Мы знаем больше, чем можем рассказать[124].
• Почему эксперты не всегда лучшие учителя?
• Как экспертная компетентность превращает явное мышление в негласные знания?
• Можно ли сделать интуицию экспертов осознаннее настолько, чтобы у них было реально учиться?
Мало какая молекула столь же узнаваема для широкой публики, как двойная спираль ДНК. Извивающаяся «лестница» стала знаком триумфа научного понимания самой жизни, и сейчас ее можно увидеть где угодно — от логотипов компаний до рекламных кинопостеров. Учитывая всю эту известность, трудно по-настоящему поверить в то, что еще в 1950 году никто не знал, как она выглядит. Изображение спирали ДНК и влияние, которое оно оказало на наше понимание самих себя, стало во многом заслугой отважной рентгенографа-кристаллографа Розалинд Франклин. Хотя поначалу вклад этой женщины был проигнорирован, именно ее фотографии помогли раскрыть тайну самой известной молекулы в мире.
Рентгеновская кристаллография дает довольно своеобразную картинку. Полученные изображения — это не свет, отраженный от предмета (например, от тарелки с фруктами в случае с натюрмортом), и не силуэты, отбрасываемые рентгеновскими лучами при снимке сломанной кости, как тень. Эти изображения создаются с помощью квантово-механического принципа дифракции. Дело в том, что рентгеновские лучи, как и любой свет, состоят из волн, и когда те ударяются во что-то, например атомы в кристалле, то разлетаются во всех направлениях. Подобно кругам от брошенных в воду камней, волны из разных источников распространяются вовне и в конце концов пересекаются. В некоторых местах, где гребень одной волны встречается с гребнем другой, они усиливаются, в других, где гребень наталкивается на впадину, нейтрализуют друг друга. Например, если осветить кристалл, то большинство волн нейтрализуют друг друга — за исключением тех, которые в точности соответствуют расположению атомов внутри. Поставив на пути этих волн фоточувствительную пленку, можно определить структуру молекулы, давшей ту или иную картинку. Расшифровка такого изображения требует не только детального понимания теории дифракции, но и практического опыта, необходимого для получения четких снимков непослушных материалов.
Именно таким экспертом была Розалинд Франклин. Она получила образование физического химика в Кембриджском университете и освоила технику рентгеновской кристаллографии, проведя революционные исследования кристаллической решетки угля. Ее работа помогла узнать, почему некоторые кусочки угля при нагревании распадаются на графит, а другие — нет. Эта тема была далека от биологии, но имела важное применение в промышленности и давала отличную практику применения кристаллографических техник (уголь — не идеальный кристалл, поскольку примеси и неправильности в строении затрудняют интерпретацию снимков). Затем Франклин пригласили в Королевский колледж Лондона для изучения самой загадочной молекулы в биологии: ДНК.
Сделать снимок подобной структуры довольно непросто. Во-первых, живые молекулы влажные. ДНК существует в двух кристаллических формах: компактной A-форме и слегка растянутой B-форме, и от влажности образца зависит то, какая из них будет превалировать. Первые фотографии ДНК оказались смазанными, потому что образец переходил из одной формы в другую прямо во время долгого процесса съемки. Для получения хорошего снимка требовался достаточно «послушный» образец, а для этого приходилось измельчать органы животных, очищая затем полученные экстракты. Но хотя наука ценит точность, процессы создания пригодных образцов были понятны не до конца. Рудольф Зигнер, швейцарский химик, открыл методику, при которой молекулы почти не разрушались — или, как выражаются ученые, образцы имели «большой молекулярный вес». «Настоящие аристократы!» — заметил Морис Уилкинс, еще один ученый, работавший с ДНК, имея в виду высокое качество образцов Зигнера[125]. Хотя эта молекула содержится буквально в каждой живой клетке на планете, тот стал практически монопольным производителем пригодных для работы образцов. Чтобы получить хорошие снимки, нужно было осторожно «потянуть» за нити ДНК, использовать ряд растворов соли для поддержки идеальной влажности и облучать их рентгеновскими лучами с выдержкой 100 и более часов.
Снимки, полученные Франклин, оказались потрясающими. Британский кристаллограф Джон Бернал отметил, что они «относятся к лучшим из когда-либо сделанных рентгеновских фотографий какого-либо вещества»[126]. Экспериментаторские навыки ученой были подкреплены еще и глубокими теоретическими познаниями. Когда Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик показали ей свою первую модель, с тремя фосфатными опорами внутри и основаниями, торчащими наружу, она сразу же поняла, что в ней не так: там было слишком мало воды, а ионы натрия, которые они расположили снаружи, оказались связаны ее молекулами и не могли прикрепляться так, как та предсказывала[127]. Позже, когда к «гонке ДНК» присоединился всемирно известный химик Лайнус Полинг, предложивший похожую трехцепочечную модель, Франклин без обиняков написала прославленному гению, чтобы указать на ошибку[128]. Полученные снимки помогли ей понять, что фосфаты должны находиться снаружи, а основания — внутри. Многие месяцы она вместе со своим ассистентом Рэймондом Гослингом делала новые и новые снимки ДНК-форм A и B, все точнее определяя атомную структуру.
В конце концов загадку первыми разрешили Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик. То был печально знаменитый момент в истории науки: ученые воспользовались рентгеновскими фотографиями Франклин без ее ведома и согласия. Без этих фотографий дуэту, возможно, и не удалось бы продвинуться дальше своей ошибочной трехцепочечной модели, а будь у Франклин еще несколько месяцев на анализ собственных данных, возможно, именно она бы открыла верную структуру. В 1962 году Уотсону и Крику вручили Нобелевскую премию, но Франклин до нее не дожила — скончалась от рака четырьмя годами ранее. Пусть она так и не получила высочайшую награду науки — «Нобелевку» посмертно не вручают, — ее работа сейчас признается важнейшим шагом к разгадке одного из величайших секретов жизни.
Как Франклин с первого же взгляда поняла, что первая модель ДНК, предложенная Уотсоном и Криком, не может быть правильной? Почему она сразу догадалась, как правильно подготовить хрупкие волокна, хотя никогда раньше не имела дела с этой молекулой? И более того, как Уотсон и Крик, лишь на мгновение увидевшие рентгеновский дифракционный снимок Франклин, сумели не только понять общую форму структуры, но и отбросить достаточно других вариантов, чтобы прийти к правильному ответу? Науку часто считают вершиной рациональности, а ученых — жрецами, которые открывают природу мира посредством чистых рассуждений, без каких-либо сантиментов и интуиции. Тем не менее примеры их работы опровергают эту философию. Интуиция играет в анналах великих открытий как минимум такую же важную роль, как и целенаправленное применение научного метода.
Венгерский философ и химик Майкл Полани ввел термин «негласные знания»: это вещи, которые мы знаем, но не можем объяснить, как и почему[129]. Наука, по его мнению, основана на невыразимых ноу-хау в такой же степени, как и на явных рассуждениях. Образу беспристрастного исследователя Полани противопоставил собственный взгляд: наука неразрывно связана с личными убеждениями конкретного ученого. Из нее невозможно убрать негласные знания, а попытка избавить ее от интуитивного фундамента лишь разрушит то, что философы надеются защитить[130].
Математик и физик Анри Пуанкаре тоже говорил о важности интуиции для совершения великих открытий. В книге Science et méthode (1908) он писал:
Стерильные сочетания даже не появляются в уме изобретателя. Нигде в поле его сознания не возникают мысли, которые не были бы по-настоящему полезными, за исключением тех, которые он отвергает, но которые до определенной степени все же имеют свойства полезных. Все идет так, словно изобретатель — это экзаменатор второго уровня, принимающий экзамен только у кандидатов, сдавших первый[131].
Если анахронистичным образом перевести это на язык Герберта Саймона и Аллена Ньюэлла, то можно сказать, что Пуанкаре заявил следующее: мышление эксперта — это не поиски на большом, случайно выбранном участке задачного пространства; хорошие идеи возникают автоматически, и исходные догадки эксперта получаются более точными, чем если бы он гадал случайно.
Со времен Полани и Пуанкаре психологам удалось найти немало данных, объясняющих природу компетентности. Ряд теорий поддерживают идею, что эксперты обладают большим объемом негласных знаний, но вот роль интуиции в них различается. Впрочем, ясно одно: в процессе становления экспертом знания человека нередко пропадают из области сознания, и правильный ход кажется очевидным и без особых размышлений, даже если сам эксперт не всегда может объяснить, как пришел к выводу.
Отправной точкой научного исследования экспертной компетентности часто считается работа нидерландского психолога и шахматного мастера Адриана де Гроота. В своей диссертации 1946 года Het denken van den schaker («Мышление шахматиста») он сравнил мышление элитных гроссмейстеров и любителей, практикующихся в клубах по выходным[132]. Попросив шахматистов озвучивать свои мысли во время обдумывания хода, де Гроот сравнил образ мыслей сильных и слабых игроков. Первая гипотеза состояла в том, что профессионалы умеют думать на много ходов вперед. Их рациональный ум работает на полных оборотах, они погружаются глубоко в задачное пространство и видят возможности, которые даже не приходят в голову любителю. Тем не менее оказалось, что глубина расчетов у шахматистов, опрошенных де Гроотом, практически не отличается[133]. Можно выдвинуть и другую гипотезу: у сильных игроков просто более мощный интеллект, и они умеют лучше решать любые задачи. Однако исследования показали, что эксперты в любых отраслях, в том числе и гроссмейстеры, обычно не демонстрируют более высоких навыков решения проблем вне своей области компетентности[134]. Если что-то и отличает гроссмейстеров от «простых смертных», то это не глубина анализа и не острота ума.
Уильям Чейз и Герберт Саймон повторили и расширили работу де Гроота о шахматистах в начале 1970-х[135]. Они подтвердили его открытие о том, что профессиональные гроссмейстеры не полагаются на более глубокие расчеты. Оказалось, что шахматисты-мастера интуитивно видят лучшие ходы: первые же возможности, которые они рассматривают, оказываются лучше, чем у любителей, — этим и объясняется их преимущество. Чейз и Саймон описали эту интуитивную способность с точки зрения качества памяти. Так, опытные шахматисты, если им показать позицию, которая могла бы возникнуть в реальной партии, смогут быстро восстановить сложный узор. Новички, напротив, помнят положение неточно. А вот если фигуры стоят на доске как попало, то результат мастеров оказывается не лучше, чем у новичков. Повышенная способность к вспоминанию впервые была задокументирована у шахматистов, но сейчас стало ясно, что это практически повсеместно распространенная черта любых экспертов. Специалисты в медицине, программировании, электронной технике, спорте и музыке хорошо запоминают встречающиеся в их областях естественные шаблоны, но их преимущество заметно снижается, когда та же самая информация представляется в формате, нетипичном для их дисциплины[136].
Еще одной характерной чертой гроссмейстеров, с которыми работали Чейз и Саймон, стал порядок расстановки фигур. Сильные шахматисты расставляли важные сочетания, делая паузы между каждым из них. Мастер мог, например, в первую очередь вспомнить, что на доске стоял конь, сделавший вилку на две ладьи, или что черные выполнили длинную рокировку. Ученые предположили, что профессионалы лучше умеют вспоминать игровые позиции, потому что воспринимают шахматную доску как совокупность важных сочетаний фигур. Новички, не владеющие этими шаблонами, видят просто шахматы, расставленные на произвольных позициях, поэтому вынуждены перебирать в памяти сразу все оставшиеся фигуры. Интуиция, по словам Саймона, это «не больше и не меньше, чем узнавание»[137]. Эксперт, сохранивший в памяти огромное количество схем, замечает, что позиция похожа на ту, которую он уже видел ранее, а потому требует такого же ответа. Это помогает ему избежать долгих поисков среди различных вариантов.
Психолог Гэри Кляйн, который в рамках полевых исследований общался с опытными пожарными, обнаружил, что и они тоже определяют верный курс действий с помощью интуитивного процесса[138]. В горящем здании, когда всем грозит опасность и времени на раздумья нет, очень немногие борцы с огнем действуют так, как им предписывают формальные модели принятия решений: они не рассматривают разные варианты, взвешивают за и против и только потом действуют. По словам Кляйна, эксперты в реальности используют процесс, который он назвал «решения, подготовленные узнаванием». Если ситуация соответствует типовой, содержащейся в памяти, то пожарный сразу же выбирает первый пришедший на ум вариант. И только если обнаруживаются факторы, указывающие на нетипичность происходящего, начинается более интенсивный процесс решения задач. Продолжая традицию исследований экспертной компетентности, Кляйн тоже провел эксперимент с участием шахматистов и обнаружил, что первый приходящий им в голову ход зачастую оказывается намного лучше, чем при случайном выборе, и нередко становится лучшим в позиции, даже если у игрока есть много времени на обдумывание разных вариантов[139]. Пятикратный чемпион мира по шахматам Магнус Карлсен согласился с этим; в одном из интервью он объяснил: «Обычно я понимаю, что нужно делать, уже через десять секунд; все остальное — только проверка. — А затем добавил: — Часто я не могу объяснить того или иного хода, просто знаю, что он кажется правильным, и моя интуиция чаще всего оказывается права»[140]. Как и отмечал Пуанкаре, интуитивные догадки намного более точные, чем тыканье пальцем в небо.
Значит ли это, что интуиция — просто замаскированная память? Тогда получается, что эксперты работают хорошо лишь в том случае, когда имеют дело с уже известными им ситуациями — либо такими же, либо похожими, требующими идентичной реакции. Однако это объяснение интуиции не полностью удовлетворительно. Задачное пространство шахмат невероятно огромно: многие ситуации в дебюте и эндшпиле действительно бывают почти одинаковы, но в миттельшпиле опытные игроки часто сталкиваются с позициями, которых еще не видел никто и никогда. Адаптивная экспертная работа требует умения найти хороший ход в присутствии нового сочетания ограничений[141]. И эксперты умеют это — достаточно взглянуть на результаты исследований, в которых шахматные мастера испытывают такие же трудности, как и новички, со вспоминанием нетипичных позиций, но при этом все равно выбирают в них лучшие ходы[142].
Кроме простого принципа о том, что «интуиция — это узнавание», существует и альтернативный взгляд: согласно ему эксперты вникают в смысл ситуаций, сначала бессознательно создавая несколько конфликтующих представлений об обстоятельствах, которые затем соединяются в одну, самую вероятную интерпретацию[143]. Примером может служить модель «конструирования и интеграции» в чтении, которую разработал Вальтер Кинч[144]. Фраза He met the man at the bank[145] («Он встретился с нужным человеком в банке / на берегу реки») сначала активирует оба возможных значения: встреча произошла либо в финансовом учреждении, либо на природе. Затем неверные интерпретации подавляются, так как следующее предложение, They withdrew two hundred dollars («Они сняли двести долларов»), подтверждает, что эти двое встретились все-таки в банке, а не у реки. Согласно исследованиям, в которых измерялось, насколько быстро люди обрабатывают слова вроде river («река») или money («деньги»), в двойственной ситуации в мозге на время активируются оба возможных значения, но неправильное подавляется еще до того, как дойдет до сознательного уровня. Интуиция в данном понимании работает потому, что эксперт знаком с шаблонами. Сначала они дают противоречащие друг другу варианты понимания, но потом, с появлением новых данных, менее вероятные объяснения подавляются. Так, когда возникает необычное сочетание обстоятельств, в итоге получается связный ответ[146].
Оба описания экспертной компетентности — и «интуиция как узнавание», и более сложный процесс понимания посредством обработки противоречивых интерпретаций, которые конкурируют между собой за то, чтобы добраться до сознания, — учитывают роль негласных знаний. Таким образом, экспертная компетентность начинается с применения формальных правил и процедур, однако со временем они могут вытесняться узнаванием конкретных ситуаций. При этом знания эксперта негласны потому, что он вообще не рассуждает: процесс получения правильного ответа заключается просто во вспоминании. Точно так же обстоит дело и с гипотезой «интуиция как понимание»: знания негласны потому, что паутина из ассоциаций, которые используются для осмысления той или иной ситуации, скрыта от сознательного исследования.
Негласные знания — это один из барьеров, которые мешают учиться у экспертов. Благодаря развитому узнаванию и интуиции эксперты дают точные ответы на вопросы, но не всегда могут рассказать, как их вывели. Другое препятствие получению знаний возникает, когда профессионал может объяснить свой вывод, но не делает этого, потому что считает его очевидным. Именно к этому типу принадлежала критика трехцепочечной модели Уотсона и Крика от Розалинд Франклин. Она могла без труда определить, почему их модель не работает: фосфатные опоры должны находиться снаружи, чтобы объяснить содержание воды. Для Франклин это было ясно, а вот для Крика и Уотсона, которые не были экспертами в химии, похоже, нет[147]. Так, любой человек в процессе общения естественным образом умалчивает о любой информации, которая кажется ему избыточной[148]. Все, кому приходилось иметь дело с бесконечными «почему» от маленьких детей, знают, каких усилий иной раз требует подробное объяснение своих действий. Однако, когда у двух групп людей уровень навыка сильно разнится, то, что кажется очевидным одному человеку, может быть совершенно непонятным для другого. Это называется «проклятием знаний»: экспертная компетентность заставляет профессионалов принимать знание как должное, и из-за этого они преувеличивают уровень знаний их собеседников. Именно поэтому из многих экспертов мирового класса выходят плохие учителя по введению в предмет, а также во многих научно-популярных книгах предельное упрощение темы «для чайников» чередуется с разделами, в которых непонятно примерно ничего: автор, обычно эксперт в данной области, не осознает, что для его аудитории очевидно, а что — не очень.
Еще одно препятствие для обучения у экспертов — наличие «лора», знаний, которыми владеет определенное сообщество, но которые нигде не записаны. Поучительный случай произошел с Уотсоном и Криком, когда они пытались разработать модель ДНК. Сначала они рассматривали возможность, что основания молекулы находятся внутри, но она казалась нереалистичной, так как в пособиях писали, будто форма нуклеиновых кислот нестабильна. Согласно книгам примерно с одинаковой частотой встречались еноловые и кетоновые формы, немного различающиеся положением атомов водорода — это значило, что, если попытаться поместить их внутрь, соединить структуры было бы непросто. Представьте, что вам нужно соединить два кирпичика лего, форма которых постоянно меняется. Кристаллограф Джерри Донохью утверждал, что пособие, которым они пользовались, неверно[149]. Основываясь на опубликованных исследованиях, он заявил, что кислота имеет кетоновую форму — при использовании этой формы основания отлично сошлись друг с другом.
Лор играет большую роль в передовых исследованиях во многих областях, потому что многие открытия, от которых ученые отталкиваются, чтобы достичь новых высот, пока еще не превратились в общепризнанные факты. Так, когда Франклин, Уотсон и Крик начинали свои исследования, не было еще даже известно, состоят ли гены из ДНК. Многие ученые даже тогда считали, что главная кандидатура на эту роль — белки. За несколько лет до них Освальд Эвери убедительно показал, что именно ДНК — молекула наследственности. Он ввел безвредным бактериям очищенную ДНК из патогенного штамма и увидел, что безопасные микробы стали ядовитыми — и это свойство сохранилось у них даже после размножения[150]. Настойчивое желание Уотсона изучать ДНК было основано на его интуитивном предположении, еще не ставшем научным консенсусом, что эксперимент Эвери верен. Эрвин Чаргафф, со своей стороны, заметил необычную корреляцию в содержании нуклеиновых кислот. Дело в том, что количество аденина (A) всегда на удивление точно соответствовало количеству тимина (T), а количество гуанина (G) — количеству цитозина (C)[151]. В некоторых образцах ДНК было больше A-T, в других — больше G-C, но две эти пропорции были фиксированными. Позже стало ясно, что это была очевидная подсказка, которая помогает определить структуру ДНК: внутри молекулярной структуры A сочетается с T, а G — с C. Однако это лишь теперь стало считаться твердым научным фактом, а раньше, когда Уотсон и Крик только разрабатывали свою модель, он вызывал сомнения. Уотсон вспоминал, как его коллега Рой Маркхэм настаивал, что результаты Чаргаффа неверны[152]. Возможно, он опирался на исследования, в которых отсутствовал цитозин — некоторые вирусы используют вместо него другое вещество[153].
Негласные знания, «очевидные» факты и неписаный лор — все это препятствия к освоению продвинутых навыков. Кто-то считает, будто эти барьеры настолько распространены, что для обучения первоклассной научной работе необходимо вернуть институт подмастерьев. Гарриет Цукерман, исследовавшая биографии американских нобелевских лауреатов, обнаружила, что более чем половине из них доводилось работать «подмастерьями» у других обладателей этой награды. В 69% случаев мастер-наставник еще не имел Нобелевской премии, когда с ним начинал работать «подмастерье», — это говорит о том, что главный фактор именно компетентность ученого, а не его престиж как лауреата. Возможность видеть применение навыка на практике, доступ к лору, еще не попавшему в учебники и справочники, и непосредственная практика, скорее всего, необходимые факторы для величайших научных достижений. Конечно, лишь очень немногим из нас повезет учиться у нобелевского лауреата или другого элитного представителя избранной профессии. Тем не менее возможность видеть то, что знают эксперты, необходима для ускорения собственного прогресса.
Анализ когнитивных задач — это семейство методик, направленных на извлечение знаний из сознания экспертов. Такая практика появилась из-за неудовлетворенности более ранней методикой — анализом бихевиоральных задач. В то время как прежние методы исследовали точные движения и действия, предпринимаемые людьми, которые применяют навыки, например клепальщиками, вкручивающими болты на конвейере, анализ когнитивных задач — это более сложная работа: попытка выяснить, какие знания и навыки используются для принятия решения. Как выразились авторы одного из руководств по данному подходу, он «становится все ценнее, когда работа приобретает больше концептуальный, чем физический, характер: задачи невозможно свести к конкретным процедурам, а эксперты показывают явно лучшие результаты, чем новички»[154]. Инструменты анализа когнитивных проблем использовались в качестве базовых исследований для понимания психологических процессов, а также чтобы понять покупательское поведение, разрабатывать учебные планы, сокращающие время подготовки, и создавать средства помощи профессионалам.
Дисциплина анализа когнитивных задач сама по себе довольно обширна. В одном обзоре упоминается более шестидесяти разных применяемых техник — от низкотехнологичных методов вроде структурированных интервью и концептуальных карт до подробных компьютерных симуляций работы эксперта[155]. Проведение такого анализа — это тоже навык, который требует длительной подготовки и практики. Он может потребовать сотни часов работы: опроса экспертов, организации данных, проверки гипотез о мышлении специалистов. Да, применение всей мощи анализа когнитивных задач будет непрактично для большинства из наших индивидуальных попыток добиться прогресса, но можно использовать неформальные методы, чтобы получить похожую (хотя и не идеальную) информацию. Таким образом, поняв главные уроки, которые можно извлечь из этого метода, мы сможем избежать некоторых ловушек, типичных для попыток учиться у экспертов.
Вывод № 1. Просите рассказать историю, а не дать совет
Общение с экспертами — один из лучших способов узнать то, что знают они. Однако необходимо избегать множества ловушек. Одна из них — по умолчанию считать, что специалист может легко выступить в роли учителя и дать вам совет, необходимый для прогресса. Авторы одного руководства утверждают: «методы самоотчета предполагают, что респонденты способны к “само[анализу когнитивных задач]” и к разглашению негласных знаний… Это предположение не подтверждается исследованиями; более того, имеющиеся данные говорят ровно об обратном: люди испытывают значительные трудности с описанием собственных когнитивных процессов»[156]. Попросите совет — и можете получить проповедь, хотя на самом деле вам нужна информация, которую собеседник счел слишком очевидной и не упомянул вовсе.
Один из способов обойти это ограничение — попросить эксперта рассказать историю. Метод критических решений состоит в том, чтобы побудить собеседника вспомнить какой-нибудь особенно сложный случай[157]. Рассказывая о нем, он сосредоточится на конкретных подробностях ситуаций, когда ему приходилось принимать решение, на том, как он это делал и каковы были их последствия. Если же просто попросить у эксперта совета или рассказа о методах подготовки, он может умолчать о важных подробностях. Такой подход также бывает полезным, если ситуация, в которой вы хотите разобраться, слишком редка, чтобы легко ее наблюдать. Трудная хирургическая операция, спасение людей из горящего дома или хитроумное деловое решение — это достаточно нечастые события, и едва ли не единственный способ сбора информации о них — личные истории участников.
Хорошим методом при этом будет работа, подобная журналистской: соберите факты, установите временную линию, шаг за шагом опишите принятие решений. Это станет хорошим сырьем для дальнейших вопросов на тему «почему эксперт сделал именно такой выбор». Сосредоточившись на фактах, вы получаете шанс узнать детали, которые остались бы в тени, задай вы профессионалу только общий вопрос вроде «какие уроки вы извлекли из этого опыта?»[158]
Вывод № 2. Проговаривайте сложные задачи
Еще одна стратегия анализа когнитивных задач — наблюдение за экспертами в процессе решения. Метод PARI («Подготовка, действие, результат, интерпретация») заключается в следующем: специалисты придумывают типичные проблемы из тех, с которыми им приходится сталкиваться, а затем обмениваются ими с другими экспертами[159]. Пока они размышляют вслух, решая задачи коллег, ученые-наблюдатели исследуют ход процесса. Закончив, эксперты могут еще раз пересказать то, что сделали, подсветив еще какие-нибудь важные детали.
Возможность непосредственно следить за экспертом в ходе решения задачи и спрашивать его, почему он поступил именно так, расскажет нам многое о его мышлении. У просьбы решить реальную проблему (а не просто рассказать историю или дать совет) есть два заметных преимущества: во-первых, она станет напоминанием о знаниях, к которым трудно получить доступ вне контекста решения, а во-вторых, наблюдение за непосредственным процессом решения задачи — это один из лучших способов узнать, как же это делать. Исследования часто показывают, что обучение на примерах эффективнее, чем получение даже самых четких инструкций[160]. Возможно, это эволюционная адаптация, появившаяся в эпоху до существования справочников и учебников, когда единственным способом научиться решать задачи было наблюдение за тем, как их решают другие.
Вывод № 3. Смотрите, где эксперт ищет ответы
Социограмметрия — это еще один метод из арсенала анализа когнитивных задач[161]. Это техника составления карты знаний как социальной сети; начинается все с вопроса эксперту, к кому он обращается за советом на определенную тему. Поскольку знания, необходимые для решения сложных задач, часто разобщены, очень трудно найти одного-единственного эксперта, который обладает всем объемом необходимых знаний. Таким образом, первым шагом к решению проблемы часто бывает составление карты полезных контактов. Герберт Саймон отмечал, что этот метод — один из самых эффективных процессов поиска ответов на вопросы, известных ему:
Получив запрос, я снимаю трубку телефона и звоню кому-нибудь из моих знакомых, чья область знаний максимально близка к нужной (не всегда слишком близка). Я выясняю у респондента не ответ на вопрос, а имя человека в его круге общения, которого он считает самым большим экспертом по данной теме. А затем повторяю процесс, пока не получу нужную информацию. Лишь в очень редких случаях мне требуется больше трех-четырех звонков[162].
Даже при наличии доступа к Google, книгам на Amazon и бесплатным публичным библиотекам наилучшим методом поиска ответа на вопрос до сих пор во многих случаях остается позвонить кому-нибудь и спросить, знает ли он того, кому известна необходимая информация.
Из первых глав мы узнали, как люди решают задачи, исследуя задачное пространство; как важно регулировать когнитивную нагрузку при обучении новым навыкам; как ранние успехи создают благотворный цикл подкрепления; в какой степени экспертные знания являются негласными. Однако одним наблюдением умения не обрести — чтобы стать лучше в чем угодно, нужно много практиковаться. Далее мы обсудим, какую роль в обучении играет действие; проанализируем исследования, которые показывают, что наши умственные способности на самом деле намного более специфичны, чем нам кажется; и выясним, почему разнообразие важнее повторения, если вы хотите освоить гибкий навык. Наконец, мы поговорим о том, насколько важно повышать работоспособность, когда хочется преодолеть ограничения и научиться находить поистине творческие решения.