ЯПОНЕЦ
Утром
Мы просыпаемся перед рассветом,
Чтобы бежать по пыльным дорогам Туллейка.
Мы не более чем шорох
Серых хлопковых спортивных костюмов,
Не более чем выдохи на холоде.
Сквозь снег звучат сигналы,
Красные, как солнца
На белых флагах.
На рассвете
Мы собираемся у здания администрации
И кланяемся на восток.
АМЕРИКАНЕЦ
Я кланяюсь не всегда.
Когда мы были
Детьми и вместе с остальными приносили клятву верности
Флагу Соединенных Штатов,
Мы с Сигом подносили руку к сердцу
И пели: «Я моряк Попай»[24]
Республике…
Я моряк Попай!
И идеалам…
Я моряк Попай!
Застывший взгляд учителя —
И наш огнеопасный смех.
Мы были
Тогда невидимы.
Теперь же я смотрю,
Как все сгибаются,
Подобно падающим волнам,
И солнце красит водяные
Валы в багряный цвет.
Теперь же
Мне по пояс это подступающее море.
ЯПОНЕЦ
Чтобы понять, как появилась
Организация Хококу Сейнен Дан,
Ассоциация молодых людей
Для служения отечеству,
Сперва нужно понять:
Вначале
Они были американскими мальчишками,
Бесстрашными, патриотичными,
Разумными, учтивыми,
Потом же —
Переселение, и лагеря, и сегрегация,
И если этого не может
Случиться
С американскими мальчишками,
Выходит,
Они мальчишки не американские,
Но они
Хотели быть хоть кем-то.
Не американцами?
Ну что ж, тогда японцами.
Они хотели доказать,
Что преданны, отважны, благонравны,
Сильны, здоровы и тверды рассудком,
Раз не для Америки – ну что ж,
Тогда для Японии.
АМЕРИКАНЕЦ
После объявления о закрытии лагерей
Армия посылает своих людей в Туллейк.
Вы отказываетесь
От американского гражданства?
Вы отказываетесь
И остаетесь в Туллейке.
От цивилизации мы отрезаны,
Источников информации немного:
Слухи, пропаганда, сплетни,
Поэтому, когда появляются
Хоть какие-то новости
(Вроде этого скользкого «и»),
Мы отчаянно хватаемся за них,
Распространяем их, точно болезнь.
Выбирай,
На какой ты стороне, Томми.
Откажись от гражданства и оставайся,
Будь американцем и уходи.
И то и другое нельзя.
ЯПОНЕЦ
Но к чему быть американцем? Мы слышим
От Америки одни обещания
Тотального кровопролития и насилия.
Детские сады горят,
Сараи на фермах взрывают.
В раненых солдат, вернувшихся из Европы,
Стреляют в поездах. В Америке
До сих пор сезон охоты
На япошек.
Здесь мы в безопасности,
Пока мы нелояльные японцы.
Поэтому мои родители
Хотят репатриации.
Моя мать завязывает пояс оби
Из колючей проволоки.
Мой отец носит ограду, словно доспех.
Родители втыкают в волосы моей сестре
Колючки, будто хризантемы,
И смотрят выжидающе
На мою
Опущенную голову,
На замершие руки.
Сын должен быть с семьей.
Он должен препоясаться колючей проволокой,
Точно перевязью для меча.
Решайся, Томми.
Здесь
Мы будем вместе,
Хоть и не свободны.
АМЕРИКАНЕЦ
Фриско[25], 1939 год: я пел
«Над радугой»[26], укачивая
Сестренку Фуми.
Я знаю, что это глупо, но мне хотелось
Верить, что песня наполнит
Ее сны птичками, звездами и лимонными леденцами,
Так что, когда она закрыла глаза,
Я не перестал петь.
Я не знал, что отец
Глядит на меня из дверей,
Словно я незваный гость в доме.
«Прекращай это», – сказал он,
И я прекратил,
Но он уже отвернулся,
Его спина и сутулые плечи
Исчезли в коридоре.
Он никогда не мог глядеть на меня
Подолгу.
Я прогуливал японский.
Я сломал руку на дзюдо.
Я дергался, когда он меня бил.
Я пел сестренке колыбельную,
Как баба.
Если я откажусь
От гражданства и докажу,
Что я не американец, что я нелояльный,
Что я его сын,
Повернется ли он,
Чтобы на меня взглянуть?
ЯПОНЕЦ
Во сне родители меня любят.
На столе мама меня рожает,
Красного, морщинистого,
Как маринованная слива.
Во сне я не кричу,
Не плачу.
Отец держит меня на руках,
Рассматривает надутые губки, нос,
Провозглашает:
«У него мои глаза!»
Меня заворачивают в одеяло,
Как в фуросики.
Мать баюкает меня,
Как подарок —
Теплый,
Тихий,
Желанный.
АМЕРИКАНЕЦ
Киёси и Кими учат свою маму
Танцевать свинг
Под дуэт Эллы и Дьюка в одолженном радио.
Шаркают по половицам,
Задирают ноги,
Машут руками,
Мама спрашивает:
«Что такое ду-уа?»
И неумело исполняет скат,
Когда ей объясняют:
«Ду-уа, ду-уа, ду-уа…»
Была у меня эта пластинка.
Я так же танцевал
С сестренкой Айко,
Прыгал и джайвовал
По вечерам, пока родители с работы
Не возвращались и не начинали
На нас орать, чтоб прекращали это.
Бьет барабан. Воют трубы.
Вот следующая песня,
И мама
Со смехом обнимает
Киёси.
Я пробую представить, как мои родители
Танцуют свинг,
Но это все равно что представлять, как свиньи
Наяривают под сямисэн.
Слишком больно на такое
Смотреть.
ЯПОНЕЦ
Моя мама верит «Радио Токио»,
Как некоторые верят церковным проповедям.
Япония взяла Формозу,
Лейте, Моротай, Япония объединит
Весь мир под одною крышей —
Отныне и вовеки, хакко итиу[27].
Она не верит,
Когда в газетах пишут,
Что эти сообщения – вранье.
Япония проигрывает.
«Пропаганда американская. Дурак ты».
Она сметает воображаемую пыль
С порога.
«На чьей ты стороне?»
Мама моя верит слухам:
Если истинные японцы
Вернутся в свое отечество,
Им пожалуют собственность,
Работу, похвалу и признательность
От самого императора.
«Но у отечества ничего не останется, – говорю я, —
Когда война закончится».
Хрясь! Красный отпечаток ладони
Горит на моей бледной щеке.
«Был бы хорошим сыном,
Не оспаривал бы слова матери».
АМЕРИКАНЕЦ
«Мама сходит с ума».
Пальцы у Айко в мозолях,
Почти тысяча журавликов и желание,
Которое она потратит
На Шустрика.
«Она просто запуталась», – говорю я.
«Вечно ты ее оправдываешь».
Айко складывает журавликов из комиксов,
Которые Хококу не одобрит, – «Супермен»
И «Капитан Америка», – журавлики,
Которые смеются над нацистами
И над япошками.
Она складывает новую страницу
В треугольник, в квадрат и в ромб,
Бумага под ее руками преображается:
Голубоглазый герой
Стал птицей оригами.
Я жду, когда она начнет дышать.
Я говорю: «Она же наша мать».
Почти тысяча журавликов —
Я почти слышу,
Как они шуршат
В старой обувной коробке,
Скребутся в крышку беспокойно.
«И с каких же это пор
Она тебе
Мать?»
ЯПОНЕЦ
Хококу начиналась не так,
Но вот во что она превратилась.
Туллейк, 1944: лагерь раздувается
От дезинформации. Мы варимся
В собственном страхе, в собственном замешательстве,
В собственном гневе, мы рвем друг друга в клочья
Из-за слухов, из-за домыслов.
Выбери, с кем ты, Томми.
Будь мужиком, Томми.
Стоит надавить как следует,
И все
искривляется —
Истинные японцы
Говорят по-японски,
Учат японский,
Встают на рассвете,
Бегают по лагерю,
Служат императору.
Истинные японцы
Повинуются родителям,
Когда им велят
Вступить в Хококу.
А мои родители всегда мечтали
О хорошем японском сыне.
АМЕРИКАНЕЦ
Стэн Кацумото сначала
Сказал «нет».
Но стоит надавить как следует,
И все ломается —
Если ты не в Хококу,
Ты не истинный японец,
А если ты не истинный японец,
Значит, ты и твои родные
Можете оказаться ину,
Ну, знаете, собаками.
Шпионами.
Американцами.
Поэтому когда одного повара арестовали
(Он был офицером в Хококу)
И миссис К. получила его работу в столовой,
Люди стали говорить, что она
Паршивая доносчица.
Истинные японцы плевали
В ее еду, травили
Ее дочь, нападали
На ее мужа, избивали
Ее сыновей, угрожали
Ей смертью.
Два дня назад
Стэн стал истинным японцем,
Как я.
ЯПОНЕЦ
Тысяча голосов рикошетят по лагерю.
«Васё![28] Васё!»
Мы касаемся пальцев ног – потянулись – хлопок.
«Васё!»
На лбу у меня восходящее солнце,
Что носят сыны Японии.
«Васё! Васё!»
В четырех рядах от меня
Мрачным пугалом – Стэн,
Очки запотели.
«Васё!»
Под глазом у него недельный синяк,
Желтый, как мисо.
«Васё!»
Мы встречаемся взглядами. Наше молчание —
Закипающий чайник.
«Васё!»
АМЕРИКАНЕЦ
Если бы Шустрик мог меня видеть сейчас,
Он бы от смеха лопнул.
Я так и представляю его —
Хлопает руками, скрипит:
«Васё! Васё!» —
Как спятивший альбатрос.
«Что ты творишь, Томми?
Ты же не веришь в эту херню,
Правда?»
ЯПОНЕЦ
Моя мать любит мечту обо мне
Больше, чем меня самого.
Она цепляется за эту мечту,
Как за мечту о Японии:
Шелковые кимоно, ширмы
Из рисовой бумаги, цветущая вишня,
Которую она последний раз видела
В шестнадцать лет.
В ее мечтах сын послушен,
Говорит по-японски без акцента,
Стойко переносит невзгоды,
Умеет обращаться с деньгами,
Учится на инженера
Или на другую профессию
С такой же оплатой.
Она одевает меня в его одежду:
В туфли, костюмы, пальто,
Такие большие,
Что они поглощают меня.
Какой звук издает мальчик,
Тонущий в мечтах своей матери?
АМЕРИКАНЕЦ
Всем покидающим Туллейк
Положена компенсация —
Двадцать пять долларов и билет на поезд.
Я сочиняю про себя песню,
Чтобы петь под кларнет Бенни Гудмана:
Двадцать пять долларов и билет на поезд.
Двадцать пять долларов и проваливай в ночь.
Двадцать пять долларов за беспокойство.
Шевелитесь, япошки! Убирайтесь прочь.
Стэн снова пишет, как будто, если
Он напишет достаточно писем,
Чернила принесут нас друг к другу,
Словно реки, несущие души к морю.
Хоть он и знает, что Бетт в Нью-Йорке,
Сиг в Чикаго, Мас и Фрэнки где-то во Франции,
Шустрик погас, как пламя свечи,
Нам не вернуться в Японский квартал,
Каким он был до Перл-Харбора, в 1941-м.
«Двадцать пять долларов, – голос Стэна
Грохочет как гром, —
На восстановление магазина с нуля».
«Или на съем комнаты», – добавляет Айко,
Глядя в мою сторону.
Двадцать пять долларов и билет на поезд…
Будь Шустрик здесь, он бы спел со мной:
Двадцать пять долларов и билет в кармане,
Вот она, ребята, американская мечта!
ЯПОНЕЦ
Мама шлепает на стол передо мной
Заявление об отказе от гражданства.
«Ты должен отказаться,
Или нас разделят».
Я гляжу на свое имя, на свое желание
Предать свою страну,
Выписанное рукой моей матери.
«Ты должен отказаться».
Отец швыряет
Ручку через стол.
«Мой сын не бросит
Свою семью ради страны,
От которой мы не получили
Ничего, кроме оскорблений».
В другом углу барака Айко
Складывает журавлика
Из конфетной обертки
И расправляет его крылья для полета.
Сделай что-нибудь, Томми.
«Ты должен отказаться».
«Ты должен
Сохранить семью,
Сын».
АМЕРИКАНЕЦ
Пескарик пишет из Топаза,
Что возвращается в Сан-Франциско:
«Пора домой, Томми».
Айко берет письмо и складывает
Последнего журавлика,
Вкладывает его в мои руки.
Дар.
Желание.
Требование.
«Это твой шанс, Томми».
Я думаю о Фрэнни и Фуми, им всего пять.
Если они покинут Америку, забудут ли
Они Америку, как наша мать забыла Японию?
Забудут ли ограду, слово «япошка»,
Лошадиные стойла, воняющие навозом?
Что у них останется от Америки,
Кроме рассказов Айко на ночь – о софтболе,
Батончиках «Чарльстон Чьюз», героях комиксов
И мальчишках из Сан-Франциско?
Если я им приснюсь, что это будет за сон?
Отрывок песни, которую они едва помнят,
Что-то про звезды, желания и радугу?
«Я не хочу тебя бросать», – говорю я.
«Ну да, – Айко пожимает плечами. —
Но хочешь ли ты остаться?»
ЯПОНЕЦ
Заявления членов Хококу
Об отказе от гражданства
Плывут сквозь систему, как мертвые листья в воде.
Отказ подтвержден.
Отказ подтвержден.
Хочешь быть японцем? Отказ подтвержден.
Хочешь остаться с семьей?
27 декабря семьдесят офицеров Хококу
Арестовывают как «нежелательных враждебных иностранцев».
Уже не американцы, но и не истинные японцы, эти сыны Отечества
Отправляются в тюремный лагерь в Санта-Фе.
Мертвые листья попали в сеть.
К воротам их провожают
Сорок вооруженных охранников и парад:
Горны, транспаранты, люди кричат: «Банзай!»,
Как будто это летний праздник,
Время для пикников, фейерверков, купания в речке.
АМЕРИКАНЕЦ
Графа для подписи
В моем заявлении об отказе
Чиста как первый снег.
ЯПОНЕЦ
Выражения соболезнований родителям,
Чьих сыновей послали в Санта-Фе,
Начинается с сопровождения отца.
Его молчание, холодная печь, угольное ведро,
Несделанная работа по дому.
В своем барачном храме мать Хококу
Сидит у огня, невозмутимая,
Точно жаба.
Ее сын – мученик. Его портрет – алтарь.
«Соболезнования? – квакает она.
Оскорблена. Горло надулось. —
Мой сын доказал свою верность.
Мой сын – истинный японец.
Мой сын – гордость семьи.
Меня поздравлять надо, а не жалеть».
«Сын» – больное место моего отца.
Губы дергаются, словно она сыпет соль
На его открытую рану. Он кланяется —
Жест стыда. «Мои поздравления».
«А ты? – Она переводит
Взгляд на меня. —
Ты отказался?»
Будь мужчиной, Томми.
Что на кону, Томми?
Мое существование, пшик. Я молчу,
Красноречивый, как прикушенный язык.
Амфибия улыбается.
«Мои соболезнования, мистер Харано».
АМЕРИКАНЕЦ
Возвращение в барак подобно
Миграции во время ледникового периода.
Молчание отца зияет
Черной дырой,
Ждет, когда я
Провалюсь.
Он ускоряет шаг
И оборачивается на меня —
Снова 1939 год. Он смотрит на меня
Снова как на чужого, на ненужного,
Как и всегда.
«Остался один день,
Чтоб подписать отказ».
Он отворачивается – мне снова тринадцать,
Я хочу, чтобы он взглянул на меня.
Услышал меня. Полюбил меня. Хоть раз.
Я набираю воздуха в грудь.
Но он уже уходит,
Его спина и сутулые плечи
Исчезают в бараке.
Ну, Томми?
Я думаю об Айко.
«Это твой шанс, Томми».
Я поворачиваюсь
К пустой улице,
Где тишина звенит возможностью,
Неподвижность ждет, когда ее нарушат,
Песни ждут, когда их пропоют.
На краю лагеря гудит
Колючая проволока…
ЯПОНО-АМЕРИКАНЕЦ
Утром я поднимаюсь до рассвета
И бегу по пыльным дорогам
Туллейка.
Я везде – в воздухе,
За оградой, стремительный, как журавль
Или как парень по имени Шустрик.
Я снимаю головную повязку
И оставляю в снегу,
Как старый бинт.
Послание моим родителям:
Я не тот сын, какого вы хотели.
Но другого сына у вас не будет.
В зале собраний я нахожу Стэна,
Беру его за плечи.
«Что будем делать, Стэн?
Мы же не верим в эту херню,
Правда?»
Его смех, распахнутые ворота.
Моя песня, океанский бриз.
Мы счищаем с себя рассвет
И в последний день 44-го года
Поворачиваемся на запад,
К Сан-Франциско.
«Покажи мне дорогу домой».
Надпись на стене сегрегационного центра в Туллейке, Калифорния