Чайная закрывается, Меристо уходит, и после невероятно долгих споров с Лорвин Энтеро тоже наконец исчезает налаживать свой новый быт.

– Не делайте без меня глупостей, – рычит он мне.

Я не без оснований считаю, что вполне справляюсь с самостоятельной жизнью без телохранителей, но у него и так был тяжелый день.

– Сделаю все возможное, – только и говорю я.

Лорвин в отвращении фыркает, Энтеро кидает на нее злой прощальный взгляд, и мы остаемся вдвоем.

– Что ж, – говорит она по дороге в лабораторию. – Могло быть и хуже, наверное, хотя не знаю, куда уж хуже.

Я сажусь на ближайший ящик:

– Да ладно, с твоим воображением вполне можно представить. Я могу придумать десятки вариантов, где как минимум один из нас умирает, если не все.

– Спасибо, что напомнила, – говорит Лорвин. – И что ты здесь до сих пор делаешь? У меня полно работы.

– Ты всегда так говоришь, но всегда справляешься.

Это была шутка, и меня неприятно удивляет, как она напряглась. Я явно сказала что-то не то, но не понимаю, что именно.

– Думаю, раз мы тут одни, надо поговорить о том, что сегодня произошло, – предлагаю я.

Лорвин шагает по лаборатории:

– Что тут обсуждать?

Я хмурюсь:

– Клятву кровью? Наемника? Шары колдовского огня?

– Что тут обсуждать? – повторяет она. – Все хреново, нам с этим жить, вот такие дела. Ты поможешь или пойдешь домой?

– Ты злишься на меня? – спрашиваю я. – Я думала, ты хмуришься для вида перед Энтеро.

– Я всегда хмурюсь, потому что всегда несчастна, – признается она. Я так привыкла слышать от нее сарказм, что переживаю, не слыша его сейчас.

– Тогда, может, это тебе стоит уйти, – говорю я тихо.

Она со стуком ставит чайного питомца:

– Что, прости?

– Если тебе так тяжело, надо…

– Ты совсем как Ристери! – огрызается она.

Этого достаточно, чтобы понять: сейчас она не будет меня слушать. Но Лорвин настроена так серьезно, что мне уже не остановиться.

Она пыталась спасти мне жизнь.

– Либо ты драматизируешь, либо у тебя действительно все плохо. Тогда почему бы не заняться другим? Чем угодно другим?

– Что? – произносит Лорвин, ее голос наливается подслащенной желчью. – У тебя что, есть предложения, моя бездомная, безработная и полностью зависимая от других подруга?

Я сжимаю челюсти. Поддела.

– Конечно, всего я знать не могу. Но сейчас мое положение намного лучше.

– Тебе просто повезло, – отсекает она.

– Да, и тебе может повезти. А даже если нет… – Я едва не спрашиваю, что́ она может потерять, потому что знаю – жизнь. – Ты можешь пойти в школу магии. Ты явно умеешь обращаться со своими силами.

Лорвин смеется, и это самый плоский смех, который я когда-либо слышала.

А затем начинает светиться.

И будто воспламеняется колдовским огнем.

Лорвин точно не простая ведьма.

– Что ты на это скажешь? – говорит она, подходя ко мне и размахивая руками. – Теперь понятно почему?

На каждый взмах воздух вокруг нее плавится, словно она идет в воде. Волоски на моих руках встают дыбом и трещат от этой энергии.

– Я чувствую твою силу, – говорю я несколько удивленно. Она исходит от нее, как тепло.

– Да, определенно чувствуешь, – горько произносит она. – Даже без этого спектакля ведьма ведьму сразу чует.

– Но если ты окончишь школу, то прятаться не придется.

– Какая наивность. Еще как придется, потому что, как только все узнают, на что я способна, меня убьют. Даже если мне удастся скрыть это на какое-то время. Ты думаешь, я могу попасть в школу магии? Как, Мияра?!

– О чем ты? Любой может туда поступить.

– Нет, любой богатей может туда поступить! – кричит она. – Любой, у кого будут соответствующие бумажки, которых гелланцам не достать. Любой, у кого есть нужные связи, деньги… И поверь, если гелланцу и удастся собрать нужную сумму, всегда придумают новую пошлину, новое игольное ушко, в которое надо втиснуться. У меня нет никаких шансов попасть в школу магии, даже если я захочу, а я не хочу!

Все правда так плохо? Она пессимистка или я действительно настолько глупа? Наверное, и то и другое.

– Я думала, тебе нравится волшебство, – говорю я. – Думала, что это одна из причин, почему ты работаешь здесь. Чтобы было где спокойно экспериментировать. Почему ты не хочешь в школу магии?

– Кроме того, что не хочу разрушить свою жизнь недостижимыми мечтами?

– Лучше недостижимая, чем вообще никакой, – тихо говорю я.

Ее лицо искажается.

– Как же это в твоем духе. Да ты, видимо, выросла на всем готовеньком, наплевала на это все и не знаешь проблем. Живешь теперь одна, чего у меня никогда не было. Как и почти ни у кого из гелланцев. Полгорода обожает тебя как дерзнувшую выучиться на чайного мастера за три гребаных месяца. Поверь, если бы я даже вздумала кем-то стать, мне бы не просто не дали денег, в меня бы тыкали пальцем на улице. Кто ты такая, чтобы меня судить?

Я сглатываю:

– Та, кто считает, что ты заслуживаешь счастья.

Воздух как будто трещит.

– Таким, как я, не положено мечтать о такой роскоши, как счастье, Мияра.

– Счастье – это не роскошь, которую можно иметь лишь избранным…

– Да брось! Тебе приходилось думать, как прокормить младших сестер? Приходилось бояться, что тебя вышвырнут на улицу? Каждый день ждать расправы от соседей просто за свое происхождение? Переживать, что одно неверное действие…

Она щелкает пальцами. Волшебный свет, окружающий ее, вспыхивает, я отшатываюсь.

Ее взгляд горит обидой, она открывает рот – мне кажется, собирается сказать что-то ядовитое, но воздух вокруг начинает мерцать – она колеблется.

Раздается хлопок, словно лопнул пузырь, и все ближайшие к ней предметы на столе разбиваются. Чайный питомец разлетается на кусочки. Лорвин закрывает глаза и сжимает кулак.

– Приходилось переживать, что одно неверное действие – и твоя сила разрушит самое дорогое, что у тебя есть?

У меня скручивает живот. Я сделала его – совершила неверное движение. Боюсь, я только что разрушила то, чем больше всего дорожила: ее счастье. И нашу дружбу.

– Как чайного питомца? – спрашиваю я.

Лорвин смотрит на него, стиснув зубы.

– Это семейная реликвия, – произносит она непринужденно. – Он всегда был хрупким, но мне доверили его в знак того, что я всегда смогу держать силы под контролем, несмотря на их величину. – Она подбирает осколки и кидает в корзину. – И вот что случилось.

– А это… его можно склеить? Я…

– Эти осколки? Нет. Нельзя. Конец ему.

А кажется, будто конец ей: сломленная, сдувшаяся, словно дух искрой вылетел из нее.

– Лорвин, прости меня, пожалуйста.

– Знаешь что? Плевать. – Лорвин долго смотрит на обломки чайного питомца, на бардак вокруг. Ее лицо искажается в отвращении и презрении к себе самой.

Затем она смотрит на меня, качает головой и молча уходит, а я стою как вкопанная и гляжу ей вслед. Я это начала, я спровоцировала. Вот вам и умение слушать.

Кажется, еще можно поговорить и все исправить, но я не подберу нужных слов. Разве только, что все наговоренное мной пару минут назад – совершенная чушь.

Я подхожу к мусорной корзине и по кусочкам вытаскиваю чайного питомца, бездумно размазывая по щекам горячие слезы, из-за которых мутнеет в глазах.

Она права. Ничего я не знаю. А теперь я все разрушила. Ее веру в себя, нашу дружбу. Как это исправить? Можно ли вообще исправить? Руки трясутся, я сжимаю в ладонях осколки, чтобы не уронить.

При виде них приходит бредовая идея: а что, если я могу починить питомца. Купить клей… Нет, уже понятно, чтó из этого выйдет. Жуткая искаженная версия некогда мастерски сделанной статуэтки станет лишь издевательством над оригинальной вещью. Я почти ничего не умею и почти ничего не знаю о гончарном деле… Но знаю гончара. Дэниела.

Если кто-то и может это склеить, то он. Верно?

Увы, не нашу дружбу. Но, может быть, веру Лорвин в себя хотя бы немного вернет новый чайный питомец. Может быть, она поверит, что не стоит терять надежду. Мастерская Дэниела есть у меня на карте.

Безумие, наверное, но это все, что я могу сделать. Нельзя же просто сидеть на осколках ее веры в себя, когда именно я ее разбила, в то время как Лорвин помогла мне найти мою. Нельзя.

Нахожу жестянку от чая со знакомыми и вполне безобидными ингредиентами – не удивлюсь, если Талмери иногда выбирает то, что может прожечь керамику, – и осторожно ссыпаю туда кусочки чайного питомца. Я беру свои вещи, смотрю на карту и выхожу на сумеречную улицу.

Я думала, что огорчение помешает мне найти дорогу, но оказывается наоборот: я сосредоточена как никогда. Ни одного неверного поворота, все мысли занимает единственная цель – найти гончарную мастерскую.

Приятный побочный эффект – не приходится переживать, чтó я скажу на пороге мастерской.

И все же я невольно начинаю думать, что ошиблась, когда выхожу к домику, похожему на живой. Не как у бабушки Ристери – этот стоит не в глубине сада, а прямо напротив других таких же. Не могу точно указать, в чем между ними разница, но это и не важно. Я слишком волнуюсь.

Теребя руки, я приближаюсь к двери, на которой висит табличка с надписью «Лавка Дэниела». Значит, я по нужному адресу.

Как же мне все правильно объяснить?

Ведь я заявилась к нему поздно вечером, когда все лавки вокруг закрыты, плачу, молю о помощи. С чего ему мне помогать? Зачем открывать дверь сумасшедшей, обивающей его порог? А если и откроет, что мешает ему захлопнуть ее прямо у меня перед носом? К тому же его может попросту не быть здесь. Нет, лучше уйти, придумать рациональное решение проблемы и вернуться завтра, с ясной головой.

Я зажмуриваюсь, чтобы сдержать вновь накатившие слезы. Хватит. Хватит, Мияра.

Стучу в дверь. Жду.

Пальцы сводит от того, с какой силой я вдавливаю их в ладони, от внутреннего напряжения.

Глубоко дышу. Сглатываю.

Сколько времени прошло с моего стука? Надо ли постучать снова? Или прошла всего пара секунд?

Из дома доносится шарканье, я замираю, успев занести кулак над дверью. Стою, распахнув глаза, тело напряжено, я готова сорваться с места. Что абсурдно, ведь привлечь внимание и было моей целью.

Дверь открывается, он выходит. Из мастерской льется свет ламп, выделяя каждый волосок на голове незнакомца, которого я видела сегодня в книжном. И который, кажется, очень удивился, увидев меня на пороге своего дома. Это, конечно, ожидаемо, но меня эта встреча удивляет будто бы даже больше него, что странно.

– Чем я могу помочь? – спрашивает Дэниел.

Я открываю было рот, но горло сдавливает – не могу выдавить ни слова.

Я резко мотаю головой, слезы разлетаются. Я в таком расстройстве или, наверное, отчаянии, что кое-как умудряюсь открыть жестянку дрожащими руками.

– Это… это от чайного питомца, – с трудом выдавливаю я. – Малыш дракончик.

– Понимаю, – говорит он. Его голос звучит так серьезно, словно совершенно нормально появляться в ночи на чужом пороге и реветь над разбитой керамической утварью, но смелости посмотреть ему в лицо у меня не хватает. – Узнаю форму. Он был ценен для вас?

Я всегда умела сдерживать эмоции. Вероятно, возможность свободно их чувствовать проломила этот барьер. Но как бы то ни было, я проглатываю всхлипы, а слезы все льются, и я мотаю головой.

– Не для меня. Для моей… моей подруги. Моей первой подруги. – Слова рвутся наружу вместе со слезами. – Я не знала, что он так ценен, но должна была догадаться и… из-за меня он разбился, а вместе с ним и она, и я не знаю, как все исправить.

Дэниел молчит. Возможно, думает, как усмирить безумицу или поделикатнее спровадить, или просто ждет, чтобы я выдохлась.

Я собираюсь с духом, поднимаю взгляд и задаю вопрос, с которого надо было начать:

– Возможно ли его починить?

Он пристально смотрит на меня.

– Восстановить его полностью уже не получится, – говорит Дэниел. Пока все внутри меня не упало окончательно, он добавляет: – Попробуем сделать кое-что другое. Но цена будет не такой, как вы думаете.

У меня сжимает грудь. О духи.

– У меня нет денег. Точнее, нет той суммы, что вы попросите. Но прошу вас, пожалуйста, если я могу что-то…

– Здесь не помогут никакие деньги. Речь не о них.

Я моргаю и пытаюсь осознать сказанное сквозь поток мыслей.

Дэниел видит, что я готова слушать, и говорит:

– Кое-что сделать можно. Но это священный процесс, и я не буду вовлекать в него деньги.

Я киваю, не осмеливаясь говорить и не совсем соображая, к чему он ведет.

– Ценой будет ваша самая сокровенная тайна, – продолжает он. – Ни больше ни меньше. Так ли ценен для вас этот питомец, что вы готовы доверить свой секрет незнакомцу?

Я смотрю на него, не отводя глаз.

Не то чтобы я потрясена, но сильно озадачена.

Ситуация кажется немыслимой: я реву на пороге дома незнакомого гончара и умоляю о помощи, а он готов мне помочь в обмен на мой секрет. Наверное, и правда немыслимо, но все же реально.

– Подумайте хорошенько, – предупреждает Дэниел. – Я не просто так спросил и не ожидаю быстрого согласия.

Возможно, другая на моем месте не понимала бы, какие последствия может повлечь разглашение самой большой тайны, решила бы раскрыть тайну поменьше или вообще не обдумывала бы эту просьбу так тщательно.

Но я не другая.

– Понимаю. Я открою вам свой секрет, – шепчу я.

Он долго вглядывается в мое лицо, наконец кивает и отступает, распахивая дверь:

– Тогда заходите.

Я иду за ним, уже не совсем осознавая, что происходит. Мы минуем помещение с выставленными на продажу товарами, и даже краем глаза я улавливаю среди них самые красивые на свете изделия.

Затем мы попадаем в комнату, которая совершенно не похожа на предыдущую. Дэниел аккуратно включает свет и подводит меня к креслу, я нерешительно сажусь.

– Прошу прощения за беспорядок. Мастерская еще и мой дом. Устраивайтесь поудобнее. Процесс займет некоторое время. – Он встает передо мной на колени. – Можно? – Он указывает на жестянку.

Я стараюсь осторожно передать ее, но руки трясутся. А вот его – тверды. Я сглатываю комок облегчения и страха.

– Мой секрет… – начинаю я, но он мотает головой:

– Не сейчас. Подумайте, пока я работаю. Хотите чего-нибудь?

Я открываю рот, чтобы попросить чай, но вспоминаю Лорвин, питомца и снова расклеиваюсь, закрывая лицо ладонями.

– Все в порядке, – тихо говорит Дэниел. – Не торопитесь.

Бред какой-то, не могу же я и дальше реветь из-за куска глины!

Когда я наконец решаюсь поднять взгляд, Дэниела передо мной нет, но слышно, как он делает что-то в другом конце комнаты.

Она большая, но не особо просторная – видимо, как и первый этаж бабушки Ристери, комната служит сразу нескольким целям. Бо́льшая часть пространства отведена под мастерскую: столы, оборудование, изделия на разной стадии готовности – не так много, как я думала, значит, он либо работает над небольшим количеством за раз, либо хранит их где-то еще, а сам ютится в уголке. Здесь есть кухня с дополнительными духовками, маленький стол с парой деревянных стульев; есть также пятачок, где нахожусь я: с небольшим диваном, очевидно любимым, комковато набитым креслом, в котором я сижу, и книжным шкафом, почти все полки которого заняты юридической литературой.

А в углу расположился незамысловатый пьедестал, на котором хозяин дома устроил алтарь духам. Чистый, ни пылинки, свеча зажжена.

В этой комнате вся его жизнь, и Дэниел так запросто впустил меня в нее. Мне хочется понять, что это значит, что все это значит, но я здесь для другого.

Какой мой самый большой секрет? Неужто он и правда такой страшный и поразительный, как считает Дэниел?

Духи, Энтеро бы так и сказал. Вообще, он бы многое мне высказал за то, что я беспрекословно вошла в дом к незнакомцу одна – второй случай за день, между прочим, – еще и готовая заплатить ему любую цену.

Хорошо думать, что я прекрасно разбираюсь в людях. Но, учитывая обстоятельства, не уверена, что могу себе доверять в этом вопросе, особенно сейчас.

Помимо того, раскрывать тайны все еще рискованно. Энтеро не знает моих секретов, но он телохранитель, и я уверена, он бы посчитал их раскрытие угрозой моей безопасности. В этом и суть. Дело не в самой тайне, а в ее разглашении. В желании и возможности настолько обнажиться перед кем-то. В способности признаться себе, чего я боюсь и о чем не знает ни одна душа на свете, и доверить это совершенно незнакомому человеку.

Ради себя я бы на такое не пошла. Иначе уже сделала бы за двадцать с лишним лет жизни. Но ради Лорвин, чтобы все исправить… Так. Нет. Чайный питомец, хоть и важный символ в моем понимании, все же обычный кусок глины. Символы имеют лишь ту ценность, которую мы им придаем. Но может, именно это станет моим первым шагом к тому, чтобы смело занимать пространство и быть более осознанной, чтобы не причинять людям вреда в своих метаниях и поиске себя?

Спустя продолжительное время Дэниел подходит и снова опускается передо мной на колени.

– Пора, – говорит он. – Вы готовы?

Это первая бессмысленная фраза из его уст. Неважно, готова я или нет.

Я делаю глубокий вдох, чтобы произнести слова, которых мне удавалось избегать всю свою жизнь, даже на церемонии посвящения, и смотрю прямо ему в глаза.

– Меня зовут Мияра, и я была четвертой принцессой Исталама.

У него округляются глаза.

– Это не тайна, – выпаливаю я. – Точнее, тайна, но не самая важная. На самом деле совсем не важная.

Да почему же я не могу остановить этот поток слов? Когда у меня такое началось?

– Мой долг – служить народу. И я больше всего на свете хочу служить, всегда хотела. Но совершенно не понимаю как. Я принцесса… была принцессой, и служение – единственное, что имеет значение для меня в этом мире, а я не имею ни малейшего представления, что мне делать.

Вот и все. Это и есть мой самый большой секрет – тайна, которой я ни с кем не могла поделиться.

А вслух звучит очень глупо. Если Дэниел и думает так же, то ничего не говорит. О духи, он мог мне даже не поверить. Однако он веско кивает, встает и в соответствии с ритуалом торжественно произносит:

– Я сохраню ваш секрет в сердце.

Он протягивает мне руку ладонью вверх. Она слегка трясется.

Но стоит мне принять его руку и подняться, как мы находим равновесие, пусть и хрупкое. Его ладонь тепло обхватывает мою.

Дэниел подводит меня к рабочему столу, я застываю при виде чайного питомца.

– Что это? – выдыхаю я.

Он не просто склеен. Трещины мерцают серебром. Вещь все еще хранит историю поломки, но ему не просто вернули прежний вид – его превратили в нечто новое и удивительное.

Мне знаком этот вид искусств: подобные артефакты много веков назад истальской королеве преподнесла в подарок нация, которая, как мне известно, не пережила Катастрофу. Я и понятия не имела, что традиция сохранилась.

– Если вещь сломана или бесполезна, это не значит, что у нее нет ценности, – говорит Дэниел. Затем как-то смущенно проводит рукой по своим волосам. – Хотя, честно говоря, пользоваться им как чайным питомцем больше нельзя. Извините, надо было предупредить об этом сразу.

Поверить не могу, что он думает, будто меня это волнует. Но, когда я поднимаю голову, чтобы сказать об этом, слова застывают у меня на губах.

Глаза Дэниела покраснели от напряжения. Я бросаю взгляд в окно и понимаю, что давно наступила ночь. Я провела здесь несколько часов, а он, наверное, проработал весь день и страшно устал.

– Это слишком щедро, – говорю я. – Мы не в расчете. То, что вы сделали… То, сколько это стоит…

– Совершенно не имеет отношения к делу, – решительно перебивает он меня. – Это традиция, которую я унаследовал. И она не о расчете, а об умении дарить.

Я пытаюсь поймать его взгляд. Представить не могу, во сколько ему обошелся один только металл, особенно учитывая, что он гелланец. Не говоря уже о затраченных времени и силах. Вряд ли он делает это часто и открыто.

– Зачем вам так себя утруждать? – интересуюсь я.

Дэниел устало улыбается, во взгляде проскальзывает хитринка, которую я не могу не заметить.

– Не скажу.

У меня вырывается смешок, но я тут же его подавляю – после всего случившегося этой ночью он звучит нелепо. Дэниел тянется куда-то мне за спину, осторожно заворачивает питомца в отрез ткани и кладет в жестянку.

Я пристыженно краснею, когда он отдает ее мне. Поверить не могу, что принесла для такой драгоценной вещи всего лишь жестянку.

Я смотрю на Дэниела.

– Спасибо, – благодарю я, вложив в это слово всю свою искренность. И все равно кажется, будто этого недостаточно.

– Что вы, это честь для меня, – говорит он, а вокруг глаз все еще играют морщинки от слабой улыбки… или, может быть, от того, что он силится не уснуть, ведь уже поздно.

Одних слов благодарности мало, и я не знаю, чем можно сгладить эту неловкость. Но усталость берет свое, и я удивляюсь, что вообще могу связно изъясняться. Придется подождать.

Я наклоняю голову, он делает шаг назад, и мы каким-то образом добираемся до выхода, ничего не разбив. Дэниел открывает дверь – мы натыкаемся на пару настороженных золотисто-зеленых глаз, которые нас рассматривают.

– О, здравствуй, Тэлсон, – говорит Дэниел.

Из темноты в дом вбегает серый кот с лоснящейся шерстью.

– У вас есть кот? – зачем-то спрашиваю я.

Дэниел оглядывается на меня с ироничной ухмылкой.

– Точнее будет сказать, что это Тэлсу меня приручил, – отвечает он.

Его словам вторит тонкое «мяу».

– Мне пора, – говорим мы в унисон и улыбаемся.

Дверь закрывается, оставляя меня с ощущением пустоты, но в то же время уверенности – словно я впервые обрела себя и дом, а теперь знаю, как обрести это снова.

У меня нет сил думать об этом, и в эмоциях весь вечер была такая путаница, что вряд ли их стоит принимать во внимание.

Но я жду – не того, что принесет мне завтрашний день, а того, как я сама его встречу. И что-то в этом чувстве я не могу объяснить.

Луна ярко светит на бархатном небе, когда я подхожу к дому. Включаю хлопком свет, поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, и замечаю Ристери, когда порыв ветра срывает с ее головы капюшон. Я моргаю – ее и след простыл.

Выскальзывает из дому, когда все домочадцы спят? Если для нее это не редкость, я понимаю, как она умудряется приносить мне еду так рано утром, а вот зачем ей это – уже другой вопрос.

И разбираться с ним я буду потом. Сон манит меня, я закрываю дверь перед этой загадкой до завтрашнего дня.