Однажды, когда я был маленьким, папа на целых шесть минут дал мне подержать инкассаторскую сумку «Кацумото и К». Мы закрыли магазин и шли к банку, и тут он наклонился, сунул мне в руки кожаный конверт и сказал: «Давай, Стэн, понеси».
Можете себе представить? Выручка за целый день дымилась в моих маленьких горячих ручках. Я все думал о том, что мог бы сделать с такими деньжищами. Я мог бы купить грузовик, или сто книг, или бассейн, полный фруктового желе. Я мог бы поехать в Египет, или отправить младшую сестренку в школу-пансион, или купить дом для моего приятеля Сига, чтобы его семье больше не приходилось снимать жилье. Возможности были беско- нечны!
Нет, возможности и правда были бесконечны, и денег было много. А если я потеряю конверт по пути к банку длиной в три квартала? Что, если на углу какой-нибудь водитель выхватит его прямо у меня из рук? Что, если мимо будут проезжать Бонни и Клайд и откроют огонь из своих «Томпсонов»?
Уверившись в том, что так или иначе потеряю инкассаторскую сумку, я попытался зажать ее под мышкой. Попытался притиснуть к груди. Попытался небрежно прихватить ее большим и указательным пальцами, словно ничего плохого не случится, если я буду делать вид, что мне все равно, и сумка едва не выскользнула из моей руки.
Тут-то папа отвесил мне подзатыльник и забрал конверт.
Это длилось всего шесть минут, но я до сих пор помню, как чудесно было держать в руках все эти деньги и как адски страшно было знать, что их могут отнять.
Десять лет спустя это все равно случилось: мы потеряли магазин. Мы потеряли свободу. Иногда мне кажется, что мы потеряли и нечто гораздо большее.
По дороге на почту я прохожу мимо Обеденного зала № 1 и вижу, как люди из восьмого блока выстроились в очередь на регистрацию – так Военное управление по переселе- нию называет эту канитель с опросниками по лояльности. Всего только десять утра, но очередь уже начинает заворачивать за угол здания. Опрос займет чертову прорву времени, если народ не поторопится, – на каждого, кто выходит из столовой, приходится два новых человека в конце очереди.
Но какой же Топаз без очередей.
– Эй, Кацумото!
Обернувшись, я вижу, что из столовой выходит Фрэнки Фудзита – похоже, с новеньким синяком. Этот дурень вообще не в состоянии не распускать руки? Засунув кулаки в карманы, он тяжелой поступью устремляется ко мне.
– Это чего у тебя? – спрашивает он, кивая на письма в моих руках.
Я хмурюсь и опускаю глаза. Черт, я пытался не думать о письмах.
– Ничего, – вру я. Нервно перебираю конверты – один, два, три, четыре, пять, шесть – и едва не роняю. – Послания к моим сердечным подругам.
Фрэнки фыркает.
– К каким еще сердечным подругам?
– К маме твоей, например.
– Еще чего-нибудь скажешь про мою маму, Кацумото, – и месяц говорить не сможешь.
На этом мы оба закрываем тему. Я засовываю конверты в задний карман и хлопаю пару раз, чтобы удостовериться, что они не вывалятся.
– Ты заполнил опросник? – спрашиваю я.
Фрэнки кивает.
– Что там было?
– Не знаю, – он пожимает плечами. – Я сказал, что хочу воевать, и они сказали – хорошо.
Я смеюсь. И этому парню они дадут в руки оружие? Храни Боже Америку в таком случае.
Понимаете, я не хотел говорить Фрэнки, но бывает, ты так сильно чего-то хочешь, что боишься даже произнести это вслух. Я хотел остаться в Сан-Франциско. Я хотел, чтобы со мной обращались как с американским гражданином.
Но, возможно, в этот раз все будет по-другому. Возможно, если я произнесу это вслух, все сбудется.
Я собираюсь в колледж. Я надеюсь попасть в колледж.
Я должен был отправиться туда в прошлом году, после школы – оценки в любом случае позволяли, – но большинство университетов тогда не принимали нисеев, так что я не стал трудиться подавать документы. Конечно, мне могли бы помочь квакеры или Национальный японо-американский совет по распределению студентов, которые пристраивают молодежь в разные религиозные заведения вроде Университета Бригама Янга и Колледжа святого Олафа, но вставал вопрос: зачем оно мне надо?
Мы пробыли в лагерях почти год, и никого не признали виновным в шпионаже. Те, кого проверили, то и дело расселяются по городам вроде Денвера и Детройта. После опросника этот процесс пойдет еще быстрее. Теперь меня должны принять. Причин для отказа не будет.
Так что я рассылаю письма по всевозможным университетам, запрашиваю бланки для заявки на поступление. Я просто их заполню, сообщу о своей лояльности и – вжух! Я как раз поспею к летним занятиям, наивный первокурсник, как и все остальные.
Но не может же все быть так легко, верно? Не могут же власти просто спросить: «Вы лояльны по отношению к Соединенным Штатам Америки? Да или нет?» – и покончить с этим. Только не эти власти, которые в прошлом году заявили, что нет способа измерить лояльность американских японцев. По крайней мере, пока их не отправят в лагерь.
Полагаю, хотеть, чтобы все было «просто» и «осмысленно», – это чересчур высокое требование.
Разумеется, всем нам интересно, с какого рода белой хренотенью придется иметь дело на сей раз, так что Шустрик стащил для нас один опросник, и мы сгрудились на ступеньках барака Ито вместе с Сигом и Томми – листаем страницы.
Не будем называть это воровством. Назовем это «пробным экзаменом». Я давно понял, что секрет академической успеваемости заключается не в том, чтобы быть умным. Он в том, чтобы знать, чего от тебя хотят, и выдавать это с улыбкой.
– «Декларация американского гражданина японского происхождения», – начинает Шустрик.
– Ага, ага, давай к делу, – Сиг нетерпеливо просматривает страницы. Секунду спустя он смеется. – «Номер девятнадцать: хобби и спорт»!
Шустрик барабанит ладонями по ступенькам.
– Что им за дело до того, каким спортом мы занимаемся?
– Может, они хотят, чтобы мы занимались американским спортом, вроде футбола? – спрашивает Томми.
– Не-а, – фыркаю я. – Они боятся, что мы занимаемся какой-нибудь хренью вроде карате или дзюдо. Они хотят знать, не организуем ли мы секретную армию ниндзя или что-то в таком духе. – Я забираю опросник и снова открываю его на начале.
Он от Службы призывной системы. Ну, знаете, от ребят, которые отвечают за призыв. Неудивительно, что они так помешаны на армиях.
Сиг прыскает и забирает у меня брошюру.
– «Номер двадцать два: укажите все иностранные инвестиции». Они что думают, мы богатенькие?
– Ага, – я корчу гримасу. – Богатенькие ниндзя.
Мы смеемся, но на самом деле никому не смешно. На четырех страницах правительство пытается вынудить нас признаться, что – о черт, так мы правда шпионы? А мы и не знали! Проклятие, не надо было навещать бабушку и дедушку в Фукуоке, да? Не надо было записываться в тот японский театральный кружок. Опля, выходит, я теперь предатель. Ну, хорошо же.
Разумеется, в конце концов мы их находим – вопросы 27 и 28, те самые проклятые вопросы, вопросы, которые касаются лояльности как таковой, а не того, крючком ли мы по вечерам вяжем или макраме плетем.
– Какого хрена? – говорю я.
– Чего? – Шустрик смотрит в опросник, потом снова на меня. – Что тут не так, Стэн?
Я гляжу в низ последней страницы, моргаю, словно слова сложатся по-другому, пока я не буду смотреть.
Но они не складываются.
Сиг откидывается на ступеньки, пожимая плечами.
– Что тут такого трудного? – говорит он. – «Нет» и «Да».
– Почему «Нет»? – спрашиваю я.
Это ловкий трюк – притвориться дурачком. Задай правильный вопрос – и человек как по волшебству с тобой согласится. Папа терпеть такого не может, но я ему объясняю, что во всем виноват Сократ.
– Ты себе представляешь меня в армии? – хихикает Сиг. – Меня оттуда выгонят за неправильное складывание носков или еще что-нибудь.
Шустрик смеется:
– С каких это пор ты складываешь носки?
– Но тут тебя не просят идти добровольцем, – я щелкаю по странице ногтем. От резкого звука Томми вздрагивает.
– Не просят? – спрашивает Сиг.
– Не-а, – усмехаюсь я. – Зато просят отречься от верности Хирохито.
– От какой еще верности Хирохито?
– Вот именно.
Томми хмурит брови:
– То есть они хотят, чтобы мы признали, что были преданы Хирохито, но теперь уже не преданы?
Я наставляю на него палец:
– В яблочко.
Сиг стонет, словно ему кто-то подло врезал исподтишка. Думаю, нам всем врезали.
– Ты был прав, Стэн. Какого хрена.
Оказывается, Сиг не мог бы ответить «Нет» и «Да», даже если бы хотел. На следующий день в «Топаз Таймс» объявляют, что на вопросы 27 и 28 надо отвечать одинаково. «Нет» на один вопрос означает «Нет» на оба, никаких оправданий и исключений. Или ты лояльный гражданин и истинный американский патриот, или нет, и тогда ты поганый грязный предатель. Не нравится – вали назад в Японию!
Я вытаскиваю краденый опросник из-под матраса, где я его прячу, точно похабный журнальчик.
Готовы ли вы… Клянетесь ли вы… У меня есть время до конца месяца, потом надо будет регистрироваться, и мне нужно сейчас понять, как я отвечу.
Если отвечу «Да» и «Да», то смогу покинуть лагерь. Смогу пойти учиться. Смогу получить образование.
Если отвечу «Нет» и «Нет», я ничего этого не смогу, но по крайней мере сохраню самоуважение.
Я каждый день хожу на почту проверить, не прислали ли мне бланки, но ответ получаю лишь через неделю.
Я открываю его прямо у стойки, не обращая внимания на Бетт, которая стоит позади меня, сопит и теребит волосы. Она уже прождала час, чтобы сюда попасть. Подождет еще пару секунд.
Какая неожиданность! Это вовсе не бланк. Это письмо, в котором описано, через какие обручи – некоторые из них горящие – я должен прыгнуть, чтобы стать студентом. Если с учетом всех этих предварительных требований я все еще хочу получить бланк, мне его охотно вышлют.
Они хотят, чтобы я побыл акробатом, но и сами выгибаются колесом, лишь бы отказать мне, как бы не отказывая. Интересно, есть ли у них пособие или что-то в этом роде, пошаговая инструкция по отваживанию нежелательных соискателей от священного гранита науки?
Часть I. Приветствие
Обращайтесь к адресату «уважаемый». Вы должны неукоснительно соблюдать видимость учтивости, так что в случае, если вас обвинят в шовинизме, ваша любезность станет вам защитой. Шовинисты – люди невоспитанные, но вы, уважаемый, настоящий образец благопристойности. Следовательно, вы никоим образом не шовинист!
Бетт уже у стойки, забирает заказанный по почте новый фотоаппарат.
– Есть сегодня хорошие новости, Стэн? – спрашивает она.
Я сминаю конверт и швыряю его в мусорную корзину – он ударяется о ее край и падает на пол, раскрываясь, как сведенный судорогой кулак.
– Ну, знаешь, – говорю я, – как обычно.
Поскольку мы с Шустриком в прошлом году окончили школу, мы получили работу при пищеблоке. Каждое утро мы загружаем фургоны в морозильнике и на складе и развозим еду по столовым. С этой задачей справилась бы и дрессированная мартышка, но эге-гей – за это платят деньги, причем больше, чем сейчас приносит в дом отец.
Иногда, закончив работу, мы заскакиваем за Сигом и Том- ми после школы и немножко катаемся по лагерю. Иногда головы у нас едва держатся на плечах, когда мы возвращаем грузовик, потому что Шустрик решил, что будет весело поездить кругами на противопожарной полосе.
Только разбиться еще не хватало. Обхохочешься.
Сегодня мы кучкуемся у кузова, и Сиг сообщает, что ответил «Да» и «Да», как Фрэнки, Бетт, Мас и Ям-Ям, хотя в добровольцы не записывался.
– Ребята, я просто хочу закончить школу и работать с вами на пищеблоке, – говорит он, складывая попавшуюся ему под руки страничку «Топаз Таймс». – А если мне в Европе пальцы ног отстрелят, я этим заниматься не смогу.
– Ты мог бы сохранить свои пальцы, если бы ответил «Нет», – замечаю я.
Несколько секунд Сиг молчит и мнет газетную страницу. Кажется, он делает из нее какую-то птицу. Чайку, может быть, вроде тех, за которыми мы когда-то гонялись по детской площадке, почти веря, что сумеем их поймать. Потом он говорит:
– Да, знаю. Но папа хотел бы, чтобы я ответил так.
Итак, пять моих друзей сказали этой стране «Да» и «Да». Пять из девяти. Больше половины. Я думаю об опроснике и о том предотказном отказе у меня под матрасом, о листах бумаги с отпечатками кроватных пружин.
Я до сих пор жду ответа от пяти колледжей. Я мог бы выйти отсюда, если бы тоже ответил «Да-Да».
Я вздыхаю. Стоит вечер выходного дня, и в бараке довольно тихо. Мама на работе в обеденном зале, а мой младший брат Пол, наверное, пошел колобродить с друзьями по ту сторону колючей проволоки. Охранники на сторожевых вышках наверняка их видят, но это неважно – они же просто дети. Самое страшное, что они могут учинить, – оторвать лапы скорпиону и смотреть, как тот корчится в пыли.
Папа, как обычно, сидит у печки и читает газету.
– Как бы ты ответила, – спрашиваю я Мэри, которая тоже читает, – если бы пришлось проходить опросник?
Она бросает на меня поверх книги такой взгляд, словно я комар, которого ей лень прихлопнуть.
Спасибо, Мэри. Я тебя тоже люблю.
– Мне еще нет семнадцати, – заявляет она. – Мне нельзя отвечать.
Вот и пообщались. Какая победа! Мне бы сейчас побежать вокруг лагеря, потрясая кулаками в воздухе и накинув на плечи американский флаг.
Мама любит говорить, что Мэри – человек немногословный, но на самом деле она просто брюзга. Я тянусь, чтобы взъерошить ей волосы, но Мэри выворачивается из-под моей руки, закатив глаза.
Папа на нас не смотрит. Если честно, я даже не знаю, в курсе ли он, что мы здесь. Он переворачивает газетную страницу. Дым идет от его трубки, завиваясь, точно усы мультяшного злодея.
До переселения папа никогда не сидел на месте. Вечно в движении, вечно в нетерпении, ураган, а не человек. Он требовал, чтобы мы трудились усерднее, шевелились быстрее, приносили домой оценки получше, мели полы, загружали полки, учились делать инвентаризацию. В магазине только и слышно было: «Переделай, Стэн» да «Поторапливайся, Стэн». А на прогулках – «Держи шаг, не отставай».
И вот папа после переселения: каждый день сидит у печки с чашкой слабого кофе и самой свежей газетой. Каждый день читает эту газету, страницу за страницей, ничего не пропуская, даже рекламу. На это у него уходят часы, потому что английский у него не на высоте, и он ни за что не пойдет с мамой на курсы американизации. Закончив, он переворачивает газету и начинает сначала.
Можно заглянуть к нам в окно и подумать, что все в порядке. Он здоров, полагаю. Опрятен. Усы подстрижены. Но он как восковая фигура. Если я посажу его слишком близко к печке, он растает.
Второй и третий ответы из колледжей я получаю в один день – и готов поклясться, что их писала одна и та же чопорная белая секретарша для одного и того же чопорного белого декана. Единственное различие – в одном письме меня именуют «мистер Кацумото». Небольшое разнообразие в отказах полезно – как дополнительная набивка матраса.
Часть II. Требования
Излагайте требования так, чтобы на первый взгляд они казались разумными, но по сути были практически невыполнимыми. Для вашего удобства ниже приведены примеры.
Пример А
Понимая, что соискатель происходит из семьи иностранцев и, скорее всего, принадлежит к рабочему классу и поэтому не имеет достаточных сбережений на оплату обучения и проживания, ОБЯЗАТЕЛЬНО с мучительной ясностью дайте понять, что студенты из других штатов должны полностью оплатить учебу перед началом первого семестра, однако подыскивать жилье и работу до прибытия в учебное заведение не разрешается. Деньги, дорогие белые собратья, это ключ ко многим дверям, и братьям нашим меньшим необходимо постоянно напоминать, что без них все двери для них будут закрыты.
Случись такое до переселения, папа бы на меня орал. «Плохо старался, Стэн» или «И ты ради этого потратил деньги на марку, Стэн?». Он орал бы на университет, на небеса, на председателя приемной комиссии, на служащих почты. Иссеи обычно не орут, но папа это обожал. Думаю, это в нем было самое американское – он научился заявлять о своей свободе во весь голос, чтобы каждый услышал, отстаивать свое пространство в мире, пусть даже это пространство распространяется на уши всех окружающих.
Я хочу сказать, если не в таком разбрасывании собственной свободы заключается квинтэссенция Америки, то я даже не знаю, в чем она заключается.
Теперь отец просто сидит за столом, пялится в газету, а я тихо складываю письма и засовываю под матрас к опроснику.
Когда Шустрик объявляет, что пойдет добровольцем, как Фрэнки и Мас, все его поздравляют, потому что Шустрик такой человек, что, если уж он записался, кажется, что мы уже победили. Бетт со смехом включает радио Маса и провозглашает: «Надо отпраздновать!»
Все вскакивают, кроме меня и Томми – мы сидим в сторонке.
– Мама с папой собираются написать в опроснике «Нет», – голос Томми почти тонет в музыке. – Они устали от того, как Америка с ними обходится.
Я пожимаю плечами.
– Разве мы все не устали?
Посреди барака наши друзья танцуют, подпевая радиоприемнику, и кажется, я знаю песню, только не могу разобрать слов. Слышится лишь «да», «да», «да», «да».
– Я тоже отвечу «Нет», – говорит Томми.
Я обнимаю его за плечо.
Сколько мы знаем Томми, он всегда пытался завоевать одобрение родителей. Может быть, если он тоже присоединится к партии «нет-нет», то наконец его получит.
Но я в этом сомневаюсь.
Еще один предварительный отказ, еще одна небрежная белоперчаточная пощечина.
Часть II. Требования
(продолжение)
Пример Б
Неясность превыше конкретики. ОГРАНИЧИВАЙТЕ число курсов, доступных для соискателя, но НЕ УТОЧНЯЙТЕ, на что он может претендовать. СООБЩАЙТЕ соискателю, что его деятельность будет находиться под наблюдением и в юрисдикции Федерального бюро расследований, которое может по своему усмотрению удалить его из вашего учебного заведения. ССЫЛАЙТЕСЬ на «соображения национальной безопасности», чтобы отмести любые возражения соискателя. Это же национальная безопасность! Соискатель ведь не хочет, чтобы стране что-то угрожало, верно? Если он «хороший» небелый, то с радостью примет ваши требования.
У меня остается всего неделя на то, чтобы решить, кто я – «да-да» или «нет-нет». В один из дней я захожу в столовую, где мама нарезает имбирь для терияки. Кроме нескольких работников, которые промывают рис и моют кухню на другом конце просторного зала с деревянными балками, здесь никого нет, скамейки ножками кверху стоят на столах. Я беру первое попавшееся под руку полотенце и начинаю протирать раздаточную стойку, как делал бы в магазине. От рук начинает пахнуть плесенью.
Ничто не отчищает так, как гадкая старая тряпка.
Мама пожимает плечами, когда я спрашиваю, как она собирается отвечать.
– Не знаю… – Она приподнимает нарезочную доску и смахивает куски имбиря в кастрюлю. – Ты же знаешь, я сюда маленькой девочкой приехала. Не вижу, почему бы мне не заявить официально о своей лояльности.
– А как же Япония?
– А что Япония? Императора я никогда не видела. – Она безмятежно добавляет в кастрюлю соевый соус.
– Ну да, а Рузвельт – твой друг-приятель, так?
Мама смеется и добавляет щепотку нормированного правительством сахара.
– Кто знает, – говорит она добродушно. – Слышал, что первая леди собирается посетить лагеря? Что, если президент поедет с ней? Что, если он попробует мою жареную макрель? Будет так неловко, если я отвечу «нет-нет».
Я усмехаюсь:
– То есть ты хочешь ответить «да» просто на случай, если президент вдруг зайдет в твою столовую?
– Ты меня не слушал, Стэнли? Я же сказала, я еще не знаю. – Оглянувшись через плечо, она вытаскивает из-под фартука бутылочку саке и отливает немного в кастрюлю.
Я смеюсь:
– Мама! Что же скажет Рузвельт?
Она вздыхает и закрывает бутылочку.
– А с отцом ты уже говорил?
Часть III. Заключение
Завершите письмо задушевным оборотом вроде «искренне ваш». ПОМНИТЕ о видимости любезности. Как можно на вас злиться, если вы были так учтивы?
Осталось получить ответ всего от одного колледжа. Я уже чувствую прикосновение сапога к заднице.
В «Кацумото и К°» было немало инцидентов, особенно в 30-е, когда Япония начала аннексировать территории Китая и России. Священным долгом каждого истинного американца стало бороться с Желтой угрозой, где бы она ни обнаружилась, и мы неустанно отскребали двери, сметали битое стекло с тротуара, заклеивали трещины в окнах или загораживали их листами фанеры.
Но на моих глазах это случилось всего один раз.
Мне было тринадцать, была зима, так что темнело рано, и, когда в магазине зажигали свет, за окном ничего не было видно. Мне это нравилось – мы с папой вдвоем в нашем маленьком мире прилавков, полок, мешков с рисов и коробок с чаем. Мне нравилось то чувство, что охватывало после закрытия магазина, спокойствие после дневной суеты.
Мы заперли кассу. Мы погасили лампы. Мы стояли в дверях, готовясь уходить, оба думали об обещанном мамой на ужин курином караагэ[11], и тут кто-то ударил по стеклу ладонью – бах!
– Чертовы япошки!
В окне проступили бледные лица.
– У нас тут белый район!
Папа схватил меня за плечо. Готов поклясться, он едва не оторвал мне руку.
– Стэн, – сказал он таким голосом, какого я никогда от него не слышал – высоким, напряженным, звонким, будто говорил вовсе не отец, а какой-то писклявый рукоотрыватель. – Иди в заднюю комнату.
– Это белая страна!
Они смеялись над нами. Я слышал их, пока мы крались к кладовой, где они не могли нас видеть, не могли кричать нам это в лицо и смеяться.
Бах! Что-то стукнуло по стеклу, на сей раз не рука, а кирпич.
Что за олух. Даже я в свои тринадцать знал, что грубой силой окно не разобьешь.
Нужно что-то острое. Вроде пестика для колки льда.
Папа взял ломик, которым обычно вскрывал ящики, толкнул меня себе за спину и пробрался к двери кладовой, готовый бить.
Выглянув из-за его плеча, я увидел, как на стеклах появляются написанные белой краской слова – задом наперед, но безошибочно узнаваемые:
Когда они ушли, папа позвонил в полицию. Оставил заявление. Поорал немного. Мы отскребли краску, починили окна и продолжили жить, как будто ничего не произошло, – по крайней мере, делали вид.
Накануне последнего дня регистрации приходит ответ от шестого и последнего университета. Устроившись на краю койки, я открываю его, в густой тишине барака бумага потрескивает как огонь.
Папа у печки не поднимает глаз.
Ну вот, думаю я. Вот и последнее. Последний отказ. Все-таки в колледж я не поеду. Теперь точно буду знать. Одной долбаной заботой меньше.
Но это не отказ. Это заявочный бланк.
Никаких обручей. Никакого огня. Никакого шовинизма с улыбочкой. Я перечитываю дважды, чтобы удостовериться.
Это просто бланк.
Я медленно выдыхаю. Вот так дела. Вот так чудо – получить шанс быть отвергнутым наравне с остальными. Вот так хрень, я уже забыл, каково это.
Я аккуратно кладу бланк обратно в конверт, боясь коснуться его лишний раз – вдруг он обратится в пыль.
– Папа, – говорю я. – Мне прислали заявочный бланк.
Вначале кажется, что он меня не слышит. Он не оборачивается. Он не шевелится. Восковой отец. Переселенный отец. Возможно, есть какая-то точка невозврата.
Но тут он сворачивает газету и кладет ее на стол у локтя. Ножки стула скребут по беленому полу.
Папа встал. Папа идет ко мне.
– Один из шести, – не помню, чтобы он когда-нибудь говорил так мягко. – Шестнадцать процентов.
– Знаю, знаю, – усмехаюсь я. – Будь это тест, я бы его завалил.
Он обнимает меня за плечи, и взгляд у него серьезный, уязвленный и живой.
– Не думаю, что это был тест для тебя.
Вечером папа приглашает меня прогуляться. После ужина люди всегда выходят размять ноги и поискать наконечники стрел, и мы присоединяемся к ним на противопожарной полосе, которая идет вдоль периметра лагеря, между бараками и оградой.
Какое-то время папа шагает просто так. Наверное, пытается скрыть то, как он сдал или что-то вроде того, потому что даже после переселения все его движения были неизменно осмысленными и целеустремленными: сделать кофе, набить трубку, перевернуть газетную страницу. Он не из тех, кто бьет баклуши.
Но стоит нам миновать парочку шаркающих по пыли бабушек-иссеек, он громко произносит:
– Моему сыну Стэну предложили поступить в университет.
И я понимаю, что он вышел не просто прогуляться. Он вышел похвастаться.
– Папа! – говорю я.
– Стэн поедет в колледж, – заявляет папа бабушкам. Он не то чтобы кричит, но близко.
Я закатываю глаза и обгоняю папу, оставляя его наслаждаться поздравлениями, но невольно касаюсь рукой нагрудного кармана, чтобы убедиться: бланк по-прежнему там.
Думаю, я мог бы оставить его в бараке, но там с ним может случиться все что угодно. А вдруг Мэри нечаянно бросит его в мусор? А вдруг кто-то забудет выключить плитку и начнется пожар? А вдруг кто-то оставит дверь открытой и бланк просто возьмет и унесет ветром?
Нет, пусть моя надежда будет здесь, со мной, под рукой.
Каждые несколько минут папа останавливается, чтобы сообщить кому-нибудь новость, и вскоре я оказываюсь в двадцати ярдах от него. Солнце почти зашло, но на горизонте еще виднеется последний красный ломоть и озаряет лагерь огненным сиянием.
Неподалеку мистер Уэда, один из холостяков из восьмого блока, кидает палку собаке. Мелкая дворняжка с тявканьем бросается за ней и не замолкает, пока не схватит палку в пасть. Потом она приносит палку обратно, бросает у ног мистера Уэды и снова принимается лаять. Не постигаю, как он может думать при таком шуме, но от старости он, скорее всего, плохо слышит, так что лай, наверное, его не беспокоит.
Не знаю, откуда тут берутся собаки, ведь брать животных из дома нам не разрешили, но…
Бах!
Я вздрагиваю.
Почему-то в памяти возникает белая рука: Япошки вон.
Мистер Уэда падает у ограды.
Выстрел, думаю я. Это был выстрел. Кто-то подстрелил его. И вот он стонет и корчится в пыли.
Похоже, он умирает.
Кажется, я слышу крик. Кто-то кричит.
Похоже, это я.
Я бросаюсь вперед. Кто-то должен помочь ему. Кто-то должен что-то сделать. Я не могу его тут оставить. Я не могу дать ему умереть.
Я не успеваю сделать и пары шагов, как меня сбивают с ног. Очки слетают. Мир мутнеет.
Я пытаюсь отбиваться, но кто-то вжимает меня в пыль. Мне выворачивают руку. Сейчас оторвут начисто.
Папа. Это папа. Он был в двадцати ярдах от меня. Как он успел?
Его голос в моем ухе – тонкий, сдавленный:
– Не надо, Стэн. Не надо. Нет, нет.
Я все еще барахтаюсь в пыли, пытаюсь добраться до мистера Уэды. Дети постоянно убегают из лагеря. Постоянно. Ловить змей и отрывать лапы скорпионам. От них никакого вреда. От мистера Уэда не было никакого вреда. Он был слишком старый. Он плохо слышал. Ему кто-нибудь велел остановиться перед тем, как его застрелили? Его предупредили, прежде чем убить?
Он все еще ворочается в пыли, но его движения становятся все слабее и слабее. Уже совсем стемнело. Мне ничего не видно. Где его собака? Они застрелили его проклятую собаку?
Нас допрашивают в одном из административных зданий. Что мы видели? Пытался ли мистер Уэда сбежать? Что он делал у ограды?
«Ничего, – говорим мы. – Ничего».
На допрашивают несколько часов. Что нам известно? Состоял ли мистер Уэда в заговоре против Соединенных Штатов? Что он делал так близко от ограды?
Ничего.
Ничего.
Он был «да-да». Он одним из первых ответил на опросник. Он играл со своей собакой.
Наверное, в сотый раз я достаю конверт с бланком из колледжа и верчу его в руках. Уголки уже погнулись. Хрустящая белая бумага покрыта отпечатками пальцев. Я порву конверт в клочки, если буду и дальше его теребить, но я не могу остановиться.
– Что будет с убийцей? – вдруг спрашиваю я.
Папа стискивает мою ладонь, словно предостерегая. Костяшки у него грязные и исцарапанные после нашей борьбы на земле. Думаю, он меня спас. Я бы побежал к мистеру Уэда. Меня бы тоже подстрелили. Я был бы мертв или в больнице, а папу спрашивали бы уже про меня – пытался ли я сбежать.
Неважно, что мне не надо было бежать. Неважно, что мне прислали бланк из колледжа. Неважно, что из лагеря можно уехать. Неважно, что из ста тысяч человек ни одного не признали виновным хоть в каком-то предательстве. Неважно, что завтра я бы тоже стал «да-да».
Один из допрашивающих удивленно моргает.
– С убийцей? – Вид у него ошарашенный.
– Ну да, с убийцей, – говорю я. – Так называют того, кто убивает людей.
Допрашивающий молчит.
На секунду мне кажется, что сейчас я блевану.
– Вы хотя бы можете сказать мне, что случилось с его собакой? – спрашиваю я.
– Стэн… – Глаза у отца налились кровью и опухли от недостатка сна.
Как мы теперь будем спать? Как мы вернемся к нашим де- лам, как будем жить дальше? «Да» и «да»? Наивный первокурсник, как и все остальные! Я буду идти, посвистывая, в увитый плющом учебный корпус, вдали от колючей проволоки, пока папа хвастается по всей противопожарной полосе, где мистера Уэда застрелили за то, что он играл с собакой? Как мы сможем? Как мы сможем хоть что-то делать после этого?
Мне говорят, что собаку никто не видел.
ОТ РЕДАКЦИИ
СЛОВО СТАРОГО ИССЕЯ
В эти смутные времена среди нас нашлись те, кто желает предъявлять претензии Военному управлению по переселению в связи со смертью мистера Уэды. Эти возмущенные глупцы попытаются изобразить мятеж, но когда они столкнутся с последствиями своих поползновений, то проявят свою двуличную сущность и примутся пресмыкаться и умолять о милосердии.
Это те же самые люди, что вопиют о своем прискорбном положении, оплакивают утрату своих домов и пожитков и призывают сначала восстановить их в гражданских правах и лишь потом требовать от них подтверждения лояльности своей родной стране.
Но я говорю: они сами ввергли себя в жалкое положение своими бесхребетными требованиями! Не таковы добродетели японского народа. Давайте же заглушим голоса тех, кто ищет чужой жалости, ибо они должны устыдиться того, что открыто проявляют свою слабость.
Но есть среди нас те, кто в эти патриотические времена публично заявляют о своей преданности Америке, хотя понес- ли те же невзгоды. Есть те, кто даже сейчас отважно бьются на полях сражения, готовые бороться за свою нацию. Отметите прочь свои личные чувства. Посвятите себя службе своей стране. Таковы давние заповеди японского народа. Более того, таковы привилегии тех, кто живет в наших великих Соединенных Штатах.
Гоните прочь тех, кто изворачивается и увиливает! Эти мерзавцы, утверждающие, будто в США нет будущего и безопасности, недостойны благословения этой нации. Избавьтесь от этих смутьянов! Мы должны жить в соответствии с сутью японского духа, сгорая в пламени любви и долга к Америке, нашему Отечеству.
Очнитесь, сыны Японии! Вы, те, в ком горит японский дух! Объединитесь и продемонстрируйте красоту нашего народа миру, отвергните позор всех постыдно нелояльных и недовольных!
Вот все, что я хотел сказать.