Когда мы со Стэном Кацумото болтаемся у 1-9-E, так называемой городской администрации, к лагерю, рыча, подъезжает армейский джип, и, не буду врать, от вида шин, взметающих облака пыли в холодный январский утренний воздух, мне хочется что-то разбить.
Военные приехали набирать добровольцев в рузвельтову новую боевую группу. Смотрите, свободы у нас нет, собственности у нас нет, но уж поверьте, Великое Американское Право умереть за страну, которой ты не нужен, у нас есть.
Ворота открываются. Джип въезжает в лагерь.
На поросшей кустарником пустоши образуется пыльное облако, похожее на буланого коня. На секунду я вижу прижатые уши, оскаленные зубы и острые копыта, брыкающие воздух. Потом все рассыпается. Уж не знаю почему, но чувство от этого такое, будто в живот заехали.
Из джипа вылезают четверо кето и нихондзин. Понимаете, мы поэтому тут и торчим. В прошлый четверг в газете прописали военных, которые приедут, – лейтенант Какой-то, пара сержантов и техник с японской фамилией, – и мы хотели посмотреть, какой же осел явится в лагерь, набитый его же соплеменниками, и будет их вербовать.
Вид у паренька, по правде сказать, ошарашенный, как будто он впервые видит центр релокации.
Стэн усмехается:
– По походке не скажешь, что у него стальные яйца. Но сдается мне, внешность может быть обманчива.
Я смеюсь. Стэн всегда был раза в два умнее любого из нас, и за словом в карман он не полезет. Ему бы сейчас быть в колледже или еще где-то в таком роде – его бы проспонсировали квакеры, которые помогают ребятам устраиваться во всяких местах по всему Среднему Западу, – но он почему-то остался в лагере с нами.
Военные идут через улицу к офису директора лагеря, гуськом, как славные солдатики. Нихондзин, конечно, последний, и, когда он поворачивается у двери, мы встречаемся взглядами.
Ошарашенное выражение на его лице сменяется чем-то иным. Чем-то вроде жалости.
Пусть в жопу себе засунет свою жалость.
Я слишком далеко, чтобы плюнуть ему под ноги, но я плюю на дорогу так далеко, как только могу, и прямо посредине поднимается облачко пыли, словно от взрыва крошечной бомбы.
Лицо парня кривится в гримасе, и он закрывает дверь, оставляя нас со Стэном на улице одних.
Знаете, мой папка воевал за эту страну тридцать лет назад. Он был на передовой во Франции с 82-й дивизией. Лошадей он любит страшно. Когда мне было семь, сводил меня на скачки. Помню возбуждение, колокол на старт, как лошади неслись по дорожкам, ничего красивей я не видел.
А потом все пошло не так. Одна лошадь как-то поранилась. Она лежала на земле, кричала, и тут эти парни повыскакивали отовсюду. Я был уверен, что они ей помогут, положат на носилки или еще что-то.
Папка посерел. Он все тянул меня к выходу, приговаривая: «Не надо тебе на это смотреть, Фрэнк».
Помню выстрел, помню, как лошадь перестала кричать, но дальше почти ничего не помню.
Перед глазами у меня по краям побелело. Этот урод с ружьем. Я помню, как вырвался от папки, понесся по ступенькам вниз, как будто прикончить кого-то хотел. Как будто хотел в землю их вколотить за то, что уничтожили такую красоту.
Но я был всего-навсего малец и не успел добраться до дорожек, как меня поймали. Оттащили прочь, а я брыкался и вопил, и больше папка на скачки меня не брал.
Как-то после ужина мы с ребятами на краю лагеря швыряем камни через колючую проволоку. Камней тут полно. Камни – это, пожалуй, единственное, чего тут с избытком, если не считать пыли и злости.
Наверное, уже в сотый раз я думаю, как бы пробраться через ограду. Она всего три фута высотой, и детишки вроде Фреда, брата Ям-Ям, постоянно пролезают сквозь нее, чтобы половить скорпионов в пустыне. Я мог бы убежать отсюда, жить с дикими лошадьми, которые, говорят, бродят в этой части Юты, свободные, как чертов ветер.
Но я никогда не брошу Маса и парней и дядю Яса, который взял меня, когда родители отправили меня в Калифорнию.
Весь лагерь сегодня гудит от новостей. Все, кому семнадцать и больше, должны ответить на этот опросник, чтобы было ясно, кто лояльный, а кто нет. Если ты лояльный, можешь записаться добровольцем в рузвельтову боевую группу. Она только для нисеев – если спросите меня, говенная задумка. Если Дядя Сэм пошлет их в Тихий океан, другие батальоны будут принимать их за противника.
– Их не пошлют в Тихий океан, – говорит Мас, закидывая камень так далеко в пустыню, что тот пропадает из виду. Бросок у него отменный. Потому он и был в старших классах звездой-квортербеком.
А я в школе был хулиганом. Я бы вообще оттуда вылетел, если бы Мас не заставлял меня ходить на уроки, если бы не сажал с Сигом и Пескариком за стол на их кухне и не заставлял отвечать алгебру и историю, на которые теперь всем нахчать.
– Да уж. – Стэн пинает в пыли еще один камень. – Стоит нам оказаться слишком близко к Империи, и нас притянет обратно к Хирохито, как магнитом. Мы же ничего не сможем с собой поделать! Всё по науке!
Мы смеемся, но Стэн прав. Власти взяли кое-кого из наших в военную разведку – переводить, но они точно не пустят пять тысяч японцев в Тихий океан, где те могут разболтать врагу наши секреты.
– Так опросник для этого нужен? – спрашивает Томми в своей слюнтяйской манере. – Чтобы убедиться, что все добровольцы лояльные?
Иногда я не понимаю, почему Мас и остальные позволяют Томми с нами тусоваться. Он такой мелкий и вечно зашуганный и даже братом никому не приходится, как Пескарик. Его злющая сестра Айко тоже вечно пытается с нами зависать, и сказать по правде, иногда уж лучше пусть она, чем Томми. Она хоть драться умеет.
Я чутка лохмачу Томми волосы, чтобы не задавал тупых вопросов. Но я с ним аккуратно и позволяю вырваться из захвата. Он все-таки один из нас.
– Суть в том, – говорю я, пока Томми пытается привести волосы в порядок, – что для них мы всегда япошки.
– Так для этого и нужна боевая группа, – заявляет Шустрик. – Чтобы доказать всем, что мы не япошки. – Он бросает два камня, один за другим, так быстро, что они с громким клац стукаются в воздухе.
Черт. Шустрик хоть чего-нибудь не умеет?
Пескарик роняет челюсть – похоже, он думает о том же. Готов поспорить, этот пацан пойдет за Шустриком Хасимото на край земли, даже если его не попросят.
– Думаешь записаться, Хасимото? – спрашиваю я.
Но отвечает не Шустрик.
– Я думаю, – говорит Мас.
Мы все застываем кто где был, уставившись на него. Младшие братишки Маса, Сиг и Пескарик, мрачно переглядываются, словно знали заранее. Интересно, они его уже пытались отговорить? То есть не то чтобы Маса можно было от чего-то отговорить, если он что надумал.
Я себя чувствую так, словно Мас мне в живот засадил, а если вы видели Маса, то догадываетесь, как это больно. Как он так может с нами? Со мной? Правительство США нас сюда засунуло, а он за него драться собрался? В смысле, мне видно было, что Мас из себя такого америкашку корчит, но я не думал, что он предаст нас всех ради страны, которая срать на него хотела.
– Серьезно? – спрашивает Томми.
– Рядовой Ито. – Стэн начинает насвистывать «Янки дудл денди».
Мас сердито зыркает на него, а потом смотрит на меня, словно просит понять, хоть я никогда не пойму, даже за миллион лет.
– Я все равно верю в эту страну.
– Плюс заработаешь побольше, чем где бы то ни было тут, – добавляет Шустрик, разряжая атмосферу.
– А ты, Фрэнки? – подпихивает меня локтем Сиг. Старина Сиг, всегда заметит, если кто остался в стороне. – Ты запишешься?
Я пытаюсь засмеяться, но выходит как-то придушенно.
– Уже пробовал, забыл? – Я хотел записаться сразу после Перл-Харбора, но мне не дали. 4-C. Враждебный иностранец. Не гожусь сражаться за собственную чертову страну. – Меня тогда не взяли, так с чего им брать меня сейчас?
Я беру камень и швыряю его так далеко, как могу, в темнеющее небо, и надеюсь, что он расколется от удара о землю, надеюсь, что он образует кратер, надеюсь, что хоть что-то произойдет, но камень беззвучно падает по ту сторону ограды.
Иногда я так злюсь, что ничего толком не вижу. Смотрю как сквозь туннель и вижу только свою злость – яркую, ослепительно-белую. Белую, как этот поганец кето, который стоит в нашем спортзале и говорит нам, что надо принести жертву великому богу. Белый, как детская задница. Лейтенант Как Его Там. Какая разница? Через неделю-другую он уедет, а мы останемся и будем жрать все то же дерьмо и гадить в тех же сортирах. Ему нет дела до того, запишемся мы или не запишемся, будем воевать или не будем, поцелуем Дядю Сэма в зад или не поцелуем. Речь не о его семье, не о его свободе.
Лейтенант Как Его Бишь рассказывает нам про новую боевую группу. Он говорит: «Только для японцев». Он имеет в виду: «Только для расходного материала».
Как думаете, кто пойдет на самые опасные задания? Кто будет делать то, чего никто не хочет делать, потому что слишком рискованно? Япошки. Поставь нас рядком и выхватывай – оп! оп! оп! На пять тысяч японцев меньше – и хлопот меньше.
Лейтенант Этот Как Его говорит, что боевая группа покажет кето, какие мы американцы, как неправильно было сажать нас под замок. Как будто это наша работа – искоренять предрассудки в стране.
Как только заканчиваются вопросы, я пулей вылетаю из спортзала. Мне нужно по чему-нибудь врезать. И чтобы мне врезали в ответ.
Шустрик, Стэн и Мас догоняют меня. Мы стоим, а толпа обтекает нас, взволнованно болтая, и какой-то козел заводит гимн «Боже, храни Америку». Мало-помалу к нему присоединяется все больше голосов, как будто, если они будут распевать достаточно громко, их желтые рожи побелеют.
Я не могу этого выносить. Они что, не понимают, как это тупо? Как это оскорбительно? Я бросаюсь к ближайшему певцу – мне плевать, кто это, лучше бы им захлопнуть варежки. Замахиваюсь. Мой кулак врезается кому-то в брюхо.
Я слышу «хххаааа» – из груди парня выходит воздух.
Я ухмыляюсь.
Я дерусь. Я цепляю, бью, всхрюкиваю. Я даже не знаю, зачем я это делаю, я просто хочу драться. Я хочу драться с солдатами на сторожевых вышках, и начальником лагеря, и лейтенантом Как Его Кличут. Я хочу драться с гребаным президентом Соединенных Штатов. Я хочу подраться со всеми бледнопоганочными сенаторами, которые проголосовали за то, чтобы засунуть нас сюда. Я хочу пустить им кровь из носа.
Я как буря из кулаков. Я ловлю удары по ребрам. На меня наваливаются кучей, молотят со всей силы.
Ну и пусть их.
Я почти ни на что не гожусь, но хотя бы удар держать умею.
Люди вокруг вопят, стаскивают противников с меня, и вдруг я снова могу вздохнуть. Стэн Кацумото и Шустрик хватают меня под руки и тащат прочь из сшибки, а Мас встает между мной и этими правительственными холуями.
Он парень славный. Это он вступился за меня в той уличной драке с итальянцами, когда я только приехал из Нью-Йорка. Это он свел меня с парнями из Японского квартала. Это он вправил мне мозги, когда больше никто не мог. Без Маса меня бы ножом пырнули или ногами забили, а может, я просто сгинул бы, неприкаянный.
– Расходитесь, – говорит Мас толпе своим низким голосом. В свете фонаря видны лишь его плечи и силуэт как с плаката, призывающего записаться добровольцем.
Рядовой Ито.
Японский Капитан Америка.
Когда этот парень говорит, поневоле прислушаешься. Когда этот парень велит расходиться, придется разойтись.
И люди расходятся. Ворчат и разбредаются в разные стороны, и, слава богу, никто больше не поет.
– Какого черта, Фрэнки? – накидывается на меня Мас, когда убирается восвояси последний зевака. – Что с тобой такое?
Я выворачиваюсь из рук Шустрика и Стэна.
– Не знаю я, ясно? Не знаю. Меня это дело так бесит…
– Тебя все бесит, – говорит Мас.
– Потому что все – дерьмо собачье!
Мас подходит ко мне, и на секунду мне кажется, что сейчас он мне врежет. Но это не его метод. Он просто ко мне придвигается. Стоит дюймах в трех от меня и говорит, глубоким таким голосом:
– Ага, верно. Но нельзя драться со всем на свете, Фрэнки. Тебе нужно выбрать что-то, за что ты будешь драться, или ты выдохнешься, пытаясь драться с целым миром.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, то вижу, что дядя Яс сидит у огня и прикрепляет нашивку обратно на папкину военную куртку. В Японском квартале Яс был портным. Лучшим во всем районе, если хотите знать мое мнение. Но глаза у него уже не те. Суставы на холоде болят. Я из-за него остался, не вернулся в Нью-Йорк. За ним кто-то должен приглядывать.
– Не нужно тебе это делать. – Я спускаю ноги с койки и натягиваю свитер.
– Тц-тц, – говорит Яс. – Опять подрался?
Я трогаю губу – она разбитая, распухла и болит – и усмехаюсь:
– Видел бы ты другого парня.
Дядя прищуривается на меня:
– Не пойму, зачем ты вообще ходил на то собрание. Ты уже говорил, что не будешь записываться.
Я встаю, забираю куртку из его скрюченных рук.
– Не знаю.
– Значит, пошел туда, просто чтобы побеситься.
– Наверное.
Я сажусь рядом с дядей, начинаю шить, и тут он наклоняется ко мне и берет мое лицо в ладони. Они у дяди мягкие, но сильные.
– Ты дикий мальчик, Фрэнки, – говорит дядя. – Тебя нельзя держать под замком в месте вроде этого. Если ты тут останешься, то попадешь в такие неприятности, что даже твои друзья не смогут тебя вытащить.
Я сердито смотрю на двойное красное А на папкиной нашивке и вонзаю иголку в ткань.
– Со мной все будет хорошо, дядя Яс, – отвечаю я, хотя сам не знаю, верю я в это или нет.
Папка говорит, на войне погибли тысячи лошадей. От пулеметов, ядовитого газа, голода и сотни других вещей. Он говорит, мир так скверно устроен, что хочется разрушить его до основания.
Знаете, я об этом много думаю – об основаниях. И иногда мне кажется, что, если я просто буду достаточно сильно и достаточно долго долбиться о них головой, все замшелые каркасы и гнилые перекладины мира развалятся. И может быть, тогда мы сможем построить что-то получше.
Последнее собрание перед тем, как начнут раздавать опросники, и я снова тут, у задней стены, скрежещу зубами, потому что Мас стоит перед толпой и несет всякий бред. Он должен бороться за демократию везде, он должен сражаться с тиранией повсюду, вот такая хренотень. По правде сказать, я перестаю слушать уже через несколько минут, потому что в голове крутится одно: «Тирания посадила нас под замок. Тирания отняла у нас свободу. Тирания прямо здесь. Тирания – в Америке».
Я так зол, что готов ему врезать. О чем он думает, агитировать нас пытается? Масу следовало бы быть умнее.
Примерно половина слушателей это проглатывает. Распускает нюни, готовая броситься на немецкие штыки во имя звездно-полосатого флага.
Другая половина в бешенстве, как я. Многие тут кибеи – ну, знаете, ребята, которые родились в Америке, но потом их послали в Японию учиться, – но не все. Кто-то, как Стэн Кацумото, лишился из-за переселения семейного магазина. Маленькую лавочку, ради которой их мама с папой так трудились, распродали за бесценок. Надо быть последним недоумком, чтобы не беситься от такого.
Но я единственный, кто ненавидит Маса за это. За то, что вот так нас предал. За то, что вот так меня бросил. Потому что я не хочу рисковать своей жизнью ради этой чертовой страны, и это значит, пока он будет изображать бравого солдатика для Дяди Сэма, я буду гнить в этом поганом лагере без него.
Я хочу заорать на него. Я хочу вколотить в него немного ума-разума. Не надо, Мас. Им на тебя насрать. А нам – нет. Мы твоя семья.
Я так зол, что после собрания отправляюсь бродить по улицам Топаза и с каждым шагом делаюсь все злее. Как он мог так со мной поступить? Как он мог меня кинуть? Он же вроде тот самый парень, на которого мы все можем положиться.
Я готов кого-нибудь отметелить. Только дайте мне повод. Ну же.
Вдруг я оказываюсь перед блоком Маса.
Эти бараки все одинаковые, но миссис Ито устроила на площадке перед входной дверью славный маленький сад камней. Я бы эти камни везде узнал, потому что я же и помогал их туда затаскивать.
Мои кулаки сжимаются.
Мас.
Ну же.
Ноги несут меня вперед. Перед глазами белое марево.
Но я не успеваю дойти, как из тени выскакивают двое парней. Лиц я не вижу, потому что темно, а фонари светят так себе, но один из них берет камень из садика миссис Ито, взвешивает в руке и замахивается, будто он Боб Феллер и играет за «Индейцев».
Ублюдки хотят расколотить Масу окна.
Я забываю, что вообще злился на Маса. Я забываю, что вообще на кого бы то ни было злился, кроме этих трусливых уродов. Я мчусь к ним, врезаюсь прямо в того, что с камнем. Камень выпадает из его руки, и мы, пыхтя, выкатываемся на улицу.
Он молотит меня по голове, но я в таком бешенстве, что едва это чувствую. Парой-тройкой хороших ударов я вышибаю из него дух – сипя, он отшатывается назад.
Другой парень пытается меня схватить, но я его отшвыриваю и снова залепляю первому парню. Мои костяшки врезаются во что-то, наверное в нос, не знаю. Мне плевать. Надеюсь только, что это больно.
Но не успеваю я ударить снова, как они убегают. Я плюю им вслед, на языке вкус крови.
Потом я поворачиваюсь к бараку Ито. Сквозь занавески вижу у окна силуэт Маса.
Он раздвигает занавески, и я ныряю в тень другого барака. Свет озаряет его сзади, будто он Супермен, вылетающий из облаков, и секунду я не сомневаюсь, что он видит меня в темноте, меня и мою тупую злобу.
О чем я думал?
Я что, впрямь собирался драться с Масом? С парнем, который привел меня в компанию? С парнем, который всегда был за меня, как бы я ни лажал?
Мас задергивает занавески.
Меня потряхивает. Я беру камень из садика миссис Ито, кладу его на место и сбегаю как трус – а я трус и есть.
Ночью мне снятся лошади, дикие, с растрепанными черными гривами, забрызганными грязью шкурами и горящими глазами. Во сне я перепрыгиваю через ограду и бегу так быстро, что мои копыта взрывают землю. Я, лошади и звезды.
На следующее утро я объявляюсь в Обеденном зале № 1, чтобы заполнить опросник, с роскошным синяком под стать разбитой губе. Я ухмыляюсь всем холуям, кето и нихондзинам, сидящим за длинными столами и принимающим ответы.
Лояльные и нелояльные.
Добровольные и недобровольные.
Вид у меня, должно быть, тот еще, потому что парень, которому полагается помогать мне с опросником, слегка отшатывается, когда я усаживаюсь напротив, но моя ухмылка лишь становится шире.
Прав был дядя Яс. Мне нельзя здесь оставаться. Нельзя мне вот так сидеть под замком вместе со своей злобой. Если я здесь останусь, злоба меня изнутри выест, как раскаленное пламя, и если я отсюда не выберусь, то обернусь против всех, кто меня любит.
А я скорее умру, чем позволю такому случиться.
– Записывайте меня, – говорю я. – Воевать хочу.