– Мы пришли слишком рано? – спрашиваю я Дэниела, заходя в большой зал, где должно состояться заседание.

Энтеро сказал, что будет наблюдать с галереи, и испарился. Я не вижу никакой галереи, так что полагаю, это очередное место, в которое он умудрился проникнуть в свое несуществующее свободное время, чтобы заранее присмотреть себе укромный уголок. Ему спокойнее прятаться в тени.

Перед зрителями находится сцена с изогнутым столом, за которым заседают члены совета. По словам Дэниела, они редко принимают решения на этих заседаниях; общественное собрание – пережиток прошлого. Сейчас это всего лишь показательное выступление (будто главам Сайерсена есть дело до проблем народа), чтобы люди не подняли мятеж. В действительности решения принимаются в перерывах между заседаниями и прилюдно оглашаются.

– Чуть заранее, да, – отвечает Дэниел. – Зал иногда заполняется только наполовину, но я не хотел бы рисковать и приходить позже, а то нас могут и не пустить, чтобы хватило места этническим истальцам.

Он не глядя подводит меня к группе гелланцев в центре зала и представляет знакомым, которые, судя по всему, всегда там сидят.

Их места не в первом ряду, иначе их бы посчитали наглыми, но и не в самом конце зала – где их могут не заметить. Примечательно, что сидят они близко к выходу, чтобы быстро уйти, если обстановка накалится. Мне становится грустно, что им вообще приходится учитывать такие тонкости, но тактика у них любопытная.

К счастью, группа не обращает на меня особого внимания и вскоре возвращается к обсуждению повестки заседания.

Мне тоже куда спокойнее в тени.

Когда мы садимся, меня вдруг осеняет мысль, и я шепчу:

– Я увижу сегодня ваших родителей?

Дэниел быстро моргает и слабо улыбается:

– Не вам переживать о знакомстве с родителями.

– Я отреклась от своей семьи, так что вряд ли мои родные станут помехой.

Во всяком случае, я надеюсь. Если получится от них прятаться.

Дэниел качает головой:

– Вам ничего не грозит. Они оба в это время работают.

Те, кто трудится от зари до зари, не успевают посещать заседания совета, или им не хватает сил, или у них находятся более важные дела, с которыми нужно разобраться в редкие свободные часы.

– Значит, граждане, на чью жизнь совет оказывает наибольшее влияние, даже не имеют возможности защитить свои интересы. – Я хмурюсь, смотря на сцену, куда начинают приходить члены совета.

Помешкав, Дэниел добавляет:

– Не уверен, что мои родители вообще хотели бы здесь находиться.

Это удивительно, учитывая, как они поддерживают Дэниела, его труд и его стремления.

– Почему?

– Они потеряли всякую надежду. Не на перемены, а… на это. Но в другой раз я… – Он прерывается, мотая головой.

– Что?

– Ничего, – отвечает он. – Спрошу позже. Сейчас уже заседание начнется.

Оно не начинается, но я молча подслушиваю, как Дэниел обсуждает с другими гелланцами, что будет на повестке дня и к чему следует быть готовыми. Проходящие мимо не-гелланцы останавливаются, чтобы поздороваться, но никто из них не садится рядом, и я не понимаю почему. Очевидно, они так делают намеренно, но в чем причина?

Почти все кресла за столом совета уже заняты, пустует только место в центре, предназначенное лорду Кустио. Не могу понять, какие чувства вызывает у меня его отсутствие: облегчение или досаду.

– Он обычно не приходит, – поясняет Дэниел. – Так даже лучше. Когда он здесь, это ни к чему хорошему не приводит.

Когда совет начинает обсуждать вопросы, я удивляюсь не их спору и не уровню эгоизма, но тому, насколько плохо они представляют возможные последствия своих решений.

Прошения для королевской семьи подготавливали заранее и самым тщательным образом, что избавило меня от множества очевидно ошибочных инициатив. Я знаю это. Но, будучи принцессой, я все равно должна была разбираться во многих областях, чтобы выносить суждения и принимать решения. Очевидно, что члены городского совета не слишком серьезно относятся к обязанности служить на благо Сайерсена.

Кроме того, видно, как развиваются аргументация и судебная практика по самым спорным проблемам в обществе.

Наиболее туманные и туполобые жалобы члены совета изучают с утомительной тщательностью и обещают подойти к ним со всей ответственностью, а действительно важные проблемы игнорируют. Когда они наконец вызывают гелланца, который спрашивает об устаревших правилах пожарной безопасности, они снимают вопрос и переходят к следующему.

Вот с этим жители Сайерсена живут каждый день, и вряд ли в других местах иначе. Я сжимаю руки до побелевших костяшек, пока Дэниел не накрывает своей ладонью мою.

– Неплохо прошло, – тихо говорит он. – Нам дали слово.

И он доволен?!

– И ради чего? – гневно шепчу я.

Он сжимает мою кисть, я смотрю на него и удивляюсь тому, как сильно он разозлился.

Неужели на меня?..

– После того как люди услышали наш вопрос, – начинает он, – они вникнут в проблему и станут задавать свои. Через какое-то время, когда члены совета смогут сделать вид, будто не помнят, что первым об этом заговорил гелланец, кто-то вновь задаст этот вопрос. И так помаленьку мы добьемся своего, будем вопрошать снова и снова, столько, сколько потребуется. Вот как это работает.

Или не работает. Теперь ясно, почему родители Дэниела решили не поддерживать его позицию, сочли, что он впустую тратит время и силы. Я в ужасе от этого позорного совета, но разве у них есть другой выбор? Моя семья может заменить членов совета, но, если люди, с которыми им придется иметь дело, не станут их уважать, пользы от этого не будет. Если бы жители Сайерсена свергли совет, подавлять бунт пришлось бы армии. А учитывая, как много в этих местах живет гелланцев, легко догадаться, на кого бы возложили всю вину.

– Вы смиряетесь, потому что вам некуда деваться, – наконец говорю я. – Я все понимаю, но позвольте мне повозмущаться.

Секунду Дэниел молчит, а потом произносит:

– Нет.

Я удивленно таращусь на него.

– Мияра, перемены не случаются в один миг. Они требуют усилий. И времени. Я сижу здесь не просто потому, что кто-то должен это делать. Я здесь потому, что хочу быть частью перемен. Потому что мы создаем эти перемены. Да, медленно, и часто это раздражает. Но нас не удержать. Мы не уходим. И не надо нас принижать.

Не сдаются, как дух воды. Я смотрю ему в глаза, не совсем понимая, что хочу в них обнаружить.

– Потрачено столько усилий и времени, и ради чего? При этом ваши нужды громадны. Зачем вообще стараться? Чего я не понимаю?

– Вы не понимаете того, что большинство до сих пор не считают гелланцев за людей, – резко произносит Дэниел. – Нет, они-то думают, что считают, но сами готовы вцепиться в любое наше отличие, подыскивают любой повод, чтобы относиться к нам иначе. Мы ходим на все заседания и заставляем их обратить на нас внимание, заставляем внимать тому, что мы тоже люди и не собираемся молчать. Изменения в общественном мнении требуют времени, Мияра.

– И пространства, – шепчу я, закрывая глаза.

Они здесь, они заняли свои места и не собираются уходить. А я сижу в тени их попыток… Я, кому, как правильно заметила Лорвин, никогда не приходилось волноваться об ущемлении своих прав, расселась и позволяю себе рассуждать о целесообразности их усилий.

– Его тоже, – говорит Дэниел. – Мы выбираем для обсуждения проблемы, которые затрагивают не только гелланцев, для того чтобы взрастить солидарность. У этой стратегии есть свои минусы, и мы много и горячо спорим. Нам приходится удерживать баланс, ведь наши возможности ограничены, потому что члены совета отвергают наши заявления.

Если они сделают условия жизни гелланцев совсем невыносимыми, им придется уехать. Но даже при всем их желании деваться им больше некуда.

Неужели члены совета считают это справедливым? Жители Сайерсена, кажется, нет. Но раз лорд Кустио притесняет даже таких богатых истальцев, как Талмери, ему не составит труда повлиять и на совет.

Это значит, что ему нужно противопоставить более мощную силу, – но позиция гелланцев слишком нестабильна, чтобы найти на нее средства или создать ее самим.

– Вот только у меня таких ограничений нет, – медленно произношу я.

Дэниел хмурится:

– Я думал, вы переживаете, что кто-то из совета вас узнает.

– Переживаю.

Члены совета как минимум богаты или имеют связи. Что значит, хотя бы один из них с большой вероятностью узнает меня и начнет задавать вопросы. И если это дойдет до моей семьи, меня вернут во дворец вопреки моей воле.

Но если я не рискну защитить то, что для меня важно, чем это лучше плена во дворце? На миг я сжимаю ладонь Дэниела. И встаю.

Я стою и стою, думая, как выразить захватывающее заявление – такое, которое они запомнят, – и не ошибка ли все это… Ведь я ставлю под угрозу не только свою безопасность – удивительно, что Энтеро до сих пор не подскочил, чтобы усадить меня на место, – но и безопасность Сайерсена.

Хоть бы все получилось.

Наконец Дэниел говорит:

– Если вы пересядете, они вас выслушают.

Я смотрю на него, затем оглядываю зал:

– Вот почему не-гелланцы сидят в другом месте, даже ваши знакомые. Они дают гелланцам право высказаться всего один раз.

Он кивает:

– В лучшем случае. А еще, если с нами сядет не-гелланец, право высказаться дадут ему. Так что…

– Впредь я всегда буду ждать, пока вы не сделаете свое заявление, но пересаживаться я не собираюсь, как и позволять им игнорировать вас, – говорю я, решительно поворачиваясь к совету.

Теперь я вижу, почему Дэниел боялся, что я почувствую себя ущемленной рядом с ним. Может, я все еще не понимаю ситуацию до конца, но он не прав. Рядом с ним я становлюсь только сильнее.

Я все жду и жду, но, когда вперед меня пропускают десятый вопрос подряд, у меня лопается терпение. Слишком много я ждала в своей жизни.

Не успевают они выбрать следующего человека из зала, как я громко произношу:

– При всем уважении, но я бы хотела обратиться к совету.

Мне наконец удается привлечь внимание – в зале раздается шепот голосов.

Один из членов совета обращается ко мне:

– Юная милостивая дама с неординарным выбором прически может дождаться своей очереди. Столь ярое желание выделиться не поможет вам достичь в этом месте своих целей.

– Я ценю вашу озабоченность тем, как мой выбор цвета волос влияет на отношение ко мне окружающих, – холодно отвечаю я. – К счастью, на пробном экзамене на чайного мастера мастер Карекин не стал оценивать мои способности по цвету волос, господин советник.

По залу шелестом разносится весть о том, что я кандидат в чайные мастера. Это весомо даже без сертификата мастера, чем я сегодня и воспользуюсь. Пусть это покажется мелочным, но мне льстит, что заговоривший со мной член совета теперь выглядит уязвленным.

– Прошу прощения, что прервала вас, – говорю я, кланяясь. – Я стою уже какое-то время и подумала, что совету, наверное, не очень хорошо видно эту секцию зала. Мне подождать?

– В этом нет необходимости, кандидат, – говорит другой член совета. – Приношу извинения за то, что не обратились к вам должным образом. Чем совет может вам помочь?

От волнения у меня подергиваются пальцы. Я получила внимание, которого добивалась; теперь посмотрим, смогу ли я с ним справиться.

– Мой вопрос касается неслыханной и совершенно непонятной политики, о которой я узнала, когда переехала в Сайерсен, – говорю я. – Создается такое впечатление, будто здесь принято отказывать в работе и обслуживании гелланцам. Поскольку такие действия, очевидно, незаконны, хотелось бы узнать, какие меры по их пресечению собирается принять совет?

В зале тишина. Выносить эту тему на обсуждение – табу, как я запоздало осознаю, когда десятки глаз оборачиваются на меня в неверии, и я подавляю порыв извиниться, отвесить поклон и забиться в угол.

Я стою и заставляю себя принять невозмутимое выражение лица. Хотя бы это мне знакомо. Первым говорит человек, который вначале язвил:

– Несмотря на то что совет уважает кандидата в чайные мастера, вашему утверждению недостает законных оснований. Граждане вольны нанимать тех, кто, по их мнению, лучше разбирается в деле и усерднее работает…

– Одна из моих коллег – гелланка, и, уверяю вас, если бы трудолюбие было расовой особенностью, вы бы нанимали только гелланцев, – вмешиваюсь я. – Я знаю истальцев, которые трудятся гораздо меньше.

– Как вы и сказали, все зависит от человека, поэтому каждый гражданин имеет право на выбор, неважно, согласны вы с ним или нет. Совет не может диктовать людям, как вести дела.

Ну уж нет, это ваше упущение, и я не дам вам сбросить с себя ответственность.

– При всем уважении к советнику, пусть в целом так оно и есть, но на деле все совсем по-другому. Например, люди не могут заниматься предпринимательством, если не справляются с налоговыми обязательствами Исталама. Таков закон. Но существуют и исключения. Я ссылаюсь на указ королевы Эсмери, согласно которому все беженцы из Катастрофы, включая этнических гелланцев, равны в правах гражданам Исталама.

– Речь перед народом еще не закон, – возражает советник.

– Выдержки из этой речи приводились в качестве аргументов в последовавших за ней законах, – тут же отвечаю я. – В частности, уверена, вы помните прецедент, сформировавший истальскую политику по отношению к Веласару и его гражданам, согласно которому к веласарцам не стоит относиться лучше, чем к истальцам, только потому что эту область не затронули последствия Катастрофы. Ключевая мысль речи королевы Эсмери состоит в том, что бедствия в неравной мере бьют по равным друг другу гражданам. И что мы, как люди этого мира, должны взять на себя ответственность бороться с неравенством там, где оно возникает. Потому что это социальное явление, а не магическое. И поэтому выживших в Катастрофе надо считать равными тем – включая истальцев, – кто пропал там без вести. И потворствовать дискриминации гелланцев, когда она так очевидна, мягко говоря, незаконно.

Кто-то из членов совета, видимо, потерял дар речи. Я вижу панику в глазах одного и усталость на лицах других – должно быть, эти люди понимают сложившуюся ситуацию, но не знают, как ее исправить.

Но тот, который посмеялся над моей прической, решает задать вопрос:

– Откуда изучающая чайную культуру девушка так хорошо разбирается в законодательстве?

Я нажила себе врага, и он попытается узнать, кто я такая.

– Ваша милость, чайных мастеров приглашают вести мирные переговоры, – отвечаю я. – Юридическая подготовка – часть моего обучения. Если совет желает найти подтверждение моему пониманию закона, рекомендую «Правовые достижения современной эпохи» за авторством действующего придворного консула и «Наследие вдовствующей королевы» Ироты Саневар.

– Мы занесем ваши рекомендации в протокол собрания, – говорит другой член совета. – Благодарим за ваш труд.

Решили закончить разговор. И я впервые в жизни игнорирую такое решение.

– Я бы также хотела добавить, что живу в Сайерсене недавно и благодарю вас за ответы, поскольку я стараюсь обжиться в этом прекрасном городе. – Я не буду подбирать для вашего ханжества красивые формулировки, я отказываюсь делать вид, будто это нормально, и я никуда отсюда не уйду. – В первую очередь местная политика наносит вред сообществу гелланцев, но, как сотрудница истальского заведения, могу сказать, что она негативно сказывается и на нашей работе.

Мне неприятно поднимать вопрос классового неравенства таким образом. Но хоть чайное мастерство дает мне возможность высказаться, одного его недостаточно, чтобы изменить положение дел. Для этого нужны союзники – в последний момент я решаю прибегнуть к тактике Дэниела. Пусть лучше совет запомнит это, а не мои внезапные исторические познания.

– А я слышал, что прибыль вас не особо волнует, – колко замечает один из членов совета.

Вновь меня преследует тот конфликт с богатой гостьей. Сначала подлость Талмери, теперь это.

– Вы правы, я считаю, что дискриминация вредит бизнесу, – говорю я. – Все мы равны перед духами, все мы граждане Исталама. Если меня не будет волновать благосостояние всех наших гостей, разве можно считать, что я приношу им пользу? Если мы наплевательски относимся к какой-то группе населения, как мы можем после этого зваться истальцами?

– Ваши вопросы очень любопытны; к сожалению, совет не готов дать ответ на них прямо сейчас, – говорит один из членов совета.

– Благодарю совет за обещание их обдумать, – отвечаю я и наконец сажусь.

О духи, что я натворила?

– Это было мощно, – шепчет Дэниел. – Как вы?

Едва раскрывая рот, я отвечаю:

– Все будут пялиться, так что мне нужно сохранять спокойствие.

Дэниел отворачивается, я едва не стискиваю челюсть, кулаки, все что угодно, но сдерживаю порыв. Затем он откидывается на спинку кресла, задевая меня плечом, и медленно произносит:

– Я рядом. Уже почти конец.

Я делаю глубокий вдох. Он понял, чего мне стоило вновь вести себя как свойственно принцессе. Притворяться, будто ничто не имеет значения.

Позже, когда мы возвращаемся к Дэниелу за учебниками, я спрашиваю:

– Я сделала хуже?

Он хмуро смотрит на свои ботинки.

– Сложно сказать, – наконец признается он. – Простите, точнее ответить не могу. Но боюсь, из этого ничего не выйдет.

Кроме того, что теперь этот советник будет точить на меня зуб. Но если это самое страшное, я справлюсь с ним без труда. Надеюсь, Энтеро простит мне то, что я превратила себя в мишень.

– Знаю. Но я могу сделать так, чтобы их провалы нельзя было не заметить.

Я сделаю так, чтобы и меня нельзя было не заметить. Заставлю себя не забиваться в угол, а занимать пространство, особенно если инстинкты говорят мне обратное, ведь их сформировала необходимость выжить во дворце. Я должна была прятаться, потому что там для меня настоящей не было места.

Но я должна найти свое место здесь, иначе его просто для меня не останется.

Дэниел вздыхает:

– Даже если это ненадолго что-то и усложнит, все равно я вам благодарен. Для гелланцев небезопасно говорить о подобном во всеуслышание. Если нас посчитают самовлюбленными, мы разрушим то, чего добились с таким трудом. Из-за этого защищать свои интересы гораздо сложнее. Конечно, у нас есть друзья не из гелланцев, но они всегда боялись открыто высказываться из-за возможных последствий.

– Мне же это может сойти с рук, ведь я исталка, и никто от меня здесь не зависит. – Отец Ристери сидит в совете, Талмери пробилась в высшее общество, а без Лорвин она не справится. – А еще у меня есть телохранитель, – добавляю я.

Дэниел не смеется:

– Надеюсь, до него дело не дойдет.

Его слова возвращают меня к реальности.

– У вас есть какие-то советы для следующего заседания?

– Кажется, вам не нужны мои подсказки, – отвечает Дэниел, и на его лице мелькает грустная улыбка.

– Я имела в виду советы по тому, как не усложнять вашу жизнь, – говорю я. – Полагаю, привлечь внимание к гелланцам было не лучшим решением. Я постаралась сгладить ситуацию, когда заговорила о репутационных рисках, как бы низко это ни было, хотя, наверное, этим же все и испортила.

– Особенно тем, что «старые добрые исконно истальские заведения тоже страдают», и вопросом о том, какие группы населения действительно волнуют совет, – кивает Дэниел. – Возможно, стоит обратиться к более широкому кругу людей, чтобы они видели в вас того, к кому можно прислушаться.

Не уверена, что именно так меня должны видеть. Мне повезло, ведь в этом вопросе я могу исходить из своих принципов, а не из личной выгоды, но значит ли это, что она не может быть аргументом… или может?

– Я и не знал, что вы так хорошо разбираетесь в законах, – произносит Дэниел в пустоту.

Я хмурюсь:

– А чем, по вашему мнению, занимаются принцессы перед церемонией посвящения?

– Прощу прощения, я не то чтобы считаю вас легкомысленной. Я понимаю, что вы наверняка изучали историю, но вы цитировали конкретные законы и помните, в каких книгах они разбираются. И это без какой-либо подготовки…

Вот оно что.

– Принцесса должна уметь поддержать разговор на любую тему, чтобы ее нельзя было поставить в тупик, – поясняю я. – Мы тренируем память. Это один из немногих элементов моего обучения, который дался мне легко.

Если так подумать, Саяна в том числе поэтому хотела, чтобы я помогала ей с государственным управлением. А теперь у меня появилась возможность помочь Дэниелу.

Я почти ахаю, но тут же понимаю, что не стоит выдавать своего восторга. Не нужно, чтобы он просил моей помощи лишь потому, что я этого хочу. Пусть просит, только если я действительно могу быть полезна.

– Дайте знать, если вам понадобятся аргументы к тезисам, которые гелланцы собираются поднять на заседании, – как ни в чем не бывало говорю я.

– Хорошая мысль, – отвечает Дэниел. – Так мы дополним свою линию и сможем предоставить интересующимся больше информации. Разумеется, мы ссылаемся на законы, но вы наверняка куда лучше знаете, что стоит почитать. – Он колеблется. – А можете порекомендовать что-нибудь по истории закона о торговле?

Я быстро моргаю.

– Да, «Продавать и предавать». Это сборник статей университетских профессоров и представителей власти из Митерана. А зачем вам… а, это для учебы? – Я расплываюсь в улыбке. – Я так рада, что мои знания кому-то пригодились.

Он удивленно мотает головой, будто не верит, что я в этом сомневалась. Я пересказываю ему любимый курьезный случай из книги, а он делится интересными судебными процессами против пронырливого торговца из Веласара времен правления моей матери – и это самые веселые минуты вечера. Расставаясь на пороге его дома, мы глупо улыбаемся друг другу. Рядом со мной возникает Энтеро, чтобы проводить до поместья Ристери.

Телохранитель одаривает меня взглядом, полным страдания, но вслух моих действий не осуждает, по крайней мере сейчас. Возможно, увидев мою улыбку, он понял, что я не буду вслушиваться в его нравоучения.

Я могу сделать что-то полезное для Дэниела. Что, возможно, не самое значительное достижение вечера, и не стоит так сильно ему радоваться. Было бы куда замечательнее, если бы мои знания не напоминали мне каждый раз, что я принцесса… но нет, это все же часть меня, которая навсегда останется в моей биографии, пусть даже сейчас моя жизнь стала другой.

Но прежняя я не смогла бы помочь Дэниелу.