13 часов
НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Это последняя ночь Шустрика в лагере перед возвращением в армию, и, чтобы отпраздновать, вы тайком пролезаете на свадьбу.
Вот это событие. Будет что вспомнить.
Теперь обеты.
Теперь кольца.
Теперь четверо юных недоумков пробираются в задние ряды, пока все смотрят на поцелуй.
Вообразите: рекреация украшена искусственными цветами и бумажными гирляндами, которые вешают на каждую топазскую свадьбу. На столе для пинг-понга – белая скатерть в пятнах. Закуски обступили свадебный торт, как свита.
Шустрик подкрадывается к торту, отколупывает указательным пальцем кусок глазури и отправляет себе в рот. Заметив, что ты на него смотришь, он подмигивает.
По такому случаю он надел форму, черт бы его побрал. Парень понял, как хорош в хаки.
12 часов
МАЛЬЧИК С ЦВЕТКОМ
А теперь незамужние девчонки сгрудились на танцполе. Невеста будет бросать букет. Шустрик Хасимото выпрыгивает перед ними, ловит букет в воздухе, словно футболист, перехватывающий пас.
– Смотри, Кейко! – машет он тебе, стоящей в задних рядах. – Я следующий!
Ты приподнимаешь бровь и скрещиваешь руки на груди.
Он пускается бежать. Девчонки гоняются за ним по всему залу, между стульев, вокруг пинг-понгового стола, притискивают его к стене, с визгом хватают его.
А как им его не хватать? В такой-то форме? С такими-то ямочками на щеках, в которых тонет палец?
Происходящее превращается в воспоминание. Все случается быстро. Все ускользает так стремительно, что не удержишь.
– Сиг! – кричит Шустрик. – Лови!
Он пускает букет в полет.
Теперь – вопль.
Теперь – россыпь лепестков.
Букет падает на пол, и Сиг отступает, когда девчонки набрасываются на цветы. Ты смотришь, как они карабкаются друг через дружку.
В этой суматохе Шустрик шествует через зал туда, где стоишь ты с Ям-Ям, и с торжественным поклоном преподносит тебе цветок.
– Сберег один для тебя, – гордо заявляет он.
Это потрепанная белая гвоздика – лепестки помялись, головка опасно свесилась с поломанного стебля.
– Очень мило, Шустрик, – говорит Ям-Ям.
Нет, ты ведь не просила Шустрика Хасимото в тебя влюбляться. Ты не из тех девчонок, чьи желания сбываются, а если бы и была, то не стала бы желать глупостей вроде принца на белом коне.
Впрочем, не то чтобы Шустрик Хасимото был принц.
Но ты ничего не можешь с собой поделать. Только взгляните на эти глаза. Только взгляните на эту придурочную улыбку.
Ты отламываешь у гвоздики головку и заправляешь ее за ухо.
– Ты дурак чертов, Хасимото.
А сама думаешь: «И я дура чертова, что тебе потакаю».
11 часов
ТОРТ
Ты смотришь, как жених и невеста режут торт. Нож сверкает. Руки у жениха дрожат. Оба нервно скалятся в улыбке, камера вспыхивает – раз, другой. Ты можешь думать лишь о том, что у них будет фотография, на которой запечатлены они, их свадебный торт и отпечаток Шустрикова пальца в глазури.
Это временной срез. Точка пересечения жизненных линий. Счастливая пара. Фотограф. Шустрик Хасимото, которого они не знают.
Шустрик пихает тебя локтем:
– А мы бы тоже так могли однажды, а? Белый тебе чудо как идет.
Ты усмехаешься:
– Мне все идет.
Он ухмыляется, и на щеках у него появляются эти проклятые ямочки.
– Осторожнее, Кейко, не важничай, а то голова распухнет и фату натянуть не сможем.
Ты не хочешь об этом думать. Для свадьбы нужен жених, нужна невеста, нужен парень, нужен букет роз или коробка шоколадных конфет или чтобы ты захотела завести парня.
А ты не хочешь заводить парня. Особенно такого, который этим утром уедет.
– Мечтай дальше, Хасимото. Мы просто друзья.
– Ага, – подмигивает он. – Просто друзья, как Кэтрин Хепберн и Спенсер Трейси[17].
Ты понимаешь, что он невыносим. Ты понимаешь, что он очарователен. Ты понимаешь, что твое сердце предает тебя.
Из толпы выбираются Сиг и Ям-Ям с кусками торта. Шустрик подскакивает к ним, хватает один кусок и торжественно выходит за дверь, выкрикнув: «Просто признай это, Кейко! Ты от меня без ума!»
Сиг и Ям-Ям обмениваются страдальческими взглядами.
Ты не обращаешь внимания. Ты подбираешь юбку и топаешь по ступенькам вслед за Шустриком.
– Я? Да это ты в меня влюблен уже который месяц! Не пытайся это отрицать!
10 часов
ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ВЕЩИ
Сиг садится в поезд до Чикаго послезавтра, после того как Шустрик вернется в армию. Если вам кажется, что это удачное совпадение, то вам только кажется. Сиг отложил свое переселение, чтобы увидеться с Шустриком в последний раз.
Ох уж эти мальчишки. Ударь одного посильнее – другой почувствует.
Сиг всегда был лентяй, и неудивительно, что он ничего не собрал. Когда ты возвращаешься в барак Ито, то садишься с Шустриком, Юки и Пескариком на пустую койку Маса – смотреть, как Сиг вытаскивает одежду из шкафа. У вас с собой большой пакет орешков, потому что наблюдать, как Сиг пытается паковать вещи, – это все равно что наблюдать, как торнадо пытается забить трехочковый. Полбарака в раскардаше, а он еще даже первый чемодан не собрал, потому что Ям-Ям выкидывает оттуда его рубашки и брюки и швыряет ему, чтобы он, черт побери, сложил их, как подобает взрослому человеку.
Это последняя ночь, когда вы вместе. Не впервые тебе в голову приходит такая мысль.
В ночь перед Перл-Харбором вы ели бульон одэн – идеальная трапеза для зимнего вечера. Твоя мать была в розовом платье. Твой отец разбирал бумаги за столом, а ты читала Гертруду Стайн, пытаясь понять, что, черт побери, та пытается сказать.
Ты пила сдобренный алкоголем пунш в этом самом бараке в тот вечер, когда Мас, Фрэнки и Шустрик уезжали на подготовку. Ты блевала за уборными, а Бетт держала твои волосы.
Когда Кацумото и Харано собирались в Туллейк, ты провожала Айко к ее бараку, а она старалась не плакать.
Ты до смерти устала от прощаний.
– Эй, Сиг, – кричит Юки, – что ты первое сделаешь, когда доберешься до Чикаго?
Он ухмыляется:
– Пописаю, наверное.
Ям-Ям шлепает его штанами.
– Ай, – он театрально потирает плечо. – Вы и учеников своих так колотите, мисс Оиси?
Ям-Ям показывает ему язык. Она теперь учит второклашек в одной из начальных школ лагеря. Ты не видела, как она ведет уроки, но готова биться об заклад, что преподаватель она превосходный. Она годами практиковалась на своем младшем братишке Фреде.
– Мои ученики умеют себя вести, – ехидно отвечает она.
9 часов
МУЗЫКА
Сиг еще не собрал вещи, но вам всем уже надоело на него смотреть, так что Юки включает радио Маса, наполняя барак музыкой. Она затопляет пустой шкаф Маса, разливается по полу, образует озера в раскрытых чемоданах Сига. Интересно, догадывался ли Мас о чем-то? Не потому ли он притащил приемник в лагерь, не потому ли включал его на полную громкость, когда не было слов, не это ли помогало нам держаться все эти годы?
Музыка создает связь, соединяющую всех, всех, кто ее слышит: тебя, Юки, Ям-Ям, Сига, Пескарика, Шустрика, соседей, лежащих в своих постелях, кривящихся от шума, прижимая подушки к ушам.
Примостившись на краешке стола рядом с Шустриком, ты слушаешь, как Сиг без умолку болтает про Чикаго. Там полно нисеев, говорит он, и почти все они из лагерей. У них есть хостелы, японские продуктовые магазины, церкви, молодежные клубы, все что нужно, чтобы устроиться. Танцы каждую субботу. Кино каждый вечер.
– Господи, как я соскучился по городской жизни, – говорит Сиг.
– Да ну, – Шустрик пожимает плечами. – Чикаго – это не Сан-Фран.
Он не разговаривает с тобой. Он на тебя даже не смотрит. Но каким-то образом он весь обращен к тебе. Ты не касаешься его, но ощущаешь его, его рука рядом с твоей – меньше чем в дюйме и одновременно в сотне миль. Это притяжение. Это чревато катастрофой. Отставишь мизинец – и он в тебя врежется.
Песня по радио меняется. Джимми Дорси воркует в динамиках «Целуй меня снова», и ты задумываешься: если когда-нибудь вы все опять услышите эту песню, где бы вы ни были – Шустрик в какой-нибудь французской деревушке, а Сиг со своим чемоданом в вонючем чикагском хостеле, – ощутите ли вы эту связь снова?
Эту песню, это воспоминание, этот вечер.
Последний вечер.
8 часов
ТАНЦЫ
Немножко с Шустриком. Немножко с Сигом, с Ям-Ям, с Юки, с Пескариком, который наступает тебе на ноги. Теперь – джиттербаг. Теперь – линди-хоп. Теперь – весткост-свинг.
Вы немножко танцуете все вместе – никто не знает фигур, и всем плевать, ноги взлетают, руки машут, на коже выступает пот, из горла рвется хохот.
Ты немножко танцуешь одна, потому что за каким чертом тебе партнер. Ты танцуешь под голой лампочкой, бедра покачиваются, руки и ноги как вода. Ты чувствуешь, что ты волна. Ты чувствуешь, что полна могущества.
Ты чувствуешь, что Шустрик на тебя смотрит.
Тот самый миг. Он принадлежит тебе. Им не нужно ни с кем делиться. Особенно, если от этого ты расколешься, как уже раскалывалась на части столько раз.
Мама.
Папа.
Мас.
Фрэнки.
Стэн.
Мэри.
Томми.
Айко.
Бетт.
Теперь – Сиг.
Теперь – Шустрик.
Ты слишком много потеряла, чтобы снова отдавать часть себя.
7 часов
ПРОЩАНИЯ
Полночь, и кареты превращаются в тыквы.
Время пришло. Теперь – в последний раз.
Шустрик достает из кармана сложенный квадрат бумаги. Складки на нем глубиной напоминают каньоны – похоже, лист складывали и раскладывали столько раз, что он готов распасться на части.
Шустрик передает листок Пескарику:
– Подпиши для меня, ладно?
Краем глаза ты замечаешь рисунок: крыльцо, как в Японском квартале, мальчик.
Пескарик наклоняется, чтобы нацарапать что-то внизу листа, и тебе больше ничего не видно. Когда Пескарик снова складывает рисунок и возвращает Шустрику, в глазах у него стоят слезы.
Шустрик кладет листок в карман рубашки и хлопает по нему ладонью, чтобы удостовериться: рисунок на месте.
– Эй, малыш, – мягко говорит он, – не плачь.
Пескарик кивает и вытирает глаза.
Шустрик ерошит ему волосы. Прощается с Юки и Ям-Ям.
Теперь – Сиг.
Вообразите: они уставились друг на друга. Со своего места ты почти видишь, как они складываются в одно целое, эти двое парней, точно кусочки пазла, их локти и плечи слиты воедино годами, приключениями, ободранными коленками и школьными наказаниями.
Тут Шустрик напрыгивает на Сига. Они полуобнимаются-полуборются по всей комнате, врезаясь в стулья и койки.
А потом останавливаются.
Теперь они просто обнимаются, застыв посреди барака, а мир вращается вокруг них, время ускользает от них, все быстрее и быстрее, утекает, неподвластное им.
Двое мальчишек, что любят друг друга, и один из них уходит на войну.
6 часов
ПРОГУЛКА
Шустрик предлагает проводить тебя до твоего барака, и ты не можешь отказать.
Ты держишься изо всех сил. Вцепляешься ногтями.
Если бы ты знала тогда, ты бы помогла маме вымыть посуду. Отложила бы книгу. Сказала бы папе, что бумаги подождут.
Ты бы обняла Айко, когда та заплакала.
Осталось четыре блока. Три блока. Два.
– Шустрик, ты боишься, – спрашиваешь ты, – того, как все будет?
Ты не добавляешь: «Потому что я боюсь».
– Ой, я стараюсь об этом не думать.
– Почему?
Он шаркает ногой по пыли и говорит, не глядя на тебя:
– Так это от меня уже не зависит. Мое будущее мне больше не принадлежит. Оно теперь собственность правительства США, как и я.
Ты понимаешь, что это глупо, но на мгновение ощущаешь вспышку ревности к собственному правительству.
– Я пойду куда скажут. Буду драться с кем скажут, убивать кого скажут, умирать… если скажут. Так что нет смысла думать о будущем, понимаешь? Есть только «сейчас». Только «сейчас» принадлежит мне.
Ты хочешь взять «сейчас», словно быка за рога, но бык несется в будущее и уже ускользает из твоих пальцев.
Вы почти пришли.
Теперь – уборные.
Теперь – душевые.
Теперь – прачечная.
Теперь – твоя дверь.
Ты сжимаешь руки в кулаки. Впиваешься в ладони ногтями.
Это то самое мгновение, и ты его не упустишь.
Ты проходишь мимо своего барака.
Ты останавливаешься, заметив, что Шустрик не идет за тобой. Оборачиваешься через плечо – он стоит у крыльца, смотрит на тебя. Ты знаешь, что так это и запечатлеется в твоей памяти: он, барак и звезды наверху. Но это не воспоминание.
Пока что.
Ты киваешь ему. Ты не говоришь: «Ну? Ты идешь?»
Он улыбается. Он догоняет тебя трусцой.
Ты протягиваешь руку, и он берет ее. Его мягкие пальцы переплетаются с твоими, и ты даже не думала, что можно вот так держаться с кем-то за руки, словно тебя вставили в розетку, словно ты сияешь, горишь, ты на месте, ты дома.
Вы не возвращаетесь к бараку. Вы, собственно говоря, никуда не идете. Вы просто идете. И держитесь за руки.
5 часов
КЛУБНИКА
Шустрик выныривает из холодильника лавки с коробкой клубники и бутылкой «Джека Дэниелса», которую он спрятал под половицами после того, как незаконно протащил в лагерь. Он встряхивает бутылку, хмурится – внутри плещется пара дюймов блестящей, бронзового цвета жидкости.
– Чертов Сиг. Полбутылки было, когда оставлял.
Ты забираешь у него бутылку:
– Откуда ты знаешь, что это Сиг выпил?
– Я с четырех лет во всем виню Сига. Это Сигео дернул Бетт за волосы! Это Сигео наделал ошибок в моей контрольной! Это Сигео не почистил мою винтовку! Всегда срабатывает.
Он со смехом достает из коробки клубничину и кусает ее.
Ты сама не знаешь почему, но внезапно тебе кажется, что ты никогда ничего в жизни не хотела сильнее, чем стать этой клубникой. Чтобы тебя распробовали. Чтобы оказаться на его языке, между его зубами.
Шустрик ухмыляется тебе, словно может читать твои мысли, словно знает все твои грязные секреты. Снова эти ямочки.
– Давай, – он предлагает тебе свою руку, точно чертов приз. – У нас полно времени.
4 часа
СОЗЕРЦАТЕЛИ ЗВЕЗД
Пошатываясь от алкоголя и недосыпа, вы перелезаете через колючую проволоку и бредете к заброшенной сторожевой вышке. Лезете. Отрываетесь от земли. Чувствуете свободу. Чувствуете себя межпланетно.
Ветер, дующий с какой-то далекой горной вершины, пахнет снегом.
Вы не так уж высоко, но все же достаточно высоко, и когда вы прислоняетесь спинами к стене караулки, то видите лишь небо.
Теперь – посеребренная луной пустыня, звезды, делающие кульбиты во тьме.
Теперь вы пьете.
Теперь вы разговариваете.
О любимых песнях, о прочитанных – или, в случае Шустрика, непрочитанных – книгах, о письмах от Бетт, Стэна и Томми, о планах, так и не осуществленных, о том, что вы думаете об ангелах и вселенной.
Теперь:
– Ты была права, Кейко.
– Знаю, – ты смеешься. – Насчет чего?
– Насчет моих чувств к тебе.
В твоем смехе появляются ноты отчаяния.
– Мы просто друзья.
– Ага, как Кэтрин Хепберн и…
– Прекрати, – обрываешь ты его. Ты выпадаешь из темноты. Ты ненавидишь его за это. Ты была свободна от времени. Ты была свободна от будущего, а теперь не можешь думать ни о чем, кроме будущего, в котором не будет его. – Слушай, – говоришь ты. Ты пытаешься расставить все по своим местам. – Я не собираюсь следующие полгода сохнуть по тебе.
Ты врешь себе и не хочешь этого признавать.
Он поднимает бровь:
– Думаешь, эта война через полгода кончится? – Он грустно улыбается, словно понял что-то слишком поздно.
Ты не хочешь думать о том, что может случиться за полгода, или за год, или за два года, или за сколько-то еще, поэтому ты берешь пустую бутылку виски и швыряешь за перила. Она крутится в воздухе, а потом исчезает из виду. Далеко внизу раздается звон.
– Кейко?
– Заткнись.
Он сглатывает, адамово яблоко прыгает тенью на его шее.
– Хорошо.
– Я серьезно.
Он смотрит на тебя. Его взгляд порхает по твоему лицу, по твоим губам.
– Хорошо.
Ты наклоняешься к нему.
На секунду мир превращается в один поцелуй с запахом виски.
Потом вы разъединяетесь. Раздается такой звук, словно из атмосферы высосали воздух. Мир – это вакуум. В мире чего-то не хватает. Мир пуст, а вы одержимы желанием.
Ты позволяешь себе это желание. Ты хочешь, чтобы он был с тобой. Ты хочешь, чтобы он остался. Ты хочешь, чтобы земля перестала вертеться. Ты хочешь, чтобы завтра никогда не наступило. Ты хочешь, и хочешь, и хочешь, и никакое желание не вернет потерянных мгновений и любимых людей, но ты настолько растеряла себя, что не готова пожертвовать еще одним кусочком.
И ты целуешь его снова.
3 часа
ВРЕМЯ – НИЧТО
Вы целуетесь. Вы касаетесь друг друга. Вы смотрите в пустыню. Вы целуетесь. Его пальцы – в твоих волосах. Ты глядишь в небо, и его губы дотрагиваются до твоей шеи. Вы целуетесь. Он лежит рядом с тобой. Вы целуетесь. Вы целуетесь.
Вы выскальзываете из времени. Вы существуете прямо сейчас, и «сейчас» существует вечно, значит, и вы существуете вечно.
Это момент бесконечности.
Теперь – поцелуй.
Теперь – желание, глубоко внутри.
Теперь ты говоришь ему, что сегодня ничего помимо поцелуев не будет, и он хмыкает.
– Что, не хочешь заделать славного пухлого нихондзинского ребеночка?
– Нет, – смеешься ты. Голова легкая. Ты – сама легкость. – Особенно славного пухлого нихондзинского ребеночка от тебя.
Он касается твоего лица над правым глазом, словно вся красота мира сосредоточилась в изгибе твоей брови.
– Хорошо.
Ты усмехаешься и тянешься губами к его губам.
2 часа
ОБЕЩАНИЕ
Ты свернулась калачиком в темноте. Ты то засыпаешь, то просыпаешься. Вы вместе, и это мгновение ускользает, и это мгновение вечно. Вы здесь навеки, и тебе ничего не нужно. Вы спускаетесь с вышки, и гравий хрустит под вашими ногами.
У вас есть все время мира – и совсем нет времени.
Ты не говоришь: «Я люблю тебя».
И он не говорит.
Теперь – предрассветная легкость.
Теперь – тишина.
Теперь – покой вдвоем.
Секунды летят. Секунды медлят.
Теперь – запах кустарников, поцелуй у ограды, на улице, перед твоей дверью. По всему блоку в окнах загорается свет. Глаза открываются. Сны тают. Хрустальные туфельки рассыпаются в прах.
Время почти пришло. Времени и не было толком.
Шустрик берет твое лицо в свои ладони. Теперь он не улыбается, но почему-то выглядит счастливее, чем когда-либо.
А он ведь Шустрик Хасимото, и это кое-что значит.
– Не покидай меня, – говоришь ты.
Он касается своим лбом твоего.
– Хорошо.
– Не покидай, – предостерегаешь ты.
– Не покину, – говорит он.
Но покидает тебя.
1 час
КУКУРУЗНЫЕ ХЛОПЬЯ
Воспоминание: мешанина из бумажных цветов, крошек от торта, музыки Джимми Дорси, запаха виски, подъема, разбитой бутылки, поцелуя, тысячи поцелуев, клубничного вкуса.
Ты с сухими глазами взбалтываешь свои хлопья, смотришь, как они разбухают, смотришь, как сереет молоко.
Ты хотела бы помнить все, но это свойство вечности, верно?
Забывать.
Ты забыла, во что были одеты родители, когда их забрало ФБР. Ты забыла последние слова, что в прошлом мае сказала Масу и Фрэнки перед тем, как они сели в автобус. Ты забыла, каково было обнимать на прощание Стэна, и Мэри, и Томми, и Айко. Ты забываешь. Ты забываешь.
Вообрази: Шустрик ест завтрак со своей семьей. Шустрик собирает последние вещи. Попытайся представить. Попытайся запомнить. Он закидывает спортивную сумку через плечо. Его шаги эхом отдаются на ступенях барака. Соседи машут на прощание.
Ты не готова. Ты никогда не была готова. Ты никогда не будешь готова.
0 часов
СЕЙЧАС И БУДУЩЕЕ
У ворот Шустрик говорит:
– Пиши мне.
Может, все дело в бессонной ночи, может, в том, что тебе приходится проходить через это снова, и ты знала, что так будет, и не хотела признавать это, но ты чувствуешь себя заторможенной, тупой и упрямой. Все происходит слишком быстро. Все ускользает от тебя. Все уродливое и яркое, и за каждой секундой неизменно следует новая.
Теперь пора садиться в автобус.
Теперь оживает мотор.
Теперь водитель сигналит.
– Сам мне пиши, – говоришь ты ему.
Не самый умный момент в твоей жизни, но его ты запомнишь.
Он хмыкает и целует тебя снова, перед всеми родными и друзьями. Сиг свистит. Мистер Хасимото бранит сына по-японски.
– Буду, – говорит он.
Не самые оригинальные прощальные слова, но это прощальные слова Шустрика Хасимото голосом Шустрика Хасимото, и они – о будущем и о тебе.
Он подмигивает, ухмыляется и отпускает тебя.
Вот что тебе остается. Вот все, что тебе остается.
Его слова, его подмигивание, его ухмылка.
Эти ямочки, в которые так и хочется зарыться пальцами.
Сейчас он сядет в автобус. Сейчас он откроет окно. Сейчас он высунется как можно дальше. Высунется по-глупому далеко, потому что он не был бы Шустриком Хасимото, если бы не делал глупостей. Он будет махать, пока автобус будет отъезжать. Он устремится вперед, в будущее, и он будет глядеть назад, на тебя, и махать, махать, махать, махать…
442-й усиленный пехотный полк, Италия
442-й усиленный пехотный полк, Франция