Проходит две недели, а я все еще у Марка. Мы живем как соседи. Не так уж часто пересекаемся: я обитаю на первом этаже, Марк на втором. Мы пользуемся разными ванными, только едим на одной кухне.

Мне неуютно, ведь я все еще нежеланная гостья. Чтобы избавиться от этого чувства, я всеми силами стараюсь быть полезной: делаю бытовые дела, хожу по магазинам, готовлю.

Марк очень аккуратный. Это было понятно сразу. Как только я вошла в дом, то сравнила его с отелем «Трансильвания». Ничего личного на виду. Марк всегда все убирает, словно боится, что его вещи могут сболтнуть о нем лишнего.

В жизни у человека много ролей. Он может быть любящим супругом, родителем, суровым начальником, разгневанным покупателем, которого обсчитали в магазине, сонным пассажиром общественного транспорта, пациентом в больнице, ответчиком в суде, путешественником, читателем, поваром, уборщиком. Он может быть сосредоточен, сдержан и ответствен на работе, глуп и легкомыслен за пятничным бокалом вина с друзьями. Сотни ролей он может примерять на себя, но дом – наша крепость, дарящая покой и уют. Большинство домашних ролей не предполагают спешки, напряжения, возбудимости, излишней сосредоточенности и закрытости. Дома мы беззащитны, медлительны, апатичны, неухожены и слабы. Дома открываются те качества, которые мы пытаемся спрятать от других. Снимая одежду, вместе с ней мы снимаем маски и становимся черепашками без панцирей.

Марк ведет себя дома совсем по-другому. Его панцирь не пробить. Кажется, у него нет ни одной человеческой слабости.

И хотя мы живем сейчас вместе, но общаемся гораздо меньше и холоднее, чем в переписке. Мы больше не говорим по душам, беседы скорее формальные. Я понимаю, что Марк очень закрытый человек и мое соседство оказалось для него ударом. Поэтому он всеми силами закрывается. Но я ужасно скучаю по мистеру Дораку.

Мы пересекаемся в основном за завтраком, обедом и ужином и общими делами. Пару раз смотрели фильмы, пару раз гуляли. Что-то мешает нам сблизиться.

С одной стороны, Марк мил и обходителен со мной. Да, он держит дистанцию, но никак не показывает, что мое присутствие ему неприятно. Но с другой… Он явно избегает меня.

Все это давит на меня. Было гораздо лучше, когда мы общались по интернету. Там Марк казался обычным человеком, добрым и внимательным. Тот Марк был мне понятней. А вот человека, с которым живу в одном доме, я почти не знаю.

Ищу любой повод, чтобы подняться на второй этаж и пройти мимо таинственной комнаты. Она не дает мне покоя. Злясь на свое неуемное любопытство, я все дергаю и дергаю ручку, заглядываю в замочную скважину. Я уже светила фонариком в щель под дверью, чтобы увидеть хотя бы что-нибудь. Я и с улицы пыталась заглянуть в окно, но снаружи там рольставни.

Я не знаю, почему так зациклилась на этой комнате. Марк же сказал, что там ничего интересного, только вещи его сестры. Может быть, мне не давал покоя тон его голоса? Я не могла заснуть ночами, думая об этой комнате. Вдруг Марк прячет там что-то важное? Как узнать?

Мы с ним пошутили про Синюю Бороду. В любой шутке есть доля правды. Но если бы Марк прятал внутри трупы бывших подружек, я бы почувствовала запах. Может, он убивает их, отрезает какую-нибудь часть тела и помещает в банку со спиртовым раствором, а труп увозит ночью и сбрасывает в реку?

Мысли об этом почему-то веселят меня. Марк не преступник. Я верю, что за дверью не будет ничего ужасного. Но внутри меня откуда-то родилось четкое убеждение, что спрятанные в комнате секреты дадут мне все ответы.

* * *

Отправляюсь на собеседование на должность рекламщика. Фирма крутая, и в резюме я немного слукавила.

Увидев шикарный офис и прозрачную переговорную, где сидят еще несколько десятков кандидатов, на вид один умнее другого, я понимаю: здесь мне делать нечего. Разворачиваюсь и хочу уйти, но секретарь меня ловит и с улыбкой говорит, что я иду не туда. Показывает на переговорную, уверенно подталкивает меня к дверям.

Ясно, мне не сбежать. Тяжело вздыхаю. Придется пережить эти мучительные пару часов позора.

Нашими интервьюерами выступают несколько человек: женщина в синем свитере, мужчина в костюме и женщина в больших очках. По ее цепкому взгляду кажется, будто она сразу раскусила, что я полное ничтожество.

Каждому кандидату нужно рассказать о себе в формате мини-презентации. Женщина в синем свитере объясняет суть задания:

– Ваша задача – продать себя нам. Почему вы хотите здесь работать, а главное – почему мы должны взять именно вас? Что в вас такого уникального? Что вы дадите фирме?

Пока другие кандидаты рассказывают о себе, я судорожно грызу кончик ручки и пытаюсь напрячь превратившийся в кисель мозг. Как мне продать себя? Я что, утюг? Банка горошка? Средство для мытья посуды два по цене одного?

Все скучно и нудно говорят о своих крутых образованиях, курсах и сертификатах, научных публикациях, об опыте в крутых компаниях, бросаются терминами, от которых у меня открывается рот. Работая у Буля, я не особо вникала в термины. Я просто объясняла: «Показатели той закорючки в правом нижнем углу сегодня выше обычного». Буль говорил на моем же языке. Профессиональными программами я тоже особо не пользовалась, изучать их не было времени, и часто я все делала вручную.

Черт возьми, складывается впечатление, что у всех этих двадцатипятилетних людей сорокалетний опыт работы! По сравнению с ними я действительно полное ничтожество.

Скоро моя очередь. Ладони мокнут, колени дрожат. Сейчас меня ждут самые мучительные три минуты позора в моей жизни.

У меня нет даже законченного высшего образования. После отчисления и провалов с предпринимательскими делами я полгода поработала упаковщицей в макаронном цеху, откуда меня «вежливо» попросили уйти: покупатели стали жаловаться, что под наклейкой «рожки» этой фирмы прячутся улитки, на «гребешках» красуется надпись «ракушки», а под видом «пенне ригате» продают «пенне пиколе». Да какая вообще разница? Макароны – они и в Африке макароны!

Еще полгода я проработала продавцом в секс-шопе – тоже не срослось, потому что мои познания о секс-индустрии ограничивались книгой «50 оттенков серого». Оформляя заказы, я все путала.

Дальше я, словно переходящий «приз наоборот», кочевала из одной компании в другую. Почему же «приз наоборот»? Потому что от такого сотрудника, как я, больше бед, чем пользы. Как-то я обслуживала корпоратив и случайно подала директору фирмы арахисовый соус вместо соуса эспаньоль – они были одинаковые на вид, – а потом ему стало плохо, и его увезли на скорой из-за сильной аллергии…

Затем, под конец моего трудового бродяжничества, я застряла в захудалом автосалоне.

Место учебы я также не выбирала. На тот момент я не знала, действительно ли хочу поступать в Москву, не понимала, надо ли мне это. Но родители так категорично отнеслись к моему бегству из дома, что я решила из вредности и упрямства обязательно поступить в любой московский вуз, где есть общежитие.

Людям, которые с ранних лет понимают, чего хотят от жизни, мне хочется уронить на голову небольшой метеорит. Например, взять мою соседку по старой квартире Майю. Еще в девятом классе она решила, что свяжет свое профессиональное будущее с акциями и ценными бумагами, ей тогда очень понравилась эта тема. Что же нравилось мне в девятом классе? Бросать палки в болото. И теперь Майя проходит стажировку в крутой инвестиционной компании в отделе управления активами. И на минуточку, она на шесть лет меня младше.

Да чего я вообще ною и ворчу по поводу чужих успехов?

Для того чтобы себя найти, сначала себя надо где-то поискать. И будем честны: я не искала. И мне всегда не везло. Но я благодарна каждому месту уже за то, что меня туда брали. Меня устраивала любая работа: и секс-шоп (я узнала столько нового и прокачала познания в сексе хотя бы в теории), и обслуживание корпоративов (научилась не ронять посуду), и даже кол-центр, хотя к сотрудникам там относились как к заключенным. Зато мы часто ели тортики: неделя не проходила без чьего-то дня рождения!

Я такой человек – найду плюсы в любой работе. И если меня с какого-то места не уволят, то я останусь на долгие и долгие годы, не задумываясь, что я где-то не там и делаю что-то не то.

Подошла моя очередь. Так, успокойся, Есения. Все не так плохо. Расскажи о своем бизнесе! Ты столько всего наоткрывала, у них сейчас глаза на лоб полезут!

– Меня зовут Есения. И я… эм-м… э-э-э… очень хочу получить эту работу. – Я отчетливо слышу тихие смешки. – У меня нет подходящего образования, но есть профессиональный опыт, который делает меня конкурентоспособной. И да, – решаю пошутить я, – уже за то, что я сказала такое сложное слово, как «конкурентоспособная», и не запнулась, меня стоит взять на эту работу.

Видя вокруг непроницаемые лица, я понимаю, что шутка не зашла, и неловко добавляю:

– Ну или нет… – и умолкаю.

Рассказываю о точке с сахарной ватой, гелиевых шариках, духах, магазине одежды, также о том, какие курсы прошла. По скучающим лицам присутствующих понимаю: мимо. Их интересует только мой опыт в рекламе.

Женщина в синем свитере спрашивает, как я продвигала свой магазин одежды.

– Ну… – замешкалась я, понимая, что честный ответ «никак, думала, что само все пойдет» будет неуместен. – Купила рекламу у блогера.

Раздаются тихие смешки. Я перевожу тему и рассказываю о работе у Буля. Все заметно оживляются.

Женщина в очках заваливает меня профессиональными вопросами: в каких программах я работала, как делала это и то, какие меры принимала, если что-то было не так, как считала такие-то показатели и строила такие-то графики. Названия ни о чем мне не говорят, они словно на иностранном языке. Запинаясь, я отвечаю. Интервьюеры хмурятся, переговариваются, смотрят в резюме – явно видят расхождения с моими словами. Другие кандидаты поглядывают друг на друга и так кривят лица, будто мысленно спрашивают: «Что за бред она несет?»

Интервьюеры отвлекаются от резюме, поднимают глаза и смотрят на меня как на мошенницу. Они меня раскусили. Что ж, самое сложное позади. И пускай они потом еще долго будут меня обсуждать и смеяться над моей глупостью, главное, я высказалась абсолютно честно, моя совесть чиста.

– Хм. Есения, да? Твои слова слегка противоречат анкете, где ты писала о своем довольно большом профессиональном опыте, который соответствует уровню нашей компании, – неприятно усмехается мужчина в костюме. Остальные интервьюеры и часть кадидатов горделиво хмыкают. – Ну ничего, такое бывает. Соискатели порой немного завышают свои способности и опыт, чтобы показать себя с лучшей стороны. Но как раз для этого и проводятся собеседования: выявить, кто действительно стоящий кандидат, а кто немного переоценил свои силы.

Повсюду раздаются смешки. Все бесстыдно пялятся на меня так, будто я забавный экспонат в музее.

– Есения, думаю, нам нет смысла тебя задерживать и утруждать следующими этапами отбора, – с профессиональной улыбкой говорит женщина в синем. – Спасибо за интерес к нашей компании! Желаем удачи!

Вот так, закиданная какашками, я ухожу из переговорной, чувствуя, как все сверлят взглядами мою спину. Вроде бы я настраивала себя на то, что примерно так все и окажется, но все равно до чего же стыдно и неприятно!

Но даже самые позорные минуты рано или поздно заканчиваются.

Расстроенная, я возвращаюсь домой. Ложусь на диван и смотрю в потолок. Марк застает меня в таком положении.

– Все прошло не очень, да? – участливо интересуется он.

– Не спрашивай, – отвечаю я мрачно. – И молча дай мне мишек.

Марк хмыкает и протягивает мне пачку мармеладок. Восемь медведей немного приводят меня в чувство.

* * *

Чем больше я провожу время с Марком, тем больше подмечаю странных вещей. Например, часто случается так, что мы озвучиваем невысказанные мысли друг друга.

Как-то мы сидим на веранде вечером и пьем вишневое пиво «Крик». Я напеваю песню Zombie группы Cranberries и почему-то думаю про Питер. Хорошо бы туда съездить. Я была там с Сержем пару раз, а еще до него – с Людой.

– В Питере оно было вкуснее, – задумчиво говорит Марк, отлепляя этикетку.

Я удивленно смотрю на него. Он ловит мой взгляд:

– Что такое?

– Ничего, просто я тоже подумала про Питер.

Марк хмурится. То ли я сказала что-то неприятное, то ли он пожалел о том, что заикнулся про Питер.

– У меня как будто дежавю. Оно так быстро промелькнуло. У тебя тоже?

– Нет, – говорит он слишком поспешно.

Я подозрительно на него кошусь:

– Странно… Двум людям одновременно пришла в голову одна мысль.

Марк пожимает плечами, говорит, что вовсе так не считает, и переводит тему.

Ладно, если бы такое случилось один раз. Но уже на следующее утро происходит похожий случай.

Утром я вхожу на кухню. Марк, стоя ко мне спиной, готовит яичницу.

– Коко-Моко яйца слопал и спасибо не сказал. Сел на лошадь и удрал, – напевает он знакомую считалочку, разбивая яйца и выливая их на сковородку.

– Приезжает он с войны. Мама, где мои штаны? – подхватываю я. Марк вздрагивает и оборачивается. – Ну же, продолжай!

– Я не помню. – Марк, похоже, смутился из-за того, что я услышала, как он напевает детскую считалочку.

– А штаны на улице исклевали курицы, – добавляю я. – Забавно, что ты тоже знаешь эту считалочку.

Странности продолжаются. Как-то, выглянув в окно, я вижу на лужайке двух необычных уток.

– Смотри! – Я показываю их Марку. – Это утки-мандаринки.

– Ничего себе! – удивляется Марк. – Мандаринки – редкие гости в Москве. Я видел таких только один раз, на пруду в парке…

– …«Сокольники», – заканчиваю я и внимательно на него смотрю. Я встретила их там.

Он медлит, как будто я сбила его с мысли. Я почему-то уверена, что он тоже скажет про «Сокольники».

– Нет. Я видел их в парке в… Измайлово.

Но я замечаю еле уловимую паузу после слов «в парке». Он что, мне врет?

– Никто не скажет «в парке в Измайлово». Это коряво звучит.

– И как же все скажут? – Он смотрит на меня с вызовом, под которым явно прячет легкое волнение.

– В Измайловском парке.

– Знаете что, уважаемый доктор филологических наук, мне удобнее говорить «в парке таком-то», – насмешливо бросает он. – Ты и сама сказала «в парке “Сокольники”».

– Официальные и привычные уху названия – парк «Сокольники» и Измайловский парк, – продолжаю я спорить.

Он закатывает глаза. Каким-то внутренним чутьем я понимаю, что он сейчас обзовет меня, и… знаю, как именно.

– Ты ж-ж-жуткая ж-жуж-жащая зануда.

Я смотрю на него в упор:

– Я знала, что ты это скажешь.

– Что? – Он непонимающе смотрит на меня в ответ.

– Назовешь меня ж-ж-жуткой ж-жуж-жащей занудой. Откуда эта фраза?

Он отводит взгляд:

– Не знаю, может, из какого-то фильма.

– Почему я подумала об этой фразе, и ты сразу ее произнес?

– Откуда мне знать? – Он хмурится. – Тебе виднее.

Я сверлю его взглядом. Он делает вид, что не замечает этого.

– Ты видел уток в парке «Сокольники». Признайся в этом.

Он вздыхает и обводит глазами потолок:

– Отстань от меня!

Он разворачивается и идет от меня прочь.

– Не отстану! Зачем ты соврал про уток? – Я спешу за ним.

– Я видел их в «Сокольниках»! Тьфу, в «Царицыно»! Блин, в «Останкино»!

– ВО-О-ОТ! – победно восклицаю я. – Ты сам запутался в своем вранье.

– Это ты меня запутала! Отстань со своими утками!

Он прячется от меня в туалете и захлопывает дверь.

Почему мы думаем об одном и том же? Как так у нас получается – заканчивать друг за другом фразу? Я не понимаю. Так еще один секрет мистера Дораку помещается в общую копилку, которая и так уже выросла до размеров небольшого грузовика.

В свободное время Марк ухаживает за своим садиком: подстригает, удобряет, пропалывает. Первое время я выхожу с ним, мне хочется что-то делать вместе, помогать. Но вскоре замечаю, что в саду рядом со мной он держится уж очень напряженно: не гонит прочь, но так и ищет повод сбежать самому и вернуться, когда меня не будет. Похоже, сад – это источник его силы и ему нужно бывать там одному. Я перестаю выходить к нему.

Вместо этого украдкой наблюдаю из окна. Завороженно смотрю, как невероятно бережно он обращается с розами. В эти моменты мне самой хочется стать розой, чтобы он так же нежно прикоснулся ко мне. Интересно, каково это – почувствовать его пальцы на своей коже? А какова на ощупь его кожа? Как бархат или как шелк?

Вообще, как только я немного освоилась в его доме и поняла, что все мои проблемы, свалившиеся на голову скопом, хоть и не исчезли, но по крайней мере отступили, я смогла вздохнуть свободно. И в этот момент тревога испарилась и голову заполнило другое: мои чувства к Марку. Они становятся ярче и острее с каждым днем.

Он всегда вроде бы рядом, а вроде и очень далеко. Все еще отгораживается от меня. Боится. А мне ужасно хочется близости с ним. Обнять… Взять за руку… Целовать и чувствовать его поцелуи на своем теле… Но я ужасно боюсь спугнуть его: ведь он сбежит, сделай я что-то не по правилам. Так что делаю вид, что эти странные отношения между нами – единственно возможные.

Но как же я хочу большего. Чтобы он делал со мной то, о чем пишут в откровенных любовных романах. А особенно – то, о чем там не пишут. Меня тянет к нему, мне невыносимо, что он не подпускает меня к себе. Я пытаюсь разгадать, что он на самом деле чувствует ко мне. Иногда кажется, что все взаимно, но иногда я вижу лишь равнодушие. Мысль, что он пустил меня к себе только из жалости, причиняет самую большую боль.

Неразделенная любовь – ужасно паршивое чувство. Я это испытала в школьные годы, когда была влюблена в парня моей старшей сестры. Как-то, подвыпив, я ему во всем призналась. Хорошо, что он сохранил мой секрет и сестра тогда ни о чем не узнала. Позже, когда все это забылось и воспринималось мной уже как забавный опыт, я сама рассказала ей, и мы вместе посмеялись. Но пока я была влюблена в человека, который мне не принадлежит, мне было не до смеха. Я много плакала, не могла справиться с этой болью. Я даже записывала все в личный дневник. Он пылится сейчас где-то в доме родителей, но перечитывать его мне совершенно не хочется.

Неужели это повторяется? Я влюблена в парня, которому безразлична.

В один из дней ожидается теплая ночь, и перед сном я отправляюсь к Марку попросить тонкий плед. Хочу укрыться им вместо пухового одеяла.

На мне пижама: маечка с вырезом и короткие шорты.

Я нахожу Марка в гостиной, он лежит на диване с телефоном в руках. На нем черные спортивные брюки и белая майка. Майка задралась, обнажая подтянутый живот.

Безумно хочется лечь рядом, провести ладонью по его прессу, скользнуть пальцем по дорожке из волос – от пупка и ниже. Еле поборов это желание, я просто прошу плед.

Он садится и смотрит на меня. Что это за взгляд! В глазах – тлеющие угли, а еще – голод, желание. Но вместе с тем я вижу где-то в глубине борьбу. Будто что-то не дает ему броситься ко мне, повалить на этот диван, снять с меня одежду… и делать со мной все, что он так отчаянно жаждет. Сердце бьется все быстрее, мне становится жарко. Может, совершить безумство? Подойти к дивану, сесть к Марку на колени, обвить руками шею, поцеловать?..

Мне кажется, он все понял. Понял и то, что я собираюсь сделать, и то, что он не сможет устоять. Он резко встает, как будто диван ударил его током, и со словами «Сейчас принесу» выходит из комнаты. Затем возвращается, держа в руках бежевый вязаный плед.

– Вот.

Я шагаю к нему и оказываюсь гораздо ближе, чем нужно для того, чтобы забрать плед. Я смотрю на Марка. Он шумно выдыхает. И снова в его глазах тлеющие угли.

Совладав с собой, Марк отступает. И вот между с нами снова стена.

– Спасибо. И спокойной ночи, – разочарованно говорю я и ухожу к себе.

По дороге в спальню ругаю себя. Почему я веду себя как целомудренная девица из прошлых веков, тех, где первой заговорить с мужчиной уже считалось верхом неприличия? Почему я не могу сказать Марку, что влюблена в него и что я безумно его хочу? Ведь теперь я вижу, что небезразлична ему.

Но что-то тормозит меня, что-то отпугивает. Я настолько околдована, что рядом с ним просто теряюсь.

Я ложусь спать. Под дверью – полоска света. Значит, Марк еще не спит. Интересно, что он делает? Читает книгу? Раскладывает носки по цветам? Смотрит из окна на свой сад, цепким взглядом выискивая сорняки или наглых гусениц, поедающих его прекрасные бутоны? Думает ли он о том, как повлияло на него мое появление в соблазнительном виде? Фантазирует ли он, что мог бы сделать со мной, если бы не препятствия? Ох, Марк. Что же с тобой такое? Что мешает тебе быть со мной?

Я твердо решаю поговорить с ним на следующий день. Вечером после ужина предлагаю допить бутылку вина на веранде.

И вот Марк сидит все с первым бокалом, а я пью уже не знаю какой по счету. Алкоголь дал мне то, чего недоставало, – напор, смелость и безрассудство. Только что мы закончили обсуждать какой-то фильм и теперь оба молчим. Марк встает с места и, прихватив бокал, отходит к ступенькам. Смотрит на сад.

– Я не могу кое-что понять, – начинаю я разговор.

Марк с любопытством поворачивается ко мне:

– Что именно?

– Свой статус.

– Статус? – Он удивленно поднимает брови. – Какой статус?

– Мой статус в этом доме. – Я смотрю Марку прямо в глаза, смело и серьезно, хотя сердце в груди трепещет от страха, подобно напуганной птичке. – И в твоей жизни.

– Почему тебя это беспокоит? – Его лицо разглаживается. Он ставит бокал на ограждение и, держа за ножку, вертит из стороны в сторону. – Я же сказал тебе, что ты можешь жить здесь сколько угодно. У тебя проблемы с жильем и деньгами. Ты мой друг, и я предложил тебе помощь.

Марк говорит так, будто я что-то там себе напридумала. «Ты мой друг, ты мой друг» – его голос словно бархат. Это ли я хотела услышать? Нет, вовсе не это. Я смотрю на него в упор, не моргая. Словно боюсь, что он сбежит, если я моргну.

– Тогда почему ты так много скрываешь от меня? Почему так мало говоришь со мной? Почему я ничего о тебе не знаю? Друзья так себя не ведут.

Марк, опять отпивая вина, внимательно меня слушает. Он не спешит отвечать, и это меня раздражает. Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы высказать все, что я об этом думаю, но тут он говорит:

– Я не причиню тебе вреда, Еся. Ты можешь мне доверять.

Я мотаю головой:

– Мне нужны ответы, Марк. Я запуталась в тебе… в нас… в своей жизни. Мне нужна определенность. Почему ты живешь один в таком большом доме? Что это вообще за дом? Вдруг ты прячешь здесь наркотики, оружие – там, в тайной комнате, от которой якобы потерял ключ?

Марк задумчиво барабанит по бокалу:

– Я не преступник, тебе нечего бояться. Этот дом – моя крепость, Еся. И я дарю тебе это убежище.

Он явно видит, что меня не удовлетворяет ни один его ответ.

– Понимаю, я разочаровываю тебя. Общаться с Нитеном Дораку было куда приятнее, чем со мной, да? Но я предупреждал тебя еще по переписке, что могу оказаться совсем не тем человеком, которого ты придумала.

– Я не могу разочароваться в том, про кого ничего не знаю.

– Ты знаешь обо мне все, что нужно.

Я смотрю на него с вызовом:

– Не все. Чувствуешь ли ты ко мне что-то, кроме дружбы?

Этот вопрос, похоже, взволновал его. И если он сейчас соврет, я распознаю ложь.

Он сглатывает, прежде чем ответить.

– Да. – Его голос дрожит. – Ты мне нравишься. Больше чем нравишься. Гораздо больше.

Выдыхаю. Он сказал это!

Я подхожу к нему:

– Ты тоже мне нравишься. Так почему отталкиваешь меня?

Я касаюсь его пальцев. Он вздрагивает, как от удара током, резко убирает руку и отскакивает в сторону, смотря на меня с испугом.

– Ты боишься меня? – потрясенно спрашиваю я. Я не видела такой реакции на касание ни у одного парня.

Он отводит руки назад, словно опасаясь новых прикосновений, и тщетно пытается скрыть страх за маской спокойствия:

– Вовсе нет. Просто не трогай меня, хорошо?

Меня пронзает смутная догадка. К горлу медленно подступает ужас.

– Ты пережил какой-то… болезненный опыт? – тихо спрашиваю я, избегая слова «сексуальный». Вдруг Марк сталкивался с чем-то настолько травмирующим, что отголоски этого с ним до сих пор? Тогда понятно, почему он избегает прикосновений. – Может, что-то было в детстве?

Марк смотрит на меня с осуждением. То ли возмутился, как я вообще о таком подумала, то ли… рассердился, что я докопалась до правды. Он закрывает глаза, словно считая про себя. Вдыхает, а затем тихо, с уже непритворным спокойствием повторяет:

– Просто не трогай меня, ладно?

И я отступаю. Делаю несколько шагов назад, увеличивая между нами дистанцию. Отвоевав личное пространство, Марк выдыхает снова. Я почти уверена, что права: в детстве он пережил насилие.

Марк поворачивается ко мне спиной, смотрит на сад. Я чувствую, что он собирается мне что-то рассказать. Так и есть.

– В этом доме я жил с родителями и сестрой, – тихо говорит он. – Мне было восемнадцать, когда родители погибли в автокатастрофе… – Он выдерживает паузу. – И я был за рулем.

Сердце сжимается.

– Мне жаль, – так же тихо отвечаю я. – Выходит, у тебя осталась только сестра?..

– Да. Она живет в Москве со своей семьей. Она не любит этот дом и не приезжает сюда.

Марк забирает свой бокал с ограждения. Нервно сжимает его:

– Они погибли по моей вине. Это сильно на меня повлияло. И теперь я боюсь…

Он замолкает.

– Боишься привязываться к кому-то? – догадываюсь я. – И потом потерять?

Марк кивает.

– Но прошло столько лет. – Я мотаю головой. – Невозможно столько времени быть одному. Ты ходил к психотерапевту?

Он кивает.

– Терапия не помогает. Я почти смирился, что всю жизнь буду один. – Он горько усмехается и смотрит на меня. – Вот почему я не хотел видеться с тобой. Я не хотел, чтобы ты привязывалась к странному парню с кучей психических проблем. Поступать с тобой так – слишком жестоко. Из этих отношений ничего не выйдет.

В его глазах застыла боль, будто густое зловонное болото. Губы сжались в тонкую нитку.

Вдруг раздается звон. На пол сыплются осколки.

Марк с такой силой сжал бокал, что тот лопнул. Он с удивлением смотрит на свою пораненную руку, не понимая, откуда на ней кровь. Он в оцепенении, он будто выпал из реальности.

Я беру его за руку и веду к кухне. Открыв кран, подставляю его ладонь под холодную воду. Марк не сопротивляется. Кажется, происходящее его вообще особо не волнует.

– Стой так, – приказываю я. – Где у тебя аптечка?

Сбегав за аптечкой и усадив Марка на стул, я аккуратно промокаю порезы марлей, обрабатываю ранки антисептиком. Марк дергается от боли.

– Терпи, – строго говорю я

Кожу вокруг порезов я обрабатываю антибактериальной мазью, затем накладываю бинт. Я никогда не перевязывала раны. Но вроде повязка получилась.

– Прости, – говорит Марк виновато.

За что именно он просит прощения? За то, что дергается, или за то, что он странный парень с кучей проблем? Или за то, что между нами не будет отношений?

– Так и быть, я закрою эту тему. Вижу, как много крови высасывают из тебя подобные беседы, – усмехаюсь я.

– Спасибо.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я осознаю, что он мне врет. Не знаю, правду ли он сказал об автокатастрофе, но закрывается он не поэтому. Нет. Тут что-то другое. Его история куда глубже и сложнее. И однажды я обязательно ее узнаю. А пока притворюсь, что поверила ему.

* * *

С работой мне так и не везет. Я откликаюсь на множество вакансий в совершенно разных сферах, прохожу собеседования одно за другим. На те вакансии, которые мне нравятся, меня не берут. А те, на которые я откликаюсь от безысходности и где прохожу, оказываются просто ужасными: там обманывают с условиями и с зарплатой.

Мои требования к работе снижаются с каждым днем. Начинала я с вакансии специалиста по рекламе в крутой фирме, а теперь отправляюсь на очередное собеседование в надежде устроиться секретарем в маленькую контору.

Кандидатов принимают потоком. На кособоких грязных стульях, выставленных в ряд, сидят трое: я и слева от меня еще две девушки. За столом начальница со строгим лицом скучающе смотрит на всех, вяло листает наши резюме.

– Начнем с вас, – обращается она ко мне.

Я выпрямляю спину, в голове прокручиваю речь. Готовилась я долго, даже составила список моих достижений на работе.

– Сколько вам лет? – спрашивает работодательница.

– Двадцать пять.

– Вы замужем?

– Нет, – растерянно отвечаю я.

– Есть парень?

– Нет…

– Дети есть?

– Нет.

Она стучит ручкой по столу, презрительно морщится и выдает:

– Все равно, значит, скоро выскочите замуж, родите и уйдете в декрет.

– Нет, декрет не входит в мои планы. Я хочу ближайшие несколько лет посвятить свою жизнь карьере, – торопливо объясняю я, нервно теребя край рубашки.

– Так все говорят. Почему я должна вам верить? – Она сверлит меня взглядом, будто пытается расколоть. – Знаете, сколько таких, как вы, приходит каждый день? Компания их оформляет, платит налоги, выдает зарплату, тратит ресурсы на обучение. А через несколько месяцев они уходят в декрет. Так, теперь вы.

Работодательница переводит взгляд на следующую девушку.

– Я замужем, и у меня уже есть ребенок, – быстро отвечает она.

Работодательницу ответ не устраивает, она кривится.

– Есть ребенок… – размышляет она. – Небось болеет часто, будет много отгулов… Сколько ему?

– Пять.

– Значит, скоро второго родите, – подводит она итог и переходит к следующей кандидатке. Ничего не говорит, лишь вопросительно поднимает бровь.

Третья кандидатка быстро отдает рапорт:

– Замужем, трое взрослых детей. У нас есть бабушка, которая с ними сидит.

– Отлично! – радуется работодательница. – Вы нам подходите! Остальные свободны!

Я выхожу из кабинета с мыслью: «Что это такое было?».

По дороге к метро ругаю себя за то, что мне уже двадцать пять, а я до сих пор не понимаю, как устроен этот мир, и еще меньше понимаю об устройстве себя самой. А вот рекрутеры, кажется, знают меня очень хорошо и располагают всей информацией о моем будущем: когда я выйду замуж, когда рожу, сколько у меня будет детей и как часто они будут болеть. Вот бы мне самой все это знать!

Вдруг сталкиваюсь с бывшей одноклассницей, которую меньше всего хотела бы увидеть.

В школе мы с Линой не общались, она казалась мне слишком высокомерной. Зато теперь она улыбается и изображает такой восторг, будто мы были лучшими подругами:

– Еся! Как я рада тебя видеть! Ты так похорошела.

Она сканирует меня взглядом с ног до головы. Конечно, заметила, что со школьных времен я потолстела. После свадьбы Сони и Стаса я больше не придерживаюсь строгих правил питания, и пара килограммов ко мне вернулись. Ладно, я лукавлю, их чуть больше. Но все равно я гораздо стройнее, чем когда была с Сержем. Видела бы Лина меня тогда!

Сама Лина выглядит хорошо: подтянутая фигура, красивая прическа, стильная одежда.

– Лина! Как здорово тебя увидеть!

Мы обнимаемся. Лина задает вопросы, как мои дела, чем я занимаюсь, куда пропала, почему не хожу на встречи выпускников. Я уклончиво отвечаю. Речь заходит о том, кто где работает. Видимо, Лине не терпится рассказать о своих успехах.

Я вру, что построила головокружительную карьеру в автомобильной сфере, но ушла оттуда, потому что достигла потолка и стало скучно: решила открывать новые горизонты с нуля. Говорю я об этом так непринужденно, будто для меня освоить в совершенстве какую-нибудь сферу и приняться за новую так же естественно, как после чизбургера взяться за картошку фри. Лина изображает интерес, участие и восхищение. Но я вижу: она ждет, когда я заткнусь, чтобы потрещать о себе.

Итак, я наконец заканчиваю свою байку, и она принимается рассказывать о своих успехах. Ее работа связана с какими-то тренингами и продюсированием, карьера и финансы летят в гору, она даже купила дом в Греции. Я слушаю, киваю, как болванчик.

Обычно, когда рядом со мной оказываются успешные, активные и целеустремленные люди, которые интенсивно рассказывают что-то умное, я живо представляю, будто у меня есть суперсила, и насылаю на собеседника великий потоп или астероид. И этот раз не исключение.

Затем Лина рассказывает о том, как дела у других одноклассников: кто женился, кто родил, кто стал начальником. Какую кто купил квартиру и машину. Наконец она уходит, а я продолжаю путь. Настроение подавленное. В голову лезут невеселые мысли.

В свои двадцать пять все вокруг что-то делают, копошатся, заводят семьи, строят карьеру… Напевая песни, радостно едут в скоростном поезде под названием «жизнь». И только меня высадили за безбилетный проезд в глуши на полустанке. Чего я достигла? От меня ушел парень. Уволили с работы. Меня даже со съемной квартиры выгнали! Меня бросили все, кроме лишних килограммов. И я живу с чудаковатым незнакомцем, который приютил меня из жалости.

С этими мрачными мыслями я возвращаюсь в дом к «чудаковатому незнакомцу».

Наливаю чай, сажусь за ноутбук. Вычеркиваю из файла секретарскую вакансию. Открываю сайт и быстро просматриваю новые, краем глаза слежу за Бухсом. Он неподалеку полощет в тазике с водой свои игрушки, но периодически убегает в поисках чего-нибудь еще, что, по его мнению, также нуждается в стирке. Не предназначенные для «стирки» предметы мне удается вовремя спасти. Но затем я незаметно переключаю все внимание на экран и забываю про Бухса. Когда снова вспоминаю и смотрю на тазик, обнаруживаю там какую-то шмотку. И она не моя.

– Бухс! – Я подлетаю к тазику и достаю оттуда рубашку мистера Дораку.

Ох! Что еще он успел раскопать?

– Где ты ее взял? – строго спрашиваю я у Бухса, тряся рубашкой. Он делает вид, будто он ни при чем и рубашка сама оказалась в тазике.

Есть риск, что место, где Бухс взял эту рубашку, уже превратилось в поле битвы, надо проверить и все прибрать, а то перед Марком неудобно.

Отправляюсь на поиски. Проверяю гардеробную на первом этаже – там Бухс еще не побывал. Иду на второй этаж и замечаю, что дверь в комнату Марка открыта. Ага! Вот, куда ходил этот разбойник.

Я права. В комнате хаос, но, к счастью, не такой большой, каким мог быть. Двери шкафа открыты, на полу валяются футболки, рубашки, ремни и обувные коробки – последние Бухс явно свалил с верхней полки.

Ликвидирую последствия аварии: вешаю рубашки и футболки, аккуратно сворачиваю ремни и кладу на полочку к остальным. Притаскиваю стул, задвигаю обувь обратно наверх. И тут кое-что в глубине верхней полки, за коробками, привлекает мое внимание.

Там прячется зеленый деревянный домик с часами. Он кажется очень знакомым.

Я вытаскиваю его, слезаю со стула. Разглядываю детали. Вокруг домика вьются искусственные коралловые розы. Часы находятся там, где должно быть окошко под крышей. У меня был такой домик в детстве.

Резко кружится голова. Я сажусь на стул, чтобы не упасть. Неужели снова упало давление? Что-то оно зачастило. Нужно сходить к врачу и проверить сосуды. Еще и накатывает знакомая головная боль, будь она неладна!

Исследую домик. В нем должна быть двойная задняя стенка, образующая кармашек, куда можно что-то спрятать. В детстве мы с сестрой прятали туда разные секретные послания друг другу. А еще, когда мы ссорились, этот домик нас примирял. Кто первый хочет мириться, тот кладет в кармашек записку с предложением дружбы. Помню, даже когда я очень сильно дулась на сестру и не хотела мириться первая, все равно постоянно бегала к часам – не оставила ли она записку?

Интересно, тут тоже двойная задняя стенка? Я поворачиваю домик, отодвигаю стенку. Да, тут есть кармашек, и в нем что-то лежит!

Сердце бьется сильнее. Я замечаю свернутую записку. У Марка в семье кто-то тоже оставлял такие послания!

Я мешкаю. Взять записку или оставить? Нехорошо лезть в чужие письма, но любопытство все же побеждает. Я разворачиваю листок и читаю.

Он не тот, кем кажется. Беги от него.