Я с остальными девчонками жду автобуса у главных ворот. Я так взбудоражена, что не могу перестать улыбаться, хотя щеки уже болят.
Это наша первая выездная игра с тех пор, как мы приехали в Топаз, и я готова. В прошлом году все было еще слишком сумбурно, все еще слишком нас боялись, и никто толком не занимался девочками, и нормальной спортивной команды у нас не было. Но в этом году мы взяли свою судьбу в свои руки. Мы не только организовали софтбольную команду старшеклассниц, но еще и играем в реальной лиге, как все.
Какое же это чудо, думаю я, быть как все! На ближайшей сторожевой вышке над нашими головами пусто. Строго говоря, с тех пор как из лагеря уехали «нет-нет», на всех сторожевых вышках пусто. Ворота стоят открытыми день и ночь, и только на главных после заката дежурит один охранник. И самое замечательное – можно выходить и возвращаться когда захочешь. Я протискиваюсь под колючей проволокой на ежедневных пробежках. В прошлые выходные мама и папа даже взяли меня и бабушку на семейный пикник в пустыне. Бетт бы вся извелась – сидеть на земле! насекомые повсюду! – но Бетт в Нью-Йорке, и все было нормально. Как будто после ограничений, и переселения, и опросника, и всего этого мы наконец снова стали обычными американцами.
Теперь мы едем играть со старшей школой Дельты, ближайшей к нам, и мы им покажем, что и в традиционных американских развлечениях мы тоже хороши.
«Кролики Дельты» – наши главные соседи и поэтому соперники, но команда Топаза рада играть с любыми белыми. Мы обожаем их обыгрывать. Мы обожаем узнавать из новостей из других лагерей Военного управления по перемещению, как другие команды их обыграли. Как будто нам надо что-то доказать, раз мы меньше, ниже ростом, хуже экипированы и вообще.
Не то чтобы я ненавидела белых и все такое. Никого я не ненавижу. Наша тренер, мисс Дженкинс, например, чудесная. Она вместе с другими учителями начальных классов живет в специальном здании в южной части лагеря. У нее темно-русые волосы и фарфоровая кожа, из-за которой Бетт раньше все время ныла: «Как у нее так получается? У нее что, пор нет?» А еще мисс Джей, наверное, чуть ли не самый милый человек на земле, хотя, может быть, она чересчур милая, если вы понимаете, о чем я. Ей повезло, что она хороший тренер, иначе бы ее вообще никто не слушал.
Смеясь и болтая, мы забираемся в автобус, и наш водитель, мистер Грегсон, приветствует каждую из нас кивком.
– День добрый, барышни.
– Здрасьте, мистер Г.! – я ухмыляюсь ему и плюхаюсь на второй ряд, за миссис Джей.
– Настроились на игру? – спрашивает мистер Грегсон.
Мистер Грегсон мне тоже нравится. Живет он в Дельте, но много ездит и работает на автобусах до лагеря, так что он почти всегда здесь. Если не присматриваться, кажется, что он всегда сердитый, потому что весь лоб у него в морщинках, а уголки рта вечно смотрят вниз, как кончики перевернутой дынной корки, но его голубые глаза неизменно светятся улыбкой. Я знаю, что у него дети играют за школу Дельты, но хочется думать, что по секрету он болеет за нас.
Мистер Грегсон заводит мотор, и я киваю.
– Еще как настроились!
Мы выкатываемся из главных ворот на грунтовую дорогу, что ведет в Дельту, и девчонки вопят. Напротив меня Аки «Мори» Морикава, наша звезда-подающая, лопает пузырь из жвачки и подмигивает мне.
Я смеюсь. Я много чего люблю в софтболе, но больше всего – это гудение воздуха перед игрой, как будто мы с девчонками электрические и от наших рук и ног летят искры, и, что бы там ни делалось в школе, в лагере или где бы то ни было еще, в эти мгновения я не сомневаюсь: мы ни за что не проиграем.
Большая часть команды приводит в порядок волосы, потому что нельзя показываться на поле точно толпа растреп, но то и дело кто-нибудь заводит кричалку, чтобы поучить новых девочек, которые только перешли в старшие классы или пришли на замену «нет-нет» вроде Мэри Кацумото.
– Эй, «Бараны»! – выкрикивает Джейн «Абунай» Инай, привставая с места. – Что это вдруг земля трясется?
Остальные отвечают:
– Это команда «Баранов» несется!
– А что это в небе, как гром, гремит?
Мы уже топаем ногами, наши крики эхом отдаются от металлического потолка автобуса, и старый добрый мистер Грегсон постукивает ладонью по рулю.
– Это подача «Баранов» летит!
– Эй, «Кролики», вам конец!
– Аки Морикава у нас молодец!
Потом мы начинаем сначала, уже для другой девочки, пока не перебираем всю команду, а потом снова болтаем и поправляем волосы. Мы едем мимо птицефабрик и свиноферм к Дельте.
Дельта – маленький сонный городок, по крайней мере в сравнении с Сан-Франциско, но нам, так долго сидевшим взаперти в лагере, главная улица кажется райским метрополисом, пусть даже Бетт не согласилась бы с этим. Здесь есть кафе, секонд-хенд, банк и продуктовый магазин, и все закрывается в шесть вечера. Когда мы проезжаем мимо магазина, видно, как продавец вручает рожки с мороженым парочке светловолосых девочек с хвостиками.
Ох, как же я скучаю по настоящему мороженому. Эскимо на палочке, которое продается в нашей лавке, – это не то, да и его тебе может не достаться, потому что, пока стоишь час в очереди, все распродадут.
Когда мы подъезжаем к школе, вся команда уже вибрирует от волнения. Мы торопливо хватаем наше обмундирование и трусцой бежим к гостевым скамейкам.
Все, кроме меня. Я останавливаюсь на краю поля – грудной протектор и щитки для голеней свисают с одной руки, перчатка и шлем с другой – и делаю длинный глубокий вдох.
Мы с Мэри всегда так делали, просто чтобы впитать атмосферу. Синее небо. Стук биты. Я раньше шутила, что это должно быть одним из наших неотчуждаемых прав – жизнь, свобода и софтбол. Мэри закатывала глаза.
Другие девочки начинают разогреваться. Думаю, наши новые игроки неплохи, но внутреннее поле, наверное, могло бы быть и получше – теперь, когда Мэри и Айко уехали в Туллейк. Интересно, играют ли они там?
Надеюсь, что играют. Надеюсь, они покажут тамошним, на что способен Топаз.
Я опускаюсь на колени в траву – тут настоящая трава, а не пыль, как в Топазе, – и касаюсь земли. Травинки царапают ладонь – они колкие, как Мэри.
– Жалко, что тебя тут нет, – говорю я.
Мои пальцы натыкаются на что-то гладкое и прохладное. Это пятицентовик, наполовину вросший в траву. Я поднимаю его, обтираю от земли. Это похоже на знак.
Поднявшись, я подбрасываю монету в воздух, ловлю и бегу к остальной команде. Поехали, думаю я. Мы не проиграем.
Мы с Аки немного перебрасываемся мячом, чтобы размяться перед серьезным делом, а потом – чпок! чпок! чпок! Мяч за мячом влетает в мою перчатку. Все хорошо. Все как надо.
Когда приходит время игры, все мы встаем под государственный гимн и салютуем флагу, и я думаю, сколько раз приходится Масу и парням слышать эти звуки в лагере Шелби. Я представляю, как они стоят на строевом плацу ровной шеренгой, кроме Шустрика, который, наверное, постоянно ерзает и корчит рожи Фрэнки.
Тут на поле выбегают девчонки из Дельты, и мы на наших скамейках готовимся отбивать.
Благодаря помощи Мэри и Айко я в этом году четвертый бэттер[13], и это, если спросите меня, здорово. Я все лето надрывалась на тренировках и рада, что мне есть что продемонстрировать.
Ух, как «Кролики» сейчас удивятся.
Я занимаю свое место на скамейке, а наш первый хиттер, Джейн «Абунай» Инай идет на поле.
– Абунай![14] – вопим мы. – Абунаааааай! Опасность! Опаааааасность!
На круге она выглядит просто великолепно: длинные ресницы, широкие бедра и понты не хуже, чем у парней. Прежде чем ступить на базу, она бросает взгляд через плечо и подмигивает нам.
Мы кричим, свистим, поднимаем настоящую бурю.
И снова это чувство, как будто мы молнии, которые вот-вот расчертят небо, как будто за нами останется горящий след.
Я трогаю пятицентовик в кармане на удачу. Мы не проиграем.
Я наврала. Больше всего в софтболе я люблю чувство после игры, когда ты знаешь, что выложилась без остатка – ты уничтожила противника, и ты на вершине мира, потому что дала миру все, что могла, а могла ты очень многое.
Мы разбиваем «Кроликов» в пух и прах. Мы бьем их со счетом 17:3. У нас лучше защита. Мы быстрее ловим мяч. Аки выбивает раз за разом, девчонки из Дельты машут битами и пропускают все хитрые подачи. Джейн в полном соответствии со своим прозвищем добирается до базы каждый раз, когда приходит ее очередь. В третьем иннинге я забиваю решающий мяч – впервые! – и девчонки выкрикивают мое прозвище, пока я обегаю базы, посылая товаркам по команде воздушные поцелуи.
– Давай, Снежинка!
Мы словно королевы. Нет, словно богини. Мы царим над полем.
Когда мы вернемся, я расскажу обо всем Пескарику. «Топаз Таймс» плевать на женский спорт, но Пескарик в этом году в штате школьного «Рамблера», рисует для них, и я позабочусь, чтобы лагерь о нас узнал так или иначе!
Солнце уже садится, когда мы забираемся обратно в автобус, потные, победоносные, громкоголосые.
– Славно потрудились, барышни, – говорит мистер Грегсон, чуть улыбаясь.
Я сажусь на свое место во втором ряду и поздравляю всех девчонок, когда те проходят мимо.
– Ты отлично играла сегодня, Юки, – говорит мисс Дженкинс, занимая свое обычное место передо мной, и автобус трогается.
– Спасибо, мисс Джей!
– Если будешь совершенствоваться, однажды сможешь играть во Всеамериканской женской профессиональной бейсбольной лиге.
– Я? Да куда мне! – смеюсь я. – Там девчонки гениальные.
Я все лето читала о них в папиных газетах – «Красотки», «Синие Чулки», «Кометы», «Персики», Хелен «Ники» Николь, Дороти «Кейми» Кейменшек, Глэдис «Терри» Дэвис.
Мисс Дженкинс склоняет голову набок.
– Кто знает? Ты тоже можешь стать гением.
Ухмыляясь, я откидываюсь на спинку сидения и воображаю себя в форме «Персиков». Юки «Снежинка» Накано, потому что мое имя по-японски означает «снег». За окном – сверкающий закат Юты, все цвета смешались, как в щербете.
Как в мороженом.
– Сейчас почти шесть! – вскрикиваю я, вскакивая с места.
Мисс Дженкинс глядит на меня, удивленно подняв бровь.
– И?
– И магазин скоро закроется! Мисс Дженкинс, что скажете, если мы сделаем остановку у продуктового и возьмем мороженого?
– Да! – кричит Аки. Она принимается колотить по спинке сиденья перед собой и скандировать: – Мороженое! Мороженое!
Остальные присоединяется:
– Мороженое! Мороженое!
Вид у мисс Дженкинс растерянный, ее бледное лицо становится розовым.
– Девочки! – кричит она.
– Неужели мы не заслуживаем маленькой награды за наш усердный труд? – спрашиваю я самым разумным тоном, вроде как «не будьте неразумны, мисс Дженкинс». – Был такой хороший день, верно? Мы выиграли – нет, мы разгромили соперника – в нашей первой выездной игре…
Девчонки хором вопят.
Мисс Дженкинс прикусывает губу, но видно, что она начинает поддаваться.
– Я не знаю…
– Пожалуйста! – тяну я, изо всех сил изображая Бетт, которая может уговорить кого угодно на что угодно. – Пожалуйста-пожалуйста, можно? С вишенкой сверху?
Мисс Дженкинс косится на мистера Грегсона в зерка- ле заднего вида. Он пожимает плечами, но в глазах – улыбка.
– Хорошо! – наконец говорит она. – Хорошо, вы меня убедили.
Мы испускаем радостный крик.
– Но вы все внутрь не пойдете, – добавляет мисс Дженкинс, стараясь быть строгой. – В магазине не обрадуются такому нашествию за десять минут до закрытия.
Мы стонем.
– Но тебе можно, Юки. Ты у нас главная зачинщица, можешь пойти со мной и вынести мороженого всей команде. Что вы хотите, девочки?
Все принимаются судорожно подсчитывать мелочь и выкрикивать заказы. Я с ухмылкой смотрю, как мисс Дженкинс спешно записывает их на обороте командного списка.
Мы подъезжаем к магазину за семь минут до закрытия. Снаружи кажется, что магазин светится точно бумажный фонарик или что-то такое. Внутри рядом с объявлениями о скидках и уценках видно продавца в белом фартуке, он вытирает прилавок. Лицо у него красное, из-под бумажной шапочки выбиваются пряди буровато-седых волос, глаза голубые, как у мистера Грегсона.
Мы с мисс Дженкинс выпрыгиваем из автобуса. Я так взбудоражена, что едва удерживаюсь, чтобы не забежать в магазин и не сделать посреди зала, на полу в шашечках, пируэт.
Когда мы входим, над нашими головами звенит колокольчик. Продавец смотрит на нас, но я не могу оторвать глаз от ящика с мороженым: ароматное шоколадное, бледно-розовое клубничное, нежное пекановое…
Но когда я поднимаю взгляд, то вздрагиваю.
Человек за прилавком уставился на меня, и глаза у него колючие, как битое стекло.
Я оборачиваюсь. Он, наверное, увидел автобус за окном и никого не хочет обслуживать перед самым закрытием. Но семнадцать шариков мороженого – потому что мы и для мисс Дженкинс возьмем, разумеется, – это же ничего ужасного, так?
Я предоставляю мисс Дженкинс вести переговоры, поскольку она милая белая леди, а сама встаю у прилавка, спрятав руки за спину, словно так я буду меньше раздражать продавца.
– Добрый вечер, – доброжелательно говорит мисс Дженкинс, хоть продавец, похоже, не рад ее слышать. – Надеюсь, нам еще не слишком поздно взять мороженого. Девочки только что выиграли матч и…
Ее голос словно увядает, когда она замечает, что продавец даже не смотрит на нее.
Он смотрит на меня.
Я и так низенькая – в женской лиге меня могли бы прозвать Коротышкой Накано, – но от того, как продавец на меня уставился, мне хочется стать еще меньше. Я отступаю назад.
– Кхм… – мисс Дженкинс откашливается и смотрит в свою бумажку с нашими заказами. – Одно клубничное в сахарном рожке, пожалуйста, два шоколадных пудинга в стаканчике, одно шоколадное в вафельном рожке…
С каждой секундой продавец багровеет все сильнее, глаза становятся злыми и опасными.
Абунай, думаю я.
Я пытаюсь остановить мисс Дженкинс, тяну ее за рукав.
– Слушайте, мисс Джей, давайте просто уйдем, ладно?
Но она не обращает внимания, или просто не слышит, или не хочет слышать, потому что она продолжает:
– Одно шоколадное с вишенкой све…
– МЫ ЗДЕСЬ НЕ ОБСЛУЖИВАЕМ ЯПОШЕК! – вопит продавец так, словно больше не может сдерживаться. Его оглушительный голос отдается у меня в голове эхом
ЯПОШЕК
ЯПОШЕК
ЯПОШЕК
В отличие от эха, он не стихает.
Я слегка отшатываюсь, моргая. Это не большой город, где Бетт обзывают «япошкой» на улице незнакомые люди. Жители Дельты нас знают. Они работают среди нас. Они уже играли на нашем бейсбольном поле. Они показывали нам свою художественную самодеятельность, как и мы им. Они знают, что мы ничего плохого не сделали.
Как они могут все равно нас ненавидеть?
Мисс Дженкинс замирает, словно это ее обозвали. Она стискивает мою руку так, что сначала мне кажется, будто это я сделала что-то не так.
Но потом я вижу ее испуганное лицо со слезами на глазах и понимаю, что ни в чем не виновата. Я сердито выдергиваю у нее свою руку и выбегаю из магазина. В ушах отдается немелодичный звон колокольчика.
Мисс Дженкинс всхлипывает, пока мы идем по тротуару. Уже стемнело, небо окрасилось в цвет тутовых ягод. Я слышу, как позади нас с громким клац запирают дверь. Я не оборачиваюсь. Я не хочу видеть это налитое кровью лицо, эти полные ненависти глаза.
– Что за человек такой! – плачущим голосом говорит мисс Дженкинс. – Что за ужасный человек! Мне так жаль, Юки…
Я обрываю ее:
– Кончайте плакать, мисс Дженкинс. – Как будто я взрослая, а она девочка. Как будто я ругаю ее за проступок, о котором она могла бы сама догадаться. Ведь разве она не могла догадаться? – Давайте просто поедем в лагерь, ладно?
Я стараюсь говорить мягче, словно это ей нужна защита, хотя она тут старшая. И белая.
Не знаю почему, но я ненавижу ее за это. За то, что она белая. За то, что она поставила меня в такое положение. За то, что не заступилась за меня. За то, что оказалась такой слабой, что мне пришлось быть сильной.
Я ненавижу ее почти так же, как продавца. И девочек из женской профессиональной лиги, потому что я знаю: я никогда не смогу играть с ними. И себя я тоже немножко ненавижу за то, что думала, все может быть по-другому.
Мисс Дженкинс кивает, икает пару раз и вытирает глаза. Я смотрю ей в затылок, когда она молча садится в автобус.
Мистер Грегсон тихо смотрит, как я поднимаюсь по ступенькам.
– Сочувствую, барышня, – говорит он.
– Ага, – отвечаю я, не глядя ему в глаза. Они у него голубые, как у того человека за прилавком.
Я вжимаюсь в свое сиденье, как только могу, чтобы меня не было видно.
Я думала, все снова будет нормально. Я думала, я не проиграю.
Но может быть, это я виновата, потому что только теперь поняла – пока это считается у нас нормой, такие, как я, всегда будут проигрывать.
Последние лучи света покинули небо, и в темноте единственное, что указывает на близость лагеря, – кислые миазмы канализации. За окном возникает силуэт сторожевой вышки главных ворот.
Прислонившись лбом к стеклу, я смотрю на лагерные строения, автобус останавливается, мотор затихает. Охранников больше нет, но вышки и ограду не убрали. Лагерь не расформировали. Мы указали в опроснике «да» и «да», но мы все равно здесь.
Я собираю свое обмундирование, ежась. Если с нами так обращаются, что же будет с Мэри и Айко в сегрегационном лагере, куда отправили всех япошек, отказавшихся признаваться в лояльности этой стране?
Сегрегационный центр Туллейк, Калифорния