На следующий день после стрельбы не просто отменяют школу – отменяют все. Ни тебе работы, ни магазина, ничего! Вся нормальная лагерная жизнь резко замирает, и остается только этот внезапный выверт, как будто все пошло кувырком.
В щель между занавесками я вижу, как люди бегут по улице с лопатами и деревяшками. Словно они схватили первое, что попало под руку, и решили: «Давайте все ломать».
– Айко! – кричит мама. – Отойди оттуда!
Я не обращаю на нее внимания. Я так часто делаю. Это мой старший брат Томми – он-то послушный, пусть даже родители его за это и не хвалят, – в общем, это Томми оттаскивает меня от окна.
В задней части барака мама хватает меня за руку и дергает на пол, где она сидит с моими младшими сестренками Фуми и Фрэнни. Она не говорит Томми спасибо за то, что привел меня, разумеется, но никто от нее этого и не ждет. Они с папой много требуют от Томми, потому что он старший и мальчик, но, как бы он ни старался, никогда не бывают довольны.
Надувшись, я шлепаюсь на пол, скрестив ноги.
Папа берет со стойки рядом с вешалками мою бейсбольную биту. Ладно, если вы так настаиваете, технически это бита Томми – папа подарил ее ему, когда Томми было десять, а мне семь, пытался сделать Томми более подвижным, наверное. Но Томми эту биту ни разу в руки не взял, так что теперь она моя или по крайней мере я так считаю.
Папа от нас отвернулся. Иногда, когда я его представляю, то вижу лишь сзади: блестящие черные волосы, толстая шея, сутулые плечи.
– Сидите здесь, – говорит он нам.
Мама издает протестующий крик, но папа все равно выходит на улицу.
Какое-то время мы сидим на полу. Мама пытается занять Фуми и Фрэнни куклами, а я листаю комикс про Капитана Америку, который прочла уже столько раз, что могу каждую страницу описать с закрытыми глазами.
Но трудно на чем-то сосредоточиться, когда за окнами по улице бродит толпа. Мы то и дело слышим, как кто-то взывает к справедливости для мистера Уэды.
В дверь стучат.
Мама ойкает. Томми вздрагивает.
Я уже вскочила на ноги, но тут мама снова хватает меня за руку.
– Пусть твой брат откроет.
Я в нетерпении постукиваю ногой по полу, пока Томми крадется к двери.
– Кто там?
– Это Мас.
У меня мгновенно светлеет на душе.
Я знаю, что это глупо, но я долгое время считала, что Мас – замаскированный супергерой. Ну то есть вы только на него посмотрите, как он сейчас стоит в дверях: мощные плечи, широкая грудь, столько мускулов – я и названий таких не знаю. Он похож на супермена. Говорю вам, наденьте на него плащ – и он полетит.
– Там дела плохи, – говорит он Томми. – Мы хотим попробовать разрядить обстановку. Хочешь с нами?
Томми косится на маму, та пожимает плечами.
Мне больно от того, как ей наплевать на Томми, но это не мешает мне поднять руку и сказать:
– Я хочу!
Мас улыбается мне. И за это я тоже его люблю: он никогда не обращается со мной просто как с младшей сестренкой Томми.
– Кто-то должен остаться приглядывать за семьей, – говорит он.
Я приосаниваюсь, хоть и понимаю, что он просто хочет помягче сказать, что мне с ними нельзя. Как всегда.
Иногда я мечтаю поменяться местами с Томми. Тогда мама и папа не доставали бы его так, а я могла бы зависать с парнями из Японского квартала, и они не говорили бы мне, чтобы шла домой.
Сквозь дверной проем я вижу, как мимо пробегают люди, крича по-японски.
– Не волнуйтесь, миссис Харано, – говорит Мас, хотя мы все знаем, что мама никогда не волнуется о Томми, если только он не делает что-то, что, как ей кажется, дурно отразится на ней. – Мы вернем его в целости и сохранности.
Едва за ними закрывается дверь, я выворачиваюсь из маминой руки и сую ноги в туфли. Вечно я остаюсь не у дел. Вечно меня бросают.
Но не на этот раз.
Теперь я уже не ребенок. Мне четырнадцать. К тому же остановить меня некому.
– Айко! – кричит мама. – Не смей…
– Я скоро вернусь!
Я выбегаю из барака вслед за Томми и Масом. Издалека я вижу, как к ним присоединяются Сиг, Фрэнки, Шустрик и Стэн Кацумото, и все они направляются в самую гущу переполоха – разнимать дерущихся и прекращать акты вандализма. Ох, как бы я хотела быть там с ними!
Но я тащусь позади, так далеко, чтобы они меня не заметили и не отослали домой.
Надо сказать, меня вообще никто не замечает. Все слишком заняты тем, что вопят и набрасываются друг на друга. Я словно невидимка крадусь мимо взрослых мужчин с досками и самодельными дубинами.
Я теряю наших парней в большой толпе около муниципалитета. Стоит гам, люди набились плотно, как цукэмоно в банке, пропитанные горечью собственного гнева. Я стою позади них, выискивая взглядом супергеройский силуэт Маса.
Но прежде чем я успеваю их заметить, ворота открываются и в лагерь устремляется военная полиция. Полицейские занимают позиции перед административными зданиями, кричат всем разойтись. Стволы их автоматов рисуют в февральском воздухе черные дуги.
Толпа ударяется в панику.
Я пытаюсь бежать, как Флэш, но мне не хватает скорости. Мимо меня проносятся люди – они кричат и пахнут потом и страхом, – и внезапно кто-то врезается в меня сзади. Я падаю на землю, сильно ударяюсь, и кто-то наступает мне на руку. Пальцам больно так, словно по ним врезали битой. Все настолько больше меня. Они даже не видят меня здесь, в пыли. Я слишком маленькая, слишком незаметная.
Меня раздавят.
Тут кто-то кричит: «Айко!» – и я поднимаю глаза.
Мас Ито несется ко мне, а с флангов – парни из Японского квартала. Он подхватывает меня на руки, и вдруг рев толпы становится совсем, совсем тихим, и я слышу, как Томми кричит:
– Айко! Айк, ты в порядке?
Я оглядываюсь вокруг. Мас тяжело дышит надо мной, но несет меня так осторожно. Меня даже не трясет. Рядом остальные парни расчищают нам дорогу, Фрэнки смеется, словно все это ужасно весело. Я улыбаюсь.
– Уже в порядке.
На следующий день военную тревогу отменяют, так что солдатам больше нельзя ходить со спецоружием против беспорядков. Но они все равно ходят с пистолетами, а в лагере многие ходят с гаечными ключами и дубинками для защиты.
Топаз медленно закипает от страха и злобы. Наш папа уходит из дома рано и берет с собой мою биту. Школа стоит закрытая, на работу тоже никто не выходит, и на полях пусто.
Но о людях все равно надо заботиться, так что больничный персонал и работники столовых продолжают выполнять свои обязанности, как обычно.
Мне интересно, продолжают ли работать Шустрик и Стэн, ведь они развозят по столовым еду. Все утро я жду у окна, пока они проедут, и, когда появляется грузовик, выбегаю за ним, не обращая внимания на маму, которая велит вернуться.
Когда, запыхавшись, я прибегаю к столовой, там уже толпа, и сначала я думаю, что люди тоже хотят помочь, но потом понимаю, что они кричат на парней, который уже выскочили из грузовика.
Они обзывают Стэна и Шустрика «предателями» и «штрейкбрехерами». Когда работники столовой выходят, чтобы помочь им заносить еду, толпа кричит и на них, потрясая кулаками.
Я поджимаю губы – мама ненавидит, когда я так делаю, – и бросаюсь на помощь.
Кто-то хватает меня за руку.
Томми. Он, наверное, шел за мной. Он запыхался и говорит:
– Не надо, Айк.
Я с отвращением вырываюсь.
– Ты что, Томми. Там твои друзья. Что бы Мас сделал, будь он здесь?
Он сглатывает. И секунду спустя кивает.
Прежде чем нас успевают остановить, мы хватаем один из мешков с картошкой. Отдавленную вчера руку сводит судорогой, и я едва не роняю свою сторону мешка.
– Айко? Томми? – говорит Стэн Кацумото. За стеклами его очков видно, как брови поднимаются к самым волосам. – Что…
– Томми! – кричит кто-то.
Я узнаю этот голос. Мы с Томми поворачиваемся, вытаращив глаза, все еще сжимая мешок с картошкой.
Это папа. Подбородок у него выпячен – иногда у него бывает такое лицо, и он держит мою биту. В его руках она выглядит страшно, как будто предназначена не для игры, а для чего-то другого, для чего-то опасного.
– Положи это, – говорит папа.
Томми вздрагивает.
– Мы просто хотим помочь? – говорю я.
Звучит как вопрос, хотя я этого и не хотела. Картошка становится все тяжелее, и в поврежденной руке начинает пульсировать боль.
– Нечего им помогать.
– Доброе утро, мистер Харано, – говорит Стэн Кацумото, становясь рядом со мной. – Кажется, утро у вас выдалось продуктивное.
Шустрик прыскает. Никто из парней особо не любит па- пу за то, как он обходится с Томми. Я его за это тоже не слишком люблю, но все-таки… он мой папа.
Я поднимаю глаза на Стэна. Томми говорил, что он видел, как застрелили мистера Уэду. Внутренняя полиция допрашивала его и мистера К. всю ночь и не отпускала, пока им не пришло время регистрироваться.
Теперь Кацумото «нет-нет», как мы.
Как наш папа. И возможно, вся остальная толпа.
Но Стэн здесь, со своими друзьями. И Томми. И я.
Папа прищуривается на Стэна:
– Кето никогда нас не послушают, если мы не объединимся.
– Поэтому вы оскорбляете поваров. – Слова вежливые, но тон у Стэна резкий. – Отличная стратегия, мистер Харано. Я уже чувствую, как объединяюсь.
Папа злобно смотрит на него, но рявкает на меня и Томми:
– Томми, Айко, домой.
– Но папа… – начинает Томми.
В глазах у него слезы, голос дрожит.
Не плачь, думаю я. Папа терпеть не может, когда ты плачешь. Особенно на людях.
– Живо! – орет папа.
Но Томми не двигается с места, на его шее вздулись вены, так он старается сдержать слезы. Тут Шустрик легонько толкает его под локоть.
– Мы все понимаем, Томми. Все нормально.
Мешок с картошкой шуршит, когда мы закидываем его обратно в грузовик.
Когда мы уходим из толпы, руки Томми прижаты к бокам, кулаки крепко стиснуты. По щекам текут ручейки слез, но он теперь даже не пытается их скрыть.
Я беру его за руку, и пару секунд спустя его ладонь расслабляется в моей.
На десятый день после стрельбы всю военную полицию, кроме одного охранника на воротах, отзывают, и какое-то время кажется, что все вернулось на круги своя.
Но стрельба словно что-то надломила в лагере, и это уже никак не поправить.
Одни вернулись к работе, но для других убийство мистера Уэды стало последней каплей, и они прекратили сотрудничать с белыми. Наш папа уже несколько месяцев не ходит на работу на свиноферму. Вместо этого он собирается с другими «нет-нет» и обсуждает, как им защитить себя. На улицах «лояльные» спорят с «нелояльными». Говорят, мы смутьяны. Говорят, мы неблагодарные, ведь Америка столько нам дала. Поговаривают, что нас отправят в другой лагерь, возможно, в тюремный лагерь вроде Санта-Фе, которым управляет Министерство юстиции, а не Военное управление по переселению.
В одно апрельское воскресенье кто-то нападает на священника за то, что он «нет-нет». Пару дней спустя какие-то люди находят нападавших и гоняются за ними с самодельными дубинками.
Некоторые больше со мной не разговаривают, потому что я из семьи «нет-нет». Я чувствую на себе их ледяные взгляды в школе и в обеденных залах.
Лагерь все больше и больше разделяется. Нас ссорят белые со своим опросником, люди вроде «Старого иссея», который написал в газету статью о том, что всех «нет-нет» нужно изгнать, и люди вроде моего папы, который говорит, что «да-да» – сопливые трусы.
Но мы, ребята из Японского квартала, держимся вместе.
Мы вместе ходим в школу, «нет-нет» с «да-да». Мы ужинаем в одном блоке, обычно у Кацумото, потому что миссис К. там работает, и она умеет превращать выдаваемый администрацией нормированный рацион в отличные японские блюда.
Мас организует по выходным баскетбольные матчи. Когда Ям-Ям узнает, что у меня беда с математикой, то предлагает подтянуть, и мои родители соглашаются, потому что больше «да-да» они ненавидят только одно – плохие отметки. Однажды в пятницу вечером Бетт приглашает девчонок к себе в барак, и мы там должны мазаться помадой и румянами и обсуждать, кто в кого влюблен.
Мне такое вообще-то не нравится – мне кажется, кроме Бетт, такое никому не нравится, – но все ей потакают. К счастью, Мэри Кацумото тоже там, и она такая мрачная и ворчливая, что всем смешно.
Мне больше нравится, когда Шустрик учит меня и Кейко вскрывать замки холодильников в пищеблоке, где хранятся овощи и сыры. Я едва могу поверить, что он позволяет мне за ним таскаться, но, если я прошусь, он просто подмигивает и ерошит мне волосы. «Хулиганка, значит, растет? Брату только не говори».
В начале мая, накануне отправки Маса, Фрэнки и Шустрика на военную подготовку с 442-м усиленным пехотным полком, Сиг устраивает вечеринку. Миссис Ито освобождает помещение и уходит в вязальный клуб, так что парни получают барак в свое распоряжение. Они смешивают что-то вроде пунша из воды, измельченного желе и ломтей свежих фруктов, которые Шустрик наверняка стащил из пищеблока. Кровати прислоняют к стене, расставляют стулья для нетанцующих.
И, что лучше всего, – мне разрешают прийти.
Я тут самая младшая, но меня это не волнует. Я сижу в сторонке с Пескариком, у которого на коленях блокнот.
Пескарика я всегда терпеть не могла – ну, немножечко, – потому что он тусит с парнями, хотя он всего на год старше меня и от него даже в драке толку нет.
Но с тех пор как парни начали брать меня с собой, я его ненавижу поменьше.
Теперь он рисует танцоров – ноги машут, юбки взлетают. Каждая фигура – лишь несколько штрихов, но как-то у Пескарика получается передать все изгибы.
– Слушай, а ты и правда хорош, – говорю я ему.
Он косится на меня, застенчиво улыбаясь.
– Тебе нужно для «Рамблера» рисовать или что-то в этом роде, – продолжаю я. – Такому как ты наверняка найдется работа в школьной газете.
Мэри Кацумото шлепается на стул между нами, скрестив руки на груди, словно ей не весело ни капельки.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Мэри сердито на меня зыркает, хоть я и знаю, что она не злится… на меня, по крайней мере.
– Стэн не разрешил мне принести книгу.
К девяти вечера народу набивается столько, что радио Маса в углу едва слышно. Все смеются, болтают и танцуют; когда кто-то жалуется на жару, я встаю открыть окна, а Шустрик в это время подбирается к пуншу с фляжкой в руках. Когда возвращаюсь на место, Томми мне больше пунша пить не дает, так что я смотрю на остальных.
Кейко стоит в дверях, подол юбки развевается на холодном ночном воздухе, а Шустрик устроился рядом, близко, но не вплотную. Я заметила, что он с Кейко всегда крайне осторожен, словно она королева и, если он ее нечаянно коснется, ему придется руку себе отрубить, чтобы искупить оскорбление…
…но на танцпол они возвращаются рука в руке.
Я оборачиваюсь на Мэри, хочу поймать ее взгляд, но она свернулась калачиком в углу, читает одну из книг Маса.
– …Думаю подать на переселение, – говорит Сиг на другом конце комнаты. – Пора выбираться отсюда. Может, двинусь в Чикаго, Город огней!
Бетт взбивает свой светлый парик.
– Это Нью-Йорк, дурень.
– Нью-Йорк – это Город, который никогда не спит, – смеется Ям-Ям.
Вид у Бетт недовольный.
– Но огни-то в нем есть!
Фрэнки фыркает, но он смотрит на Бетт обожающим взглядом, что бы та ни говорила. Она, кажется, не замечает.
– Веселишься, Айко? – Мас садится рядом со мной. Плечи у него такие широкие, что ему приходится сутулиться, чтобы не теснить меня.
Я киваю так старательно, что боюсь, как бы голова не упала с шеи.
– Отличная вечеринка! – говорю я чуточку слишком радостно. – Ты волнуешься? Перед завтрашним отъездом?
Он пожимает плечами. На секунду мне кажется, что сейчас он сделает что-то из того, что парни делают, когда пытаются корчить из себя крутых, но нет. Масу не надо корчить из себя крутого, потому что он и есть крутой.
– Скорее нервничаю, чем волнуюсь.
Нервничает? Мас Ито?
– Почему? – спрашиваю я.
Он переплетает пальцы и несколько мгновений смотрит в пол, а потом снова глядит на меня.
– Помнишь, как после Перл-Харбора казалось, словно вся Америка за нами наблюдает? И как казалось, что мы должны быть крайне осторожны и никому не давать повода думать, будто у нас остались какие-то связи с Японией? Потому что, если мы оступимся, это будет означать не только, что мы против Америки, но и что все – наши родные, наши друзья, все – против Америки и им тут не место?
Я молча киваю. Я вспоминаю и о том, как мама и папа обходятся с Томми, ведут себя, словно все, что он делает и чего не делает, каким-то образом говорит о них, хотя Томми – отдельный человек.
– Думаю, там будет так же, – говорит Мас, – но… сильнее.
– Не переживай, – преданно отвечаю я. – Вы будете лучшими солдатами, какие только служили в этой армии.
Он улыбается, но улыбка выходит натянутая.
– Придется.
Я не успеваю больше ничего сказать – Маса зовет Бетт. Она сгоняет всех парней к стенке, чтобы сделать снимок камерой, которую она заказала в феврале. Фрэнки сердито на нее пялится. Стэн Кацумото ухмыляется – ухмылка сидит на нем, как старый уютный пиджак. Мас встает в центре, лучась улыбкой, обеими руками обнимает своих братьев. Сиг смеется, но, если присмотреться, видно, что он так вцепился в Маса, словно не хочет отпускать его никогда. Пескарик протянул руку, передавая сложенную бумажку Шустрику, который корчит в камеру рожи.
Томми стоит на переднем плане, улыбаясь так, как он никогда не улыбается с семьей, потому что здесь от него никто не требует, чтобы он был тем, кем он не является. Здесь его принимают таким, какой он есть.
Как и всех нас.
Вы никогда не замечали, как свирепеют люди на жаре? Как будто чем жарче, тем они злее. В июне двое парней устраивают драку, вооружившись камнями и бритвенными лезвиями. Неделю спустя вспыхивает потасовка в одной из рекреаций. Люди делают ставки на то, куда отошлют «нет-нет».
Харт-Маунтин в Вайоминге?
Амаче в Колорадо?
Джером в Арканзасе?
Я думаю, не важно, куда нас отошлют. От нас просто хотят избавиться, даже от мелких вроде меня, которым еще нельзя отвечать на опросник самим.
И, что еще хуже, без Маса наша компания вроде как разваливается. Сначала Сигу переходит работа Шустрика на пищеблоке, но Томми родители не разрешают к нему присоединиться. Потом Ям-Ям начинает работать в летнем лагере, куда отец меня не пускает, а Кейко получает работу в конторе при пищеблоке, так что я остаюсь почти одна. Никаких больше баскетбольных матчей, никаких девичников, по крайней мере тех, куда меня бы позвали.
Только Юки как-то нас объединяет. К следующему сезону она хочет улучшить свой показатель отбивания, так что затаскивает нас с Мэри тренироваться с ней.
Как бы я ни любила софтбол, меня это не особо радует. Осенью я пойду в десятый класс, и это значит, что по возрасту я смогу играть с девчонками в новой команде старшеклассниц… если к тому времени правительство не отправит нас в лагерь для «нет-нет».
К тому же папа так и не вернул мне биту.
Взрослые и мальчишки обычно занимают бейсбольные поля в блоках 15 и 21 и никогда не дают нам поиграть, поэтому мы идем на рекреационную площадку между блоком 36 и оградой.
– Здесь мистера Уэду подстрелили, – замечает Мэри.
– Я знаю, – Юки прикусывает губу. – Но куда нам еще пойти?
Однако к июлю мы уже устаем от тренировок. Хочется настоящей игры.
А я хочу, чтобы наша компания собралась вновь.
Приходится поупрашивать, но мне удается убедить всех встретиться на бейсбольном поле блока 15. В Топазе осталось девять ребят из Японского квартала, так что команда у нас есть, а Юки – девчонка достаточно строгая, чтобы заставить парней, которые там будут, сыграть с нами.
То есть не то чтобы нам грозило выиграть. Бетт треплется с мальчишками на внешнем поле. Томми упускает все мячи, что к нему летят. Пескарик даже по стене сарая не попадает. Сиг на третьей базе еще хуже, хоть и хвастается вовсю своими спортивными достижениями.
Хорошо, что за домашней базой у нас стоит Юки в кетчерской амуниции, которую взяла в рекреации. И хорошо, что на шортстопе между второй и третьей базами, как обычно, все контролирует Мэри.
Кейко – это главный сюрприз – играет на первой базе. Ей достаточно лишь протянуть перчатку, и мяч влетает в нее, словно сам по себе. Ей и смотреть на него не надо.
Но меня, Юки, Мэри и Кейко недостаточно, чтобы вытянуть команду. К пятому иннингу счет 7:2 не в нашу пользу. Сиг на третьей базе постукивает по перчатке и напевает: «Эй, бэттер-бэттер-бэттер, бей, бэттер-бэттер-бэттер…»
Он резко замолкает, когда между ним и бараками начинается какая-то кутерьма. Кто-то вопит.
Это мужчина, понимаю я, когда он выбирается из-за здания рекреации. Он еле держится на ногах, загребает пыль.
Несколько мгновений спустя его нагоняют двое парней. Они толкают его на землю. Издалека я не слышу хрипа, но вижу, как его тело сгибается под острым углом, словно из него вышел весь воздух.
Я думаю о миллионе вещей одновременно.
Он – «нет-нет»?
Они – «нет-нет»?
Какая разница?
Что сделал бы Мас?
Никто не успевает остановить меня – я срываюсь с места. Проношусь мимо Мэри, которая ошарашенно на меня смотрит, все еще сжимая в руке мяч.
– Айк, погоди! – кричит Сиг.
Я не обращаю внимания.
Нападающие не замечают, как я приближаюсь к ним сзади, и это, наверное, дает мне преимущество внезапности, но что я буду делать? Они взрослые мужчины, а я просто девчонка.
Но не успеваю я добежать до них, как мимо меня просвистывает мяч. Чпок! Он бьет одного из нападающих в плечо, заставляя согнуться.
Я оборачиваюсь. Мэри отбросила свою перчатку и уже бежит к нападающим с таким лицом, словно сметет их обоих, если не уберутся с дороги.
Все наши бегут с ней. Сиг ближе всего, но Кейко и Стэн не сильно отстают, даже Бетт бежит со своего правого поля, черные волосы развеваются у нее за спиной.
И вот я стою прямо перед нападающими, злобно оскалившись не хуже, чем Фрэнки, кричу, чтобы прекратили.
Хорошо, что Шустрик научил меня бить. Может быть, я смогу врезать одному из них достаточно сильно, чтобы вывести из игры.
Они колеблются. Может, соображают, можно ли бить девчонку.
Но я уже не просто девчонка.
Я – все мы. Сиг и Мэри стоят прямо позади меня. И Стэн, и Кейко, и Томми, и Пескарик, и Бетт, и Юки, у которой бита!
Она вопит: «Оставьте его!» Бетт пытается ее успокоить, но Юки лишь поднимает биту так, словно все кости им переломать готова, если они только слово ей поперек скажут.
Я думала, мне будет радостно видеть, как мы все вместе стоим готовые к битве, но мне не радостно. Мы ведь просто дети. Мы пришли играть в софтбол. Почему нам не дают просто поиграть?
Нападающие разворачиваются и убегают. Мы смотрим, как они исчезают за углом рекреации.
Томми и Пескарик помогают пострадавшему подняться. Кровь течет у него из носа на рубашку.
– Это было крайне глупо, Айк, – говорит Сиг, но при этом ухмыляется. – Фрэнки мог бы тобой гордиться.
Стэн закатывает глаза.
– Нам ведь всем так важно, что подумает Фрэнки Фудзита.
Впрочем, эта ремарка меня не задевает, потому что нам важно, что думает Фрэнки, так же, как важно, что думает Шустрик, или Мас, или любой из нас.
Я улыбаюсь, но улыбка выходит какая-то ненастоящая, потому что игра окончена. Сиг и Стэн уводят избитого парня в больницу. Остальные просто разбредаются, остаемся лишь мы с Юки.
– Айк, ты как? – спрашивает она.
Не глядя на нее, я ковыряю в пыли концом биты.
– Мы проиграли.
На следующий день мы узнаем новости. Теперь все точно. Сегрегация начнется в сентябре, всех «нет-нет» отправят в Туллейк в Калифорнии.
Весь август мы пакуем вещи. Папа и Томми притаскивают деревяшки из мусорных куч и мастерят из них ящики. Мама ходит по бараку, прикрепляет на вещи ярлычки – что в Туллейк, что оставить друзьям, что выкинуть.
Это напоминает мне те дни, когда мы уезжали из Сан-Франциско, только теперь вещей у нас меньше. Больше нет фонографа и пластинок Томми. Больше нет собрания комиксов за десять лет. Больше нет кукол кокэси Фуми и Фрэнни и маминого сямисэна[12], привезенного из Япо- нии.
Но все равно больно. Мы словно вытаскиваем наши корни из сухой почвы, рвем наши хрупкие связи.
Хрусть! Вот софтбольная команда, в которой я могла бы играть.
Щелк! Вот надежды Томми попасть в колледж.
Хуже всего то, что, когда мы снова собираемся в обеденном зале, Бетт объявляет, что будет подавать на переселение.
– Надо только заполнить анкету, – говорит она, пожимая плечами – похоже, она тренировалась перед зеркалом. – Поскольку у Военного управления по переселению офисы по всей стране, мне не нужен ни спонсор, ни работа, ни еще что-то. Мне даже не надо ждать проверки, как раньше.
Она имеет в виду – как до опросника.
Я стискиваю кулаки.
Она может уехать, потому что ответила «да-да».
– Всего одна анкета, – бодро повторяет она, – удостоверение личности с фотографией, и вуаля – я свободная женщина!
– Как ты могла? – кричу я.
Бетт удивленно моргает.
– Айко, я не…
– Ты могла бы подождать! – Я срываюсь со своего места, нависаю над ней, тряся кулаками. Не помню, чтоб я еще когда-то так злилась. – Ты могла бы подождать, пока мы уедем, и не гробить нашу компанию!
– Айко, – начинает Сиг этим своим спокойным разумным тоном, – брось, ты же понимаешь, она не…
Я сердито отмахиваюсь:
– Но ты ведь не могла просто подождать, пока мы уедем? Тебе ведь надо было выбраться отсюда поскорее! – Бетт изумленно смотрит на меня. На глазах у нее слезы, но мне плевать. – Ну так ты нам и не нужна!
Я вылетаю из столовой.
Ветер завивается вокруг меня, швыряет на два шага назад, но я снова рвусь вперед.
Я не знаю, куда я иду. Мне просто нужно куда-то идти.
Нет, шепчет внутри меня тихий голос. Я хочу остаться. Я хочу, чтобы все остались.
Я не успеваю уйти далеко – кто-то меня нагоняет. Это Кейко. Ее легко узнать по тому, как она качает бедрами при ходьбе, но не противно, как Бетт. Я позволяю ей пойти рядом со мной.
Солнце садится. Все небо в красных и оранжевых отблесках, словно мир вокруг нас горит.
– Все уезжают, – говорю я.
Я не гляжу на Кейко, но, кажется, она пожимает плечами.
– Люди всегда уезжают.
Я запоздало вспоминаю, что ее родители до сих пор не вернулись. И родители Шустрика. На секунду мне становится стыдно и я чувствую себя дурой, но потом снова злюсь и останавливаюсь посреди улицы.
– Но это несправедливо, – говорю я.
Кейко поднимает бровь и прищелкивает пальцами, словно сбрасывая ниточку с одежды.
– Жизнь вообще несправедлива, Айк. Ты до сих пор этого не поняла?
Я снова поджимаю губы так, как мама терпеть не может, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу плакать перед Кейко. Я просто… хочу, чтобы все было справедливо, а все несправедливо, и я не могу это изменить.
Я не могла сделать так, чтобы Япония не напала на Гавайи. Я не могла сделать так, чтобы США не посадили нас под замок и рассорили друг с другом. Я не могла сделать так, чтобы Мас, Фрэнки и Шустрик не уехали.
И Бетт.
И все.
Хотелось бы верить, что, будь я больше, или старше, или сильнее, или мальчишкой, или супергероем из моих комиксов, я смогла бы что-то сделать. Кого-то остановить. Врезать плохому парню. Ворваться в Белый дом. Заслонить от пули мистера Уэду. Защитить папу. Разрушить ограду. Сделать что-нибудь.
Но, думаю, и тогда бы ничего не вышло. Хочется верить в супергероев, но мне кажется, есть дела, неподъемные для одного человека, даже со сверхспособностями.
И это несправедливо. Это несправедливо. Это несправедливо.
Кейко все идет вперед, а я тащусь за ней, икая, пытаясь сдержать слезы, пытаясь не дать ей заметить, что я не такая крутая, как она.
Потому что Кейко и впрямь крутая. Не как Фрэнки. Не как Мэри или Бетт.
Она как бы выносливая, если вы понимаете, о чем я. Она как те деревья бонсай, что мистер Хидекава раньше собирал в горах, все перекрученные, обдуваемые ветрами и побиваемые снегом, но грациозные и сильные. Жизнь несправедлива, но она и не должна быть справедливой, потому что Кейко примет все, что жизнь ей преподнесет, и не сломается.
Спустя три с небольшим недели после того, как Бетт подает заявление, она получает бессрочный отпуск из лагеря.
Бессрочный. Это значит, ей можно не возвращаться. Никогда.
Она прощается с нами у ворот.
– Я буду писать, – говорит она и нежно щиплет меня за подбородок.
И, не закатив вечеринку и вообще не сделав ничего такого, чтобы отметить, что еще один человек из нашей компании уезжает, она запрыгивает в автобус, который отвезет ее в Дельту, где она сядет на поезд до Нью-Йорка.
Надеюсь, она будет счастлива там, в большом городе под яркими огнями.
В ночь перед нашим отъездом я не могу уснуть. Даже закрыв глаза, я вижу опустевшие комнаты. Голые полки. Голодный шкаф. Несколько часов я верчусь и ворочаюсь с боку на бок, ложусь то так, то эдак, койка скрипит подо мной.
Не знаю, во сколько поднимается папа, но, когда он идет к выходу, свет, льющийся в окна, на которых больше нет занавесок, синий и холодный. Папа стоит в дверях, и я вижу лишь его спину. Напряженные плечи. И мою биту в его руке.
Я приподнимаюсь. Я не знаю, куда он идет. В последнее время драк не было. Квитаться не с кем. Некого бить.
Но может быть, он как я.
Может, он хочет сделать хоть что-нибудь. Сломать что-то. Заявить о себе. Сказать: «Так нельзя». Сказать: «Мне плохо». Сказать: «Да будьте вы все прокляты за это».
– Папа, – говорю я.
Он замирает – одна рука на дверной ручке.
– Ложись спать, Айко.
Я не слушаю его и встаю. Шпаклевка под босыми ногами холодная и гладкая.
– Отдай мою биту, – говорю я.
Он почти поворачивается. Я почти вижу его лицо.
– Что?
Я иду к нему, медленно шагаю по выкрашенному в синий полу.
– Это моя бита. Она для бейсбола. Она для игры. Не для… того, что ты там задумал. – Я протягиваю руку, пальцы дрожат. – Отдай ее мне.
Я не говорю «пожалуйста». Мне это не нужно.
Он мне должен.
Ну хорошо, кто-то что-то мне должен, и, если я не могу получить ничего из того, что снова объединит нас в этом идиотском мире, пусть это будет хотя бы моя бейсбольная бита.
Но он не дает биту мне – он ее роняет, и она со стуком падает на пол и слегка подскакивает, ударившись концом.
Фрэнни и Фуми начинают плакать.
Папа выходит за дверь.
Мама и Томми поднимаются, чтобы успокоить близняшек, а я беру свою биту и пробираюсь обратно в постель, кладу биту рядом с собой и крепко сжимаю.
Понемногу в бараке вновь воцаряется тишина, и все засыпают.
Кроме меня. Я еще долго лежу без сна, сжимая биту. Древесина под моими пальцами отполирована множеством дворовых матчей, множеством рук, что ее сжимали, и я гадаю, оставили ли они на ней свой след, въевшийся в волокна, как пот, как кровь, как любовь, – руки Маса, руки Фрэнки, Шустрика, Бетт, Юки, Ям-Ям, Кейко, Сига, и Пескарика, и Стэна, и Мэри.
И мои руки.
И руки Томми.
Я так и засыпаю, с битой в руке, и просыпаюсь с ней.