросил его на улице?

– С ним все хорошо.

Я смотрю на Марка и не верю ему.

– Я хочу его видеть.

– Пожалуйста.

Марк куда-то показывает. На полу – мягкая лежанка, и Бухс, раскинув лапы, дрыхнет на животе. Увидев своего малыша, я еле сдерживаю слезы. Как же хочется броситься к нему, уткнуться лицом в мягкую теплую шерсть и разреветься.

Убедившись, что с Бухсом все в порядке, я снова смотрю на Марка:

– Что это за комната? Чья она?

Марк молчит. Мы сражаемся взглядами.

– Она твоя, – в конце концов отвечает он.

– Значит, ты признаёшь, что похитил меня? И собираешься запереть там?

В «Коллекционере» Фредерик также подготовил комнату под Миранду, закупил все, что ей может понравиться, прежде чем похитил ее.

От слова «похитил» он морщится. Ему неприятна такая трактовка.

– Повторю: я тебя не похищал. Но хочу сразу прояснить. На какое-то время тебе действительно придется остаться в этом доме, хочешь ты этого или нет.

– Зачем? Что тебе от меня нужно?

В его голубых глазах по-прежнему лишь забота и сострадание.

– Сейчас в этом доме тебе будет безопаснее всего.

Издаю стон. Да что за бред сумасшедшего?

– Что такого опасного снаружи? Взорвалась ядерная бомба, а твой дом – это бункер?

– Нет. Снаружи все так, как и прежде, – говорит он невозмутимо, словно не распознал мой сарказм.

– Что же тогда? Почему мне там опасно?

У него нет заготовленного ответа. Вижу, что он хочет что-то соврать, но ничего не приходит в голову.

– Прошу, просто поверь мне.

– Ты психопат.

Откидываюсь на подушку. Смотрю в потолок. Знаю, что он смотрит на меня.

– Мне нужно в туалет, – стыдливо говорю я.

– Дойдешь сама? С моей помощью. Если нет, есть судно, – отвечает он.

Ну уж нет! Я не стану так унижаться. Даже если не смогу дойти до туалета – доползу.

Сдергиваю одеяло, приподнимаюсь. Это дается тяжело, хотя я пытаюсь делать вид, что справляюсь. Но Марк явно понимает: я куда слабее, чем хочу казаться.

– Ты не дойдешь, – уверенно говорит он.

– Я не стану ходить в судно, – категорично заявляю я.

Он вздыхает:

– Обопрись на меня.

Он помогает мне подняться, крепко обхватывает под мышками. Меня ведет, ноги подкашиваются, и я почти висну на нем.

– Это ужасно, – говорю я.

– Разве лекарство не помогло?

– Я не про свое состояние.

– А про что? – не понимает он. – Что ужасно?

– Зависеть от своего похитителя.

Мне кажется, эти слова его ранят. Чувствую, как он весь напрягается.

– Тебя не похищали, – говорит он медленно и спокойно, как будто в сотый раз объясняет одну и ту же простую вещь. – Ты сама пришла сюда.

– Меня не похищали, но уйти я не могу. Что-то не сходится, – говорю я колко.

Он молчит. Что ж. Я и не ждала ответа.

Мы доходим до двери ванной комнаты.

– Дальше я справлюсь сама.

Я захожу внутрь. После туалета долго-долго стою над раковиной, плещу на лицо холодной водой. Это приводит меня в чувство, ко мне вновь возвращаются силы. Рыщу глазами по помещению в поисках чего-нибудь, чем можно ударить. На раковине стоит тяжелый стеклянный дозатор для мыла. Подойдет. Я ставлю его поближе к выходу.

Открываю дверь. Марк снаружи, ждет меня. Я хватаю дозатор и резко ударяю его. Он отшатывается, приваливается к стене и хватается за голову. Я толкаю его и мчусь к выходу.

На двери с внутренней стороны два замка: чтобы выйти, не нужен ключ. Но не успеваю я добежать, как Марк подлетает сзади, хватает меня за талию, поднимает и тащит обратно в комнату. Я вырываюсь и визжу. Он валит меня на кровать. И только тогда я перестаю сопротивляться, затихаю. Попытка побега меня выматывает, я понимаю, что еще слаба. Голова трещит, чувство, будто изнутри что-то давит на череп и он вот-вот просто расколется, как арбуз.

Рухнув на подушки, я закрываю глаза и замираю. Снова эта боль.

– Я рад, что тебе лучше, – говорит Марк с участием. Словно я не врезала ему дозатором по голове. Словно не пыталась сбежать. Словно он не схватил меня, не потащил обратно и не бросил на кровать. – Теперь тебе точно нужно поесть.

– Отвали со своим бульоном. – Я слабо отмахиваюсь.

– А что ты хочешь?

– Чтобы ты умер.

– А из еды? – Он делает вид, что не слышал моего ответа. – Тебе нужно есть. Станет легче, правда. Желательно начинать с жидкой пищи. Бульон, кисель, каша. Что из этого тебе менее противно?

– Как тебе это удается? – Я смотрю на него, прищурившись.

– Что именно? – удивляется он.

– Делать хорошую мину при плохой игре. Ты будто много лет работал в службе поддержки самого говенного оператора.

Он слабо улыбается. Явно польщен.

– Ты недалека от правды. Давай вернемся к вопросу еды.

– Я не буду есть. Вливай свой чертов бульон мне в глотку. Или в вены, мне плевать.

Он устало вздыхает:

– Я тебе не враг, Еся.

– Сильно сомневаюсь.

– Хотя бы попей. Теплое питье собьет температуру, у тебя было 39. Когда я тебя нес, ты пылала. Я принес тебе морс.

Он протягивает мне чашку. Я не беру ее. Он ставит ее на тумбочку.

– Еся, скажи, что мне сделать, чтобы ты попила и поела? Тебе это нужно.

Я смотрю на него с холодом:

– Дать мне ответы. Почему здесь все так? Как ты это сделал? Откуда в шкафу эти вещи? Ты где-то нашел такие же? Или украл их из родительского дома? Зачем я тебе? Что ты собираешься со мной делать? Кто ты такой?

Ему наверняка не хотелось, чтобы я задавала эти вопросы. Но он знал, что я обязательно их задам. И сейчас ему приходится мириться с тем, что они прозвучали.

– Я тот, кто заботится о тебе, – осторожно подбирает он слова.

– Что ты знаешь о заботе? – рычу я. – Похитить и запереть человека – это, по-твоему, забота?

– Все не то, чем кажется, – говорит он упрямо.

Я застываю. Он говорит слова с моей татуировки. На секунду возникает странное чувство… Будто он знает об этой татуировке куда больше, чем я.

– А что все? Скажи мне. – На этот раз я стараюсь не кричать. Если сорвусь, он снова вколет мне снотворное.

Он мотает головой:

– Прости. Я не могу.

Я изучаю его. Вроде бы он выглядит нормальным, не сумасшедшим. И он спокоен, хотя по идее должен волноваться – он же совершил преступление. Чтобы после такого сохранить самообладание, надо все очень хорошо продумать. И быть уверенным: что бы ни случилось, он останется в выигрыше, ему ничего не грозит. Эта мысль сеет в душе страх. Неужели он все предусмотрел? И теперь мне не спастись? А ведь правда, никто не знает, где я. На работе обо мне не будут беспокоиться, потому что у меня нет работы. Тревогу не забьет и мой арендодатель, потому что я выселилась. Это конец.

Я проведу годы, запертая здесь. Это в лучшем случае. В худшем – буду замучена, убита и закопана рядом с домом на участке. От последней жуткой мысли по телу пробегает дрожь. Нет, я не хочу думать о таком.

Он смотрит на меня. И наверное, решает, что, раз мы уже ведем какой-то диалог, значит, я немного к нему потеплела и больше не считаю его монстром.

– Я просто хочу уйти, – говорю я с отчаянием. – Почему ты не можешь меня отпустить?

Он хмурится. В глазах – сожаление.

– Я не могу тебе сказать.

В груди поднимается горячая волна. Она подступает к горлу, а затем идет выше, проникает в голову, вызывая острую вспышку боли. Я вскакиваю. Собираюсь пройти к выходу, но он встает у меня на пути.

– Дай пройти. Ты не имеешь никакого права держать меня здесь.

– Прости.

Я хочу обойти его, но он снова перекрывает мне дорогу.

– Сейчас же отпусти меня! – кричу я. – Ты сумасшедший!

У меня уже больше сил, я могу бороться. Толкаю его в грудь. Он отступает на шаг. Никак не реагирует на мои слова. Просто стоит у меня на пути.

– Выпусти! Выпусти меня!!! – визжу я и колочу его в грудь. Он пытается перехватить мои руки. – Меня найдут, слышишь ты? Меня уже ищут! Тебе мало не покажется, тебя посадят. Думал, все спланировал, замел следы? Ни хрена ты не спланировал, ты облажался. Ты будешь гнить в тюрьме. Вот-вот приедет полиция.

Наконец он перехватывает мои руки и толкает меня на кровать. Я падаю на спину. И снова в его руке шприц.

– Нет! Не приближайся! – кричу я. Но он снова вкалывает мне снотворное.

* * *

Когда я просыпаюсь в очередной раз, его в комнате нет.

Чувствую себя лучше. Встаю с кровати, первым делом смотрю на лежанку – Бухса нет. Осматриваюсь – енота нет нигде. В груди что-то неприятно сжимается. Бухс должен быть где-то в доме. Наверное, скребся или скулил и Марк его выпустил, но гораздо спокойнее, когда он рядом со мной.

Продолжаю осмотр – вдруг что-то изменилось? Но все как прежде. Стискиваю зубы. Ох, с каким удовольствием я бы все тут разломала. Стерла бы эту комнату с лица земли.

Подхожу к туалетному столику. Все больше предметов кажутся похожими на мои, оставленные в родительском доме. Открываю шкатулку, перебираю драгоценности, в деталях разглядываю одно кольцо, просто копию моего старого. Даже потертость в том же месте. Или мне кажется и никакой потертости не было?

Открываю шкаф с одеждой, трогаю рубашки и платья. Они не новые, их кто-то носил. Испытываю очень противоречивые чувства, как будто это одновременно и мои вещи, и не мои – двойники. Взгляд цепляется за легкое салатовое платье. Вспыхивает воспоминание: я сижу в этом платье на летней веранде фастфудной кафешки и ем картошку фри. Прямо на поднос садится воробей, от неожиданности я роняю картошку, она падает мне на колени, оставляя масляное пятно. Я потом так и не смогла его вывести.

С гулко бьющимся сердцем я сдергиваю платье с вешалки, разглядываю подол. Ох, нет! То самое пятно! Не остается никаких сомнений: это моя вещь. Как и… я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Все в этой комнате? Но как это может быть?

Я снова бросаюсь к шкатулке. Четко вспоминаю, что да, потертость на кольце действительно была. И платье, и кольцо мои.

От этого ужасного озарения по телу разливается жар.

От тихого и осторожного стука в дверь я подпрыгиваю чуть ли не до потолка.

– Еся, я сейчас войду, – предупреждает Марк.

Я тут же шарю глазами по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно его ударить. Смотрю на ножку стула. Она откручивается? Бросаюсь к стулу.

– Если ты поднимаешь голову, то увидишь слева от занавесок камеру, – спокойно продолжает Марк. – Я вижу тебя. Отойди, пожалуйста, к кровати.

– А если не отойду? – рычу я.

– Думаю, тебе хочется сходить в туалет и в душ. А еще – позавтракать.

Мой живот отвечает урчанием. Неужели я совсем выздоровела?

Вздыхаю и отхожу к кровати. Марк выиграл.

Он открывает дверь. Смотрит на меня с легкой вежливой улыбкой:

– Доброе утро.

– Иди к черту.

Он на мгновение закрывает глаза. А затем открывает, и на лице все то же выражение отстраненной вежливости. Он будто не здесь сейчас. С таким видом сотрудники магазина обычно слушают гневную речь покупателей, которым отклонили возврат товара.

Выйдя в коридор, я замечаю здесь Бухса. Он сосредоточен на важном деле: прыгает, встав на задние лапки и распластавшись по стене. Я окликаю его и глажу, но на меня он не реагирует. На полу рядом с ним бардак: виноградины, скомканные бумажки, крышка от мусорного ведра, вешалки для одежды и совок.

Марк проводит меня в ванную. Тут тоже успела появиться камера наблюдения. Марк ловит мой взгляд и, когда я поворачиваюсь к нему, виновато наклоняет голову, поднимает плечо: прости, так нужно. Значит, если я захочу открутить здесь какую-нибудь трубу, чтобы использовать ее как оружие, или начну рыть подкоп – он заметит. Но если честно, мне ничего этого и не хочется. Я просто хочу в душ.

Я закатываю глаза, вхожу в ванную и захлопываю дверь у Марка перед носом.

Я стою под душем бесконечно долго. Теплые струи успокаивают. Если я зажмурюсь, то можно даже представить, будто ничего этого нет и я у себя дома. С удовольствием тру себя мочалкой, затем ополаскиваюсь водой и еще раз тру – с остервенением, до красноты. Особенное блаженство – помыть голову. Волосы совершенно чистые, но я все равно снова и снова лью на них шампунь и промываю.

После душа я как будто стала легче, словно смыла с себя килограммы грязи.

С наслаждением заворачиваюсь в мягкий халат и дергаю ручку: заперто. Дергаю сильнее, толкаю дверь:

– Эй!

Я колочу в дверь, и через десять секунд она распахивается.

– Если пообещаешь хорошо себя вести, ты можешь позавтракать на кухне, – говорит Марк таким тоном, будто обращается к хулиганистому ребенку.

Я фыркаю и, отпихнув его, прохожу на кухню. От меня не укрылось, что он весь напрягся, когда я его отпихивала.

На кухонной столешнице стоит стеклянный кувшин с водой. Я смотрю на него, потом ловлю на себе взгляд Марка. Он понял, что я задумала: схватить кувшин, разбить об его голову, а затем смотреть, как он падает на пол, на разлитую воду и осколки.

Марк берет кувшин и переставляет подальше.

– Стоит на краю, смахнуть можно, – поясняет он. Хотя знает, что я все поняла. Больше на кухне визуально нет ничего опасного. Он все спрятал.

– Откуда у тебя мои вещи? – Я сажусь за стол.

– С чего ты взяла, что они твои? – Марк ухмыляется и ставит передо мной тарелку с омлетом с помидорами. – Я мог их купить. В прошлый раз ты сделала такое предположение.

– Я вспомнила детали.

– Вспомнила детали, – задумчиво повторяет он, садясь напротив меня.

– Так откуда? Ты их украл?

– Может, купил и скопировал те самые детали.

Он издевается надо мной.

– Не скажешь. – Это не вопрос, а утверждение. Я хмуро смотрю на Марка.

– Нет. – Он опускает взгляд в тарелку и режет вилкой омлет. Выдержав паузу, добавляет невзначай: – Кстати, я забрал твой телефон из домика.

Внутри все обрывается: я наивно надеялась, что телефон останется на улице и кто-нибудь его подберет, а затем свяжется с моими родными, чтобы его вернуть. Жалею, что так и не успела написать Люде и сообщить, где я.

– Обо мне кто-нибудь вспомнил? – Я не показываю, что находка Марка меня огорчила.

– Да. Тебе писали мама и сестра.

– И ты, конечно, ответил за меня.

Он кивает.

– Да. Сообщил, от твоего имени, конечно, что ты немного приболела, но тебе уже лучше. Спросил, как у них дела. Люда написала, что Костик съел батарейку и его увезли на скорой. С ним все хорошо, – поспешно добавляет Марк, видя мое лицо. – Ее достали эндоскопом. Костик уже дома. А мама написала, что кто-то разбил окно в «Огурчике». Твой папа очень ругался.

Я киваю. Да, родным сейчас не до меня.

– Но ты ведь знаешь, что не сможешь вечно их обманывать? Они поймут, что что-то не так. Станут звонить. Телефон не будет отвечать. Ты будешь писать отмазки, но они рано или поздно догадаются, что на том конце не я, и обратятся в полицию. А уж полиция сможет по переписке найти точный адрес, откуда отправлено сообщение.

Я вопросительно смотрю на Марка. Он невозмутимо кивает:

– Я это предусмотрел.

Я задираю подбородок и с холодным спокойствием уточняю:

– Заставишь меня под пытками позвонить им и сказать, что все хорошо?

Марк в ужасе закрывает лицо руками:

– Есения, перестань считать меня монстром.

– А кто ты?

– Я все еще твой друг, – тихо говорит он.

– Нет. Друзья не похищают друг друга.

– Даже если это для их блага?

Он изучает меня.

– Нельзя держать человека взаперти, когда он этого не хочет, – отрезаю я.

– Есть исключения. – Он поднимает брови, словно желая, чтобы я сама додумалась до чего-то. Так преподаватель подталкивает студента к правильным ответам. Этот его взгляд сбивает меня с толку.

– Для этого нет исключений, – возражаю я с напускной уверенностью. Но одновременно вспоминаю о ремнях на кровати.

Тогда я подумала о душевнобольных. Их запирают и связывают для их блага.

– Ты поняла, что они есть. – Марк удовлетворенно смотрит на меня.

– Я подумала о буйных пациентах в психбольницах. Но это не то. Я не психопатка. Из нас двоих психопат – ты.

Я говорю это резко и уверенно. Марк не спорит, лишь усмехается.

– Я не психопатка, – повторяю я с нажимом, но моим словам не хватает убедительности. – А ты не мой лечащий врач.

– Я знаю. – То, каким тоном он отвечает, идет вразрез со словами. Он словно считает наоборот.

Вспоминаю пятно на платье и потертость на кольце. Я чувствую себя странно, будто дезориентирована. Неужели его намеки заставили меня сомневаться в собственной нормальности? Нет. Он просто играет со мной.

Он смотрит на меня с победной усмешкой. Я нервничаю: похоже, он понял, что я на долю секунды засомневалась в себе. Это меня злит. Не доев и не допив кофе, я вскакиваю, с шумом отодвигаю стул.

– Я вернусь в комнату, – сухо говорю я.

В комнате я продолжаю осмотр. Снова и снова изучаю каждый предмет, напрягаю мозги – это точно вещь, которая у меня была? Или все-таки ее двойник? Но даже если вся комната набита именно моими вещами, что это может значить? Что Марк все украл? Нет, не верю, это просто нереально. Мне кажется, что вся мебель тут моя. И чем больше времени я провожу здесь, тем сильнее это чувство. Ладно, предположим, Марк мог пробраться в родительский дом и украсть платье, кольцо, какую-то другую мелочь. Но вынести шкаф – вряд ли! А шкаф я оглядела раз сто, не меньше. На дверцах мелкие трещинки – это я однажды вплотную подвинула к нему кровать. Не мог Марк воссоздать точные копии моих вещей до каждой царапки.

Сажусь на кровать, упираюсь локтями в колени и роняю голову на ладони. Да что же это за абсурд. Мой мозг сейчас просто лопнет от мыслей.

Взгляд падает на обои. А что насчет них? Я помню, как однажды болтала кисточкой в баночке с высохшим бледно-розовым лаком, и капли попали на обои. Было почти незаметно, а я тогда опаздывала и не стала их стирать.

Так, тогда я стояла где-то здесь, недалеко от двери.

Занимаю нужную позицию.

Я болтала правой рукой, капли летели куда-то сюда.

Я осматриваю обои и провожу по ним ладонями. Не найдя капель, продвигаюсь дальше. Туда они уже долететь не могли, но мне нужно убедиться.

Вдруг под ладонью нащупываю что-то объемное. На мгновение у меня останавливается сердце. Тайник! Рядом со стыком.

Смотрю в камеру наблюдения. Сейчас я вне ее обзора, она направлена на другую половину комнаты, ту, что ближе ко входу. Так что я спокойно могу достать находку.

Мне нужно что-то плоское.

Заприметив гребешок, хватаю его и вставляю под стык. Провожу под обоями, аккуратно отдирая их от стены, затем заглядываю в образовавшуюся щель и вижу сложенный листок бумаги. Цепляю его пальцами и достаю. Трясущимися пальцами разворачиваю листок и жадно вчитываюсь в строчки.

Я – первая жена Синей Бороды.

Я не знаю, сколько дней сижу в этой комнате. Он запер меня. Выпускает только в туалет и душ – под своим присмотром. Он говорит, я психически больна и меня нужно лечить. Но это не так. Болен – он. Он получает удовольствие, истязая людей. Он что-то колет мне под видом лекарства, но я думаю, что это какой-то яд. Он причиняет ужасную боль, сжигает меня изнутри, каждый день от меня остается все меньше и меньше.

Я не могу связаться с родными, не могу вызвать полицию. Я заперта в этой чертовой комнате без окон, отрезана от всего мира. Он пытается убедить меня, что я сумасшедшая, а все, что он делает, – для моего же блага. Тебе он говорит то же самое? Не верь ему. Ты нормальная. Такая же, как и я.

Я хочу предупредить: тебе будет очень плохо. Он доведет тебя до отчаяния и захочет свести тебя с ума. Будет колоть яды, от которых полезешь на стенку и захочешь вырвать самой себе сердце, только бы не чувствовать эту боль.

Я ненавижу его за то, что он делает со мной. И я хочу его убить. Если у меня все получится, я просто порву это письмо.

Но если ты читаешь его, значит, мой план провалился и я уже мертва. А он все еще жив и продолжает творить свои жестокие безумства уже с другими людьми. С тобой. Прости меня за то, что я оказалась такой слабой и не смогла. Но ты сильнее меня и все вытерпишь. Для меня все кончено, но для тебя – нет. Ты выберешься на свободу, только если сохранишь здравый рассудок.

У него огромное самомнение, он думает, что все предусмотрел, и это его слабость. Тот, кто так считает, обязательно допустит ошибку.

Наберись терпения, жди, когда он ошибется, и обыграй его. Не дай ему себя сломать. Не становись новым экспонатом в коллекции мертвых жен Синей Бороды.