СЕНТЯБРЬ
В сентябре переезд из Танфоранского сборочного центра в наш новый лагерь в Юте уже идет полным ходом, и мы собираем чемоданы и готовимся грузить в поезд нашу сколоченную из разрозненных деревяшек мебель. Странно это – прощаться с Танфораном. Лагерь, конечно, был вонючий, скверно построенный, кормили в нем отвратно, но он был всего в двадцати минутах езды от дома, и некоторые надеялись, что нам все же не придется покидать Калифорнию.
Что до меня, то, проторчав четыре месяца на пыльном ипподроме, я с надеждой жду нового приключения, особенно в поезде, хотя, должна признаться, те вагоны, что прикатили к станции за оградой, малость разочаровывают. Я понимаю, что это глупо – моя младшая сестра Юки любит говорить, что я пересмотрела кино, – но я представляла себе блестящий локомотив с роскошной медной фурнитурой, и чтобы официанты в форменных шапочках развозили напитки на лакированных тележках. Вместо этого нам достался старый, обитый стальными пластинами углевоз с жесткими сиденьями – не сомневаюсь, бабушка будет жаловаться на них битый час.
Мы устраиваемся в вагоне, я препираюсь с Юки из-за того, кому сидеть у окна, но проигрываю в «камень-ножницы-бумагу», и приходится сидеть у прохода… Впрочем, я совершенно успокаиваюсь, когда машинист объявляет, что, пока мы не доедем до гор Сьерра-Невада, занавески надо задернуть, – ведь это значит, что Юки вообще будет не на что смотреть, а я хотя бы смогу развлекаться, подглядывая за другими людьми в вагоне.
Тут раздается свисток, долгий скорбный звук, какой, наверное, слышали растерянные княгини на Транссибирской железной дороге, и я выпрямляю спину, готовая к своему первому железнодорожному приключению.
Час спустя бабушка подкладывает мамину корзину с шитьем под голову на манер подушки, мама дремлет на папином плече, а папа пытается читать под мерцающими газовыми светильниками газету. Юки лениво подбрасывает в воздух софтбольный мячик и ловит его грязной кожаной перчаткой, подбрасывает и ловит, снова и снова.
Когда поезд минует особо жесткий участок рельсов, кто-то стукается о спинку нашего сиденья.
– Сумимасен, – раздается шепот.
Подняв голову, я встречаюсь взглядом с высоким парнем – зачесанные назад волосы, широко посаженные блестящие глаза.
Как так получилось, что я не видела его раньше? Знаю, в Танфоране было почти восемь тысяч человек, но как я могла прохлопать такого красавца?
Он ухмыляется:
– Красивые волосы.
Краснея, я касаюсь своего светлого парика.
– Думаешь? Моя сестра говорит, что это глупо.
Юки закатывает глаза и со звучным «чавк» ловит мяч перчаткой. Не думаю, что когда-нибудь сумею ее понять – ей пятнадцать! Можно же среагировать на красивого мальчика, когда он стоит прямо перед тобой, но ее равнодушие хоть руками щупай.
– Не-а, – парень ухмыляется шире, показывает кривой передний зуб. – Ты похожа на японскую Лану Тер- нер.
Я расплываюсь в улыбке.
– Тебя Хироми зовут, да? Я Джо. Танака. – Он именно так это и произносит. Джо – пауза – Танака. Как Кларк – пауза – Гейбл.
Я протягиваю руку.
– Вообще-то, – говорю я, изо всех сил подражая Вивьен Ли, – я теперь предпочитаю, чтобы меня звали моим вторым именем, Бетт.
Юки фыркает:
– И давно?
Я бросаю на нее убийственный взгляд:
– С этого момента.
Сказать по правде, я уже давно думала сменить имя. «Хироми» – это так старомодно и так сложно произносится – меня бессчетное число раз называли «Хайроми» или «Хироме», – а «Бетт» куда как лучше подходит для современной американской девчонки вроде меня.
– Как Бетт Дэвис, – конечно же, Джо произносит имя правильно и с ухмылкой жмет мне руку.
– Именно!
Остальная часть поездки проходит словно во сне. Другие жалуются на жару, на тесноту, на то, что вода закончилась, но мы с Джо пребываем в своем мире. Он из Сан-Леандро, это на другой стороне залива. Его любимая песня – «Огни гавани» Фрэнсис Лангфорд, а когда он напевает вполголоса несколько строчек, я едва не умираю от счастья.
В первую ночь угольная пыль проникает сквозь щели, пока мы с грохотом проносимся по горным тунне- лям, и почти никто не спит, но утром, на первой остановке в Неваде, мы с Джо гуляем перед вооруженными солдатами, словно мы в парке, а не на вокзале посреди пу- стыни.
Два дня в компании Джо приводят меня в такое восхитительное настроение, что, когда мы сходим с поезда в Юте, в чудесном городке Дельта, я даже не ругаюсь с Юки за место у окна в автобусе, на котором мы проедем остаток пути до Топаза.
Заборы из штакетника и тщательно вскопанные клумбы Дельты мало-помалу уступают место бескрайней плоской пустыне, где земля такая сухая, что потрескалась и лежит кусками, как мозаика.
Куда мы едем? Тут на мили кругом нет ничего, кроме корявых кустов. Я глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться, закрываю глаза и представляю, как буду рассказывать про Джо Ям-Ям и Кейко, когда их увижу.
Такой забавный! Такой славный! С вот такущими ресницами!
Когда автобус останавливается, я вновь открываю глаза в надежде на оазис как раз для экзотического романа, как в «Марокко» или «Касабланке».
Топаз на такой оазис совершенно не похож. Тут нет ни диковинных садов, ни павильонов, пригодных для любовных свиданий. Тут даже ни единого дерева не видно.
Забор из колючей проволоки протянулся вокруг громадного поселения – низкий, в три проволочные перекладины, как для скота. За забором тянутся ряды длинных рубероидных бараков, как один приземистых и угрюмых. С такой плотной расстановкой Топаз, должно быть, способен разместить восемь тысяч, а то и больше людей на одной квадратной миле!
У ближайших строений поднимается в небо стальная труба – в сравнении с ней весь лагерь кажется крошечным, даже сторожевые вышки по периметру. Они высотой лишь в пару этажей, но не заметить их невозможно, как и белых солдат, просматривающих главные ворота с наблюдательных площадок.
Я вздыхаю. Ладно, это уже мрачновато.
Зато горизонт чист – ни высоких зданий, ни леса, – и ясно видно, как вдалеке возвышаются лазурные горы, и я так и представляю, как Джо впервые целует меня на фоне этих величественных хребтов.
Фрэнки Фудзита, парень из Японского квартала, сидит позади меня со своим дядей – тот в своем помятом плаще и шляпе-федоре выглядит растерянным. Когда мы идем к дверям автобуса, он срывает ниточку со старой отцовской военной куртки, брезгливо фыркает и говорит:
– Ну и помойка.
– А по-моему, чудесно! – Встряхнув волосами, я выхожу из автобуса – хочется надеяться, с достоинством, но едва нога касается земли, как каблук на два дюйма уходит в песок и я безо всякого изящества падаю вперед.
Фрэнки ловит меня за локоть и крепко держит, возвращая в устойчивое положение.
– Да неужели? Тебе зрение надо проверить, Накано.
Я не утруждаюсь сообщить ему, что теперь я предпочитаю имя Бетт. Фрэнки всех зовет по фамилиям.
Расправив юбку, я делаю еще один неловкий шаг, и тут барабанщики и горнисты заводят жизнерадостный марш, чтобы придать нашему прибытию праздничной атмосферы.
Вот здесь это и случится, думаю я, запоминая бледный песок, одинаковые бараки и колючую проволоку, обрамляющую мой новый город. Здесь мы с Джо влюбимся друг в друга.
ОКТЯБРЬ
Учебный год наконец-то начинается, и я так взволнована, что ни недоделанные классные комнаты, ни нехватка всего необходимого не в силах испортить мне настроение. Мой выпускной год! Пусть мы уже не в Сан-Франциско, но тут будут клубы, спорт (я слышала, что Джо Танака первоклассный баскетболист, и жду не дождусь, когда смогу подбадривать его с трибуны, пусть у нас пока и нет спортивного зала) и – самое замечательное – танцы! На эту субботу в обеденном зале № 1 уже запланированы «Хеллоуинские танцы-ужасанцы», при условии, что администрация сможет обеспечить оркестр, и, хотя Джо пока не просил меня, я оставила в своей бальной книжечке место как раз для него.
Утром понедельника Ям-Ям, Кейко и я пробираемся в класс, где, подозреваю, даже холоднее, чем на улице… а на улице страшный мороз! Больница – единственное место, где есть центральное отопление – для этого и нужна стальная труба, – так что обитателям большей части зданий приходится полагаться на печи для тепла и шпаклевку для изоляции. К сожалению, лагерь еще не достроен и в крыше классной комнаты зияет дыра, предназначенная для будущей печной трубы. А пока мы сгрудились за партами, кутаясь в армейские пальто и согревая руки дыханием.
Многих в классе, вроде Сига и Томми, которые рисуют на запотевшем стекле человечков, я знаю по Японскому кварталу, но есть среди нас и одна белая девочка.
Кто бы мог подумать, что в лагере полно белых, и не только охранников, хотя и охранников на вышках и у ворот полно. Белые работают здесь докторами, администраторами, учителями и начальниками разных секторов – присматривают за рабочими-нихондзинами. Кто-то из них живет в ближайшем городе – Дельте, а кто-то – в специальном белом поселении, отделенном от остального лагеря, но все равно внутри ограды.
Как мне удается выяснить, девочку зовут Гейл Джонсон – светловолосая голубоглазая дочь начальника сельскохозяйственного отдела, единственная из нас в новом двубортном пальто от «Сирз» из чудесного твида, а не в армейском шерстяном.
– Она такая хорошенькая, – шепчу я Ям-Ям и Кейко, – хотела бы я быть такой же.
Ям-Ям косится на Гейл:
– Она ничего так.
– Для хакудзинки, – добавляет Кейко с усмешкой.
Я торопливо поправляю парик. На секунду возникает мысль, не завести ли себе еще один, но учитывая, что даже врачи и учителя зарабатывают меньше рядовых в армии, ни у кого в лагере не хватит денег на такую покупку. Даже если бы я могла набрать подработок, пришлось бы больше года копить на то, чтобы выглядеть как Гейл Джонсон.
Я прихватываю пальцами переносицу, чтобы посмотреть, не станет ли нос менее плоским, и тут, к моему удивлению, учитель объявляет, что мы можем идти. Утра в пустыне такие холодные, что, пока помещения для старшеклассников не приспособят к зимним условиям, уроки будут проходить только после обеда. Сиг с радостным воплем вскакивает из-за парты и первым устремляется к выходу, за ним следуют Томми и остальные.
Собрав свои вещи, выходит из класса и Гейл, ее волосы в холодном утреннем свете сияют золотом.
В среду, к моему немалому разочарованию, в лагерной газете «Топаз Таймс» сообщают, что «Хеллоуинские танцы-ужасанцы» отменяются ввиду отсутствия оркестра. Я жалуюсь на это Фрэнки, когда мы выходим из столовой и идем в школу, куда он любезно провожает меня каждый будний день. Из обеденного зала, запоздало поправляюсь я, напоминая себе, что надо использовать правильное слово из розданных буклетов об устройстве Топаза. Фрэнки терпеть этого не может, но мне кажется, когда говоришь «обеденный зал» вместо «столовая», получается немного цивилизованнее.
– Держу пари, кето отказались играть для кучки вражеских япошек, – ворчит Фрэнки.
В каждом блоке есть обеденный зал и Н‐образная постройка с уборными и прачечными, с каждой стороны по шесть бараков и дополнительные строения для церквей, библиотек и рекреаций. Всего в лагере сорок два блока, но не все жилые – в двух бейсбольные поля, и еще четыре в самом центре пока не достроены.
Это значит, что мальчишки и девчонки из Японского квартала рассредоточены по участку больше квадратной мили – мы еще никогда не были так далеко друг от друга, но мы с Фрэнки в одном блоке, так что часто видимся за едой, и, несмотря на его склонность к цинизму, должна признать, что его компания мне весьма приятна. Даже в самом мрачном своем настроении Фрэнки напоминает мне о Сан-Франциско.
– Скорее, им не смогли оплатить дорожные расходы, – деликатно говорю я. – Топаз, знаешь ли, не очень тянет на центр ночной жизни.
– Что ты мне рассказываешь, Накано. Дальше от цивилизации они могли нас отправить только на Аляску.
Фрэнки с отвращением пинает промерзшую землю. Хотя уже перевалило за полдень, весь лагерь до сих пор покрыт сверкающей ледяной коркой – в Сан-Франциско о таком можно было только мечтать. Я поднимаю подбородок и воображаю, что я не девчонка-нисейка, пробирающаяся по грязной дороге, а русская императрица, скользящая по хрустальному полу.
– Но я так надеялась потанцевать с Джо! – говорю я.
– Но парень тебя даже не попросил о танце.
– Пока не попросил, – отвечаю я.
В любовных делах Фрэнки немножечко болван, поэтому я пускаюсь в объяснение многочисленных правил ухаживания, в том числе игры в кошки-мышки, которой мы с Джо сейчас занимаемся, – но тут горизонт застилает зловещая, знакомая мгла.
Завывая меж бараков, налетает холодный ветер, на глазах у меня проступают слезы.
– Черт! – Фрэнки хватает меня за руку, а пыльная буря уже несется по улице. – Давай, Накано, шевели задницей!
Держась за руки, мы мчимся прятаться в ближайшем здании. Такие бури изводят нас с самого прибытия в лагерь, но столь сильной я еще не видела. Она как будто явилась из бескрайней Сахары – детская тележка врезается в стену барака, уголь рассыпается из угольных куч. Кашляя, мы бежим сквозь бурю, а ветер швыряет нас туда и сюда, песок жалит глаза и щеки.
Рывком распахнув дверь прачечной, Фрэнки вталкивает меня внутрь и запрыгивает следом, как раз когда нас настигает сотрясающий стены порыв ветра. Я дрожу, опершись о край раковины. Снаружи такой шум, словно мир разваливается на куски.
Фрэнки пинает дверь так, что та трескается. На пол струится тоненький ручеек песка.
– Чтоб тебя!
Хмурясь, я счищаю с парика пыль. Она скользит между пальцами, светлая, как облако, мелкая, как мука.
– Остынь, Фрэнки. Дверь тебе ничего не сделала.
Он принимается расхаживать по прачечной, а у двери и под окнами между тем растут кучи песка. Он напоминает мне дикую лошадь, которую я однажды видела в зоопарке Сан-Франциско.
– Как ты можешь это выносить, Накано? – спрашивает Фрэнки. – Разве ты не ненавидишь это место?
Я пытаюсь фыркнуть, но пыль такая густая, что вместо этого я чихаю.
– У нас есть еда, крыша над головой, работа… у нас есть мы, – говорю я. – Что тут ненавидеть?
Он останавливается у двери, уставившись на меня своими, как говорит Пескарик, похожими на тлеющие угли глазами.
– Ты что, дура, Накано? Не видишь дерьма, когда его тебе по роже размазали?
Ответ застывает у меня на языке. Фрэнки всегда был недоверчивым и сердитым, но он никогда не был злым. Не с нами.
Я выпрямляюсь в полный рост, пусть Фрэнки я всего по плечо.
– Закрой рот, Фрэнсис Фудзита, – говорю я, надвигаясь на него. – Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь. Вообще-то я вижу, что творится с тобой, и если твоя злоба вот так и будет гнить в тебе, то уничтожит тебя и всех, кто рядом, и виноват в этом будешь ты один.
У Фрэнки отвисает челюсть. Я его удивила. Хорошо. Теперь он дважды подумает, прежде чем оскорбить меня снова. Пока он не пришел в себя, я заматываю парик шарфом, распахиваю дверь и шагаю в бешеный ветер.
На следующий день я иду в школу, все еще бурля от гнева, одна. Я вижу, где мы. Я вижу, как сточные трубы ломаются каждую неделю. Я вижу песок, проникающий в щели в стенах бараков. Я вижу вооруженных солдат на сторожевых вышках. Но в отличие от этого олуха Фрэнки, я предпочитаю видеть хорошее там, где он видит лишь плохое.
Быть оптимисткой не значит быть дурой.
Однако едва падают первые снежинки, все мысли о Фрэнки улетучиваются из моей головы. Идеальные шестилучевые звездочки тихо парят над лагерем, опускаются мне на волосы и на плечи, пока я, раскинув руки, бегу по немощеной дороге.
Какое чудо!
Снег наполняет собой воздух, густой, как Млечный Путь в самую темную ночь. Я кружусь, юбка взметается вокруг моих коленей, словно я балерина в стеклянном шаре. Повсюду вокруг меня дети и взрослые валятся на землю, делая пыльных белых ангелов.
Дальше на дороге ученики Маса увлекли его в слякотную кучу-малу. Поскольку он успел немного поучиться в колледже, а белых преподавателей в лагере не хватало, его наняли вести занятия у семиклассников – они визжат и хохочут, когда Мас распрямляется, один или двое повисли на его бицепсах.
Я немного удивляюсь, когда вижу, как Кейко с Ям-Ям, запрокинув головы, с хихиканьем ловят холодные снежинки языками. Кейко всегда кажется такой строгой, независимой, взрослее нас; нетрудно забыть, что она такая же мелкая, как мы все, пусть даже ей, как Ям-Ям, пришлось повзрослеть быстрее, потому что ФБР забрало ее родителей после Перл-Харбора.
– Бетт! Ты можешь в это поверить? – кричит кто-то, пугая меня. – Снег!
Джо подбегает ко мне сзади, хватает мои руки в перчатках и раскручивает меня, смеясь. Мы вертимся в снегу, мимо пролетают бараки, сливаются с запорошенным небом, и вот уже я ясно вижу лишь его гладкие волосы, его улыбку, его пальцы, стискивающие мои пальцы.
Вокруг нас дети идут в школу, а безработные взрослые возвращаются с игры в го, но мне и вправду кажется в этот момент, что мы с Джо единственные люди во всей пустыне, даже во всей вселенной, кружимся в ее центре, а мироздание вращается вокруг нас.
Постепенно мы замедляемся, но мир продолжает крутиться – от этого кружится голова. Джо тихо смеется, крепко обнимает меня, и я приникаю к нему, едва дыша.
– Жалко, что танцы-ужасанцы отменили, – говорит он. – Мы могли бы все это проделать в подходящей обстановке, на танцполе.
Я гляжу на него, хлопая ресницами.
– В следующий раз придется попросить как следует, Джо. Если твоего имени не будет в моей бальной карточке, я не могу гарантировать, что смогу хотя бы словом с тобой перекинуться в этот вечер.
– Ну, такого я допустить не могу, верно? – он улыбается. – В следующий ра…
Шмяк! Что-то мокрое и холодное ударяет меня прямо по заду – и весь момент с Джо испорчен. Ошеломленная, я поворачиваюсь, чувствуя, как течет с юбки грязная снежная мокрядь.
На другой стороне дороги Сиг, Шустрик и Кейко – как она могла? – смеются, показывают на меня пальцами и готовят новые снежки.
Я прищуриваюсь.
Я могла бы расстроиться.
Я могла бы рассердиться, как Фрэнки.
Но я Бетт Накано, а Бетт Накано не расстраивается. Она не сердится. Она берет дело в свои руки.
Я наклоняюсь, зачерпываю пригоршню мокрого снега и бегу к ним. Сиг и Шустрик с воплями удирают – но слишком поздно. Мой первый снежок попадает Сигу в шею. Второй – Шустрику в спину.
– Метко кидаешь, Бетт!
Джо подбегает ко мне и тоже начинает кидать снежки. Все мы смеемся, обеими руками швыряем друг в дружку снег с пылью, визжим, когда он стекает по шее за воротник.
Посреди всего этого я бросаю взгляд на Джо – он ухмыляется мне сквозь дождь белых искр. Это наш первый снег в Топазе – первый снег в нашей жизни, – и мы встретили его вместе.
НОЯБРЬ
После досадной отмены «Хеллоуинских танцев-ужасанцев» отдел социальной деятельности почти месяц собирал по всему лагерю пластинки, так что нам больше не нужен оркестр для танцев, и ко Дню благодарения – и балу в честь него – я более чем готова свинговать и джайвовать.
В четверг в обеденных залах подают жареную индейку с ореховой подливой и дрожащими ломтиками клюквенного соуса, еще с отпечатками консервной банки. Запах напоминает, как мы праздновали дома в Сан-Франциско, когда вся моя семья несколько дней проводила на кухне, запекая, засаливая, варя, – а потом мы накидывались на свежего дандженесского краба и салат с лапшой сомен, которые стояли на столе вместе с индейкой и картофельным пюре.
Похожий на кафетерий обеденный зал с голыми деревянными балками, столиками для пикника, линией раздачи и раковиной для мытья посуды – это, конечно, далеко не дом, но мы все равно вместе, и, согласно истинно американской традиции, я знаю, что должна быть благодарна за многое.
Пока наш завблоком произносит на редкость тягомотную речь, мы с Юки сковыриваем посыпку со своего сладкого картофеля, таскаем куски, пока мама и папа не видят. Бабушка нас замечает, но она лишь подмигивает и сует в рот ломоть тыквенного пирога.
Я уминаю свой обед самым неизящным образом, особенно хлеб с настоящим маслом – сегодня никакого олеомаргарина! – и беру себе вторую немаленькую порцию индейки с подливой.
У посудомойки я встречаю Фрэнки, который так и не извинился за свои гадкие слова в прошлом месяце.
Я холодно смотрю на него, ополаскивая свою тарелку.
– Фрэнсис.
– Накано, – кивает он. – Похоже, ты тут веселишься.
– Веселюсь.
– Хорошо бы нормальную подливу вместо этой ореховой дряни, – говорит он. – Я это есть не мог.
– Мне понравилось. – Я жду, что он извинится, но он просто макает свои вилку и нож в мыльную воду с таким видом, будто скорее жабу проглотит, чем попросит за что-то прощения, так что я с грохотом кладу свои тарелки в сушилку. – Ну, надеюсь, вы с дядей хорошо проведете День благодарения.
Вечером, готовясь к танцам, я вешаю расправиться свое платье, белое, из чудесного искусственного шелка в цветочек, и смахиваю пыль с туфель.
Поскольку семьям, в которых пять и более человек, полагаются два смежных помещения вместо одного, бабушка, Юки и я живем в одной комнате, а мама с папой в другой. Пол, стены и потолок покрыты шпаклевкой, вдоль краев квадратных панелей торчат шляпки гвоздей. Не самое уютное жилье, что и говорить, но мы кое-что усовершенствовали и сумели превратить его в более или менее удобное.
У нас есть занавески, которые мама сшила из мешков из-под риса, и столы, стулья и комоды, которые папа привез из Танфорана. Еще он смастерил шкаф для нашей одежды и полки для фотографий и всяких вещей вроде чашек и туалетных принадлежностей.
Рядом с железной печкой есть крючки, на которых мы сушим полотенца, и ведра для угля и сучьев на растопку – моя обязанность как старшей их наполнять. Бабушкина койка стоит ближе всех к печке, где теплее, затем койка Юки, затем моя, там я повесила занавеску для толики приватности.
Сейчас на моей койке сидят Юки и ее подружка Мэри Кацумото, сестра Стэна, – она тоже в софтбольной команде – и смотрят мою бальную книжечку.
Она почти заполнена – записались Сиг, Шустрик, Томми и Стэн, но для меня важно лишь одно имя.
1. Джо Танака
9. Джо Танака
16. Джо Танака
Верный данному слову, Джо записался на танец не один раз, а три. Кажется, я в раю!
– Думаешь, он тебя поцелует? – спрашивает Юки. Мэри ухмыляется. Она была бы куда симпатичнее, если бы не ухмылялась постоянно, но это не мое дело.
Я со смехом смахиваю с туфель последние пылинки.
– Вопрос в том, позволю ли я ему.
– И?
– И я еще не решила! – Я плюхаюсь на койку между девчонками. Мэри неловко отодвигается. – Если он джентльмен, то…
Мгновенно прерывая меня, мой желудок испускает позорно громкое урчание. Глубоко в горле я чувствую привкус желчи. Я торопливо прикрываю рот руками.
Мэри уже несет мусорное ведро.
– Все хорошо?
Я качаю головой:
– Кажется, я что-то съела…
– Ты же не ела ореховую подливу? Мама у нас отказалась ставить ее на стол.
Живот у Юки урчит еще громче моего, и она с гримасой вскакивает с койки.
– Так и знала, что подлива была испорченная!
Мы одновременно хватаем свои сандалии и, согнувшись пополам от боли, мчимся к двери. Снаружи, похоже, весь блок устремился к уборным, наполняя воздух стонами и болезненной вонью.
От пищевого отравления мне так плохо, что я провожу весь вечер в постели с ведерком рядом.
Я пропускаю танцы.
Хуже всего то, что я пропускаю танцы с Джо.
Однако на следующее утро я уже почти как новенькая, разве что только немного измотанная. И кто бы вы думали стучится ко мне в дверь? Джо Танака собственной персоной!
– Хи-ро-миии! – вопит Юки, хотя я всего лишь за занавеской. – Это к тебе-еее!
Сконфуженная, я поплотнее натягиваю парик, расправляю светлые кудри, озабоченно смотрю в ручное зеркальце – не видно ли где черных волос.
– Хироми!
– Последний раз повторяю: я теперь Бетт! – Пощипав щеки для румянца, я еще раз гляжу на свое отражение и откидываю занавеску – хочется верить, это эффектное появление.
Обиженная Юки уходит за стол дуться.
– У тебя волосы перекосились.
Помертвев от ужаса, я поправляю парик, уже дефилируя к двери, где на пороге стоит Джо Танака, его дыхание клубится в утреннем воздухе.
– Нам тебя не хватало на танцах, – говорит он, вручая мне цветок из гофрированной бумаги. – Там все были, даже эта белая, Гейл. Не думал, что она захочет веселиться с кучкой нихондзинских ребят, но видела бы ты…
– О, Джо, не стоило! – прерываю его я. Цветок – красная камелия с рифлеными лепестками и множеством желтых тычинок в середине. В Японии красные камелии – символ любви. – Она чудесная!
Джо смущенно засовывает руки в карманы пальто.
– Ну, я подумал, что хоть это могу сделать, раз уж ты не смогла выбраться вечером.
– Сегодня я могу, – радостно говорю я. – Ты идешь на волейбол после обеда?
– Пока не думал об этом. Может быть, я увижу тебя там?
– Может быть, – пожимаю я плечами, делая лицо как у Скарлетт О’Хара, изображая равнодушие, хотя мне ничего так не хочется, как сидеть с ним рядом на школьном стадионе, плечом к плечу, бедром к бедру. – Если ничего более интересного не нарисуется.
Он улыбается, и я едва не сползаю по дверной раме без чувств.
– С тобой все интереснее, Бетт.
Я подмигиваю:
– Тогда, наверное, лучше тебе быть там, где я, Джо.
ДЕКАБРЬ
К сожалению, после такого, казалось бы, многообещающего начала после Дня благодарения мой роман с Джо забуксовал. Он все такой же милый, однако, когда мы разговариваем, его как будто что-то отвлекает. Наверное, его занимают школа – утренние занятия наконец-то возобновились – и баскетбол, потому что «Топазские Бараны» уже разбивают наголову соседние школы. Он записан в моей бальной книжечке на «Праздничный джиттер-хоп», но всего один раз – под номером четырнадцать, на самом непримечательном месте.
Впрочем, рождественские увеселения затмевают мои волнения. Утром двадцать пятого декабря в Топазе выпадает дюйм снега и накрывает весь город, словно пирог сладким сливочным кремом. Сосульки свисают с карнизов точно хрустальные, от труб поднимается дым, а мы стоим в дверях и смотрим, как певчие проходят по улице с гимном «Придите же, верные». В морозном зимнем воздухе их голоса звучат чисто и ясно, как звон колокольчиков.
В доме рядом с бабушкиной койкой весело горит печь, заботы об экономии угля на время забыты. На столе – подарки, завернутые в бурую упаковочную бумагу и перевязанные бечевкой. Некоторые подарки для Юки – пожертвования от квакеров из Американского комитета Друзей на службе обществу – даже поблескивают мишурой.
Мы открываем подарки – там фруктовые кексы от друзей-хакудзинов из Сан-Франциско и пирожки мандзю от нашего старшего брата и его жены в Нью-Йорке – они жили там, когда мы получили приказ о переселении. Брат хотел приехать к нам, чтобы быть с семьей, но мама и папа даже слышать об этом не хотели. Разумеется, ему с женой надо остаться на Востоке. Зачем ехать сюда, если можно жить в Нью-Йорке?
Среди моих подарков – новенькая губная помада от «Тэнджи» оттенка «Театральный красный», о которой я мечтала не один месяц.
– О, Юки, спасибо! – вскрикиваю я, кидаясь к ней. – Ты знаешь, что ты моя любимая сестра?
Она падает в мои объятия, правда, при этом шепчет – и я слышу улыбку в ее голосе:
– Других сестер у тебя нет!
Я пробую помаду на следующий вечер, когда готовлюсь идти танцевать с Кейко и Ям-Ям – та просто сияет от счастья. Ее отца выпустили из Мизулы – он приедет со дня на день.
Надув губы, я изучаю свое отражение в ручном зеркальце.
– Этот оттенок мне идет? – спрашиваю я.
– Тебе все идет, Бетт, – отвечает Ям-Ям.
– Не знаю. – Я открываю «Вог» на рекламе, где Констанс Лафт Хэн, глава «Тэнджи», раскинулась на ярко-зеленом диване, усыпанная жемчугами и сапфирами, сверкающими на ее кремовой коже. Я всматриваюсь в ее губы и нарумяненные щеки, в ее небесно-голубые глаза и безупречно изогнутые брови. – В рекламе выглядит по-другому.
– Ну да, – Кейко корчит гримасу. – Потому что она белая.
Я хмурюсь на свое отражение – на свои круглые щеки, на плоский нос: в сравнении с Констанс Лафт Хэн, Гейл Джонсон и белыми красавицами из моих любимых фильмов и журналов я просто пельмень.
– Она даже не настоящая, – говорит Кейко, тыча в рекламу. – Это рисунок, а не фотография. В жизни у нее, наверное, прыщи и второй подбородок, как у всех.
– Ой. – На секунду я чувствую себя дурой. Естественно, я не могу походить на эту нарисованную женщину, да и не надо мне такого. Какая тоска – жить в двумерном пространстве.
Ям-Ям закладывает бумажную камелию мне за ухо.
– А ты настоящая, и ты красотка.
– Разве мы все не красотки? – смеется Кейко и взбивает волосы, явно подражая мне.
Я улыбаюсь и обнимаю их обеих, сжимаю так крепко, что наши щеки притискиваются друг к другу.
– Точно.
Танцы проходят в обеденном зале № 32, и еще с улицы я слышу музыку, песня «Миллз Бразерс» просачивается сквозь стены. У крыльца я отряхиваю юбку и бросаю взгляд на дверь – деревянную, простую, даже невзрачную, забрызганную грязью слякотных декабрьских дней, но я хочу запомнить каждый гвоздь, каждую щепку, каждый миг предвкушения.
Там Джо.
Там мой танец.
Там вся моя жизнь.
– Мы заходим или ты тут весь вечер будешь стоять, как балда? – спрашивает Кейко, поднимая на меня бровь.
– Конечно заходим! – улыбаюсь я ей. В последний раз проверяю свой наряд и парик, и красная камелия хрустит в волосах.
Я готова, думаю я. Беру Кейко под руку, и мы поднимаемся на крыльцо.
Благодаря конкурсу украшений зал превратился в настоящую рождественскую страну чудес. Стены убраны ароматным можжевельником и еловыми ветвями с горы Топаз, а балки – лентами, и цветами, и пуансеттиями из старых номеров «Топаз Таймс». На столе в углу возвышается елка в гирляндах. С потолка свисают картонные снежинки, красиво крутятся вокруг маленькой ветки омелы, подвешенной в центре зала.
– Похоже на детские поделки, – говорит Кейко, скрещивая руки на груди и прислоняясь к дверной раме.
Я смаргиваю слезы и выдыхаю:
– Мне кажется, великолепно.
И это действительно великолепно.
Под жаркими светильниками обеденного зала вечер проходит бурно, как метель. Я танцую с Томми, Сигом, Стэном, Масом. Шустрик вытаскивает меня на свинг, раскручивает на танцполе, наши каблуки стучат, потные лица сияют. Он восхитительный танцор, вкладывает всю свою кипучую энергию в каждый поворот, каждый прыжок, каждый наклон.
Совсем скоро – и недостаточно скоро – наступает черед четырнадцатой песни. Я смотрю в бальную книжечку, хотя и так знаю, кто будет моим партнером.
14. Джо Танака
Парочки стремительно распадаются и вновь соединяются, словно фигуры в калейдоскопе, а когда начинается музыка, закручиваются спиралями разноцветных юбок.
Это «Огни гавани» Фрэнсис Лангфорд – любимая песня Джо, та самая песня, которую он пел мне, когда мы ехали на поезде из Танфорана три месяца назад. Лучше и быть не может.
Я оглядываю полную людей столовую, стремясь хоть краем глаза поймать зачесанные назад волосы Джо, его сверкающие широко посаженные глаза, но его нигде нет.
– Ты не видела Джо? – спрашиваю я Ям-Ям, которая танцует со Стэном Кацумото.
– Нет. Помочь тебе его поискать?
Я качаю головой, сцепляю руки на платье. Время убегает!
– Он наружу улизнул. – Стэн кивает на дверь. – Парень был красный, как обгоревший на солнце кето.
– Здесь и впрямь жарко, – говорит Ям-Ям.
Прикусив губу, я спешу прочь из зала, а Фрэнсис Лангфорд меж тем начинает петь. Я без пальто, воздух холодит кожу, и, обхватив себя руками, я принимаюсь обыскивать пустынную улицу.
– Джо? – зову я, спускаясь с крыльца.
Нет ответа.
Ежась, я сворачиваю за угол.
И вот он, на темной стороне здания. Улыбаясь, я делаю шаг к нему.
Но радость замерзает в груди, стоит мне приблизиться.
Он не один. В его объятиях девушка, почти его роста, ее золотистые волосы в тени обеденного зала похожи на лучи летнего солнца.
Это Гейл Джонсон, и они целуются, касаются друг к друга губами, прижавшись к стене, словно они одни во вселенной.
Нет, нет, нет, так не может быть.
Это был мой танец.
Это был мой поцелуй.
Мои глаза наполняются слезами. Горло сводит.
И я убегаю. Я мчусь в темноте, плача, пока каблук не увязает в мокром снегу и я не падаю на четвереньки. Грязная влага забрызгивает мои руки, ноги, мое белое платье в цветочек.
Красная камелия падает из-за уха лепестками в грязь.
– Ух ты, ух ты, Накано, – говорит кто-то, поднимая меня. Мгновение спустя я узнаю нашивку с двойным А на ру- каве – Фрэнки. – С тобой все хорошо?
Вся в грязи, лицо заплаканное – знаю, вид у меня хуже не бывает, но сейчас мне плевать. Я бросаюсь Фрэнки на шею, едва он ставит меня на ноги.
– Нет, не хорошо.
Он хлопает меня по плечу.
– Этот Танака разбил тебе сердце?
Со всхлипом я утыкаюсь в плечо Фрэнки.
Он вздыхает, и сквозь марево своего страдания я чувствую, как его руки обнимают меня.
– Хочешь, я его за тебя поколочу? – спрашивает Фрэнки.
Я издаю звук, который должен был быть смехом, но получается что-то похожее на икоту.
– Ох, Фрэнки. – Я отклоняюсь назад и легонько шлепаю его по груди. – Из этого ничего хорошего не выйдет.
Он усмехается.
– Но спасибо за предложение.
Мы стоим в снегу и грязи, по улице проносятся последние ноты «Огней гавани». К глазам у меня снова подступают слезы.
– Да ладно, Накано, не плачь. – Фрэнки деликатно берет меня за руку и покачивается вместе со мной, когда начинается следующая песня. – Что случилось?
– Он целовал Гейл Джонсон. – Я снова икаю. – Во время нашей песни!
– Ту кето? – Ему хватает нахальства засмеяться – громко, во всю глотку, это было бы грубо, если бы в его смехе не бы- ло столько теплоты. – Черт, Накано, да ты в два раза лучше ее. Дурень не знает, что упустил.
Я фыркаю. В объятиях Фрэнки холод начинает уходить из моего тела.
– Ты правда так думаешь?
– Ага.
– Но она… – я обрываю себя, чтобы не сказать «такая красивая». Я, в конце концов, тоже красивая. Вместо этого я строго гляжу на Фрэнки. – Почему ты со мной такой добрый?
– Ты добрая деваха. Ты заслуживаешь добра. – Он бросает взгляд на заледенелую дорогу и покрытые грязью бараки, и глаза его на мгновение становятся суровыми. – Уж получше этого точно.
Я смаргиваю последние слезы и кладу голову ему на плечо.
– Ты тоже, Фрэнки, – шепчу я.
Мы танцуем на улице под фонарями. Мы танцуем, пока Джо Танака целует впотьмах Гейл Джонсон. Мы танцуем, а песня меняется на Каунта Бейси и пол столовой начинает гудеть от топота.
Наконец Фрэнки целует меня в лоб и отходит на шаг.
Он улыбается.
– У тебя парик перекосился.
– О нет! – Я заливаюсь краской, но Фрэнки трясет головой.
– Брось, Накано. Ты так стараешься во всем видеть хорошее, но ты совсем дурочка, если не видишь, как ты хороша сегодня.
Тут он протягивает мне руку, но я не сразу ее беру.
Наверное, так и есть. Я хочу видеть что-то хорошее в любой ситуации, какой бы унылой она ни была. Я нашла что-то хорошее в той жуткой поездке на поезде из Калифорнии. Я нахожу что-то хорошее в Топазе, несмотря на пыль, забитую канализацию и холод. Я даже во Фрэнки нахожу что-то хорошее. Так и надо. Мне и надо быть такой, и в этом нет ничего сложного, потому что сегодня я решила, что буду считать себя великолепной, и ни разу в жизни я не была унылой.
Но если Фрэнки Фудзита в чем-то прав, я ему в этом не признаюсь.
– Я не дурочка, – чопорно заявляю я, наконец принимая его руку.
– Я знаю.
Ухмыляясь, он ведет меня обратно в обеденный зал, где стало еще жарче, шумнее и веселее. В толпе Шустрик и Стэн учат Томми какой-то сложной фигуре, а Кейко и Ям-Ям танцуют свинг друг с дружкой, юбки взметаются, как лепестки цветов. Увидев нас с Фрэнки, Сиг радостно нам машет.
– Вот вы где!
Я чувствую, что Фрэнки начинает выскальзывать из моей хватки, и стискиваю его крепче.
Он поднимает бровь:
– Меня нет в твоей бальной книжечке, Накано.
Я гордо поднимаю голову в перекошенном парике.
– Забудь ты про эту книжечку, – говорю я и со смехом утягиваю Фрэнки в толпу.