Нервы и сдают.

1. Андрея Тарковского похоронили.

Давно это было, не так ли?

Но они опять и опять его хоронят.

Потому что так принято, верно?

Даже Иисуса Христа похоронили.

А куда дели Мандельштама?

Всем ясно, что хоронят не только мёртвых.

Деток, например, тоже: в школе.

Психов – в психушке.

Зверей – в зоопарке.

Кошек – в затхлой квартире.

Таково привычное человечье дельце: заграбастать всё, что живо, запихнуть в гроб и закопать в публичном или личном местечке, а затем пустить слезу, покушать и опять взяться за лопату.

Как это у Пастернака:

Таков двойной ритуал: предание земле-матке, а заодно и вырывание (из) сердца.

Ставится цель: водрузить крест на могиле и попутно поставить крест на человеке.

Именно так с Тарковским и поступили.

Его закопали не на каком-то погосте, а под грудой диссертаций, журнальных статеек, слюнявых причитаний, мелких издевательств, официальных воздаяний, убийственных восхвалений и академических разборок.

А потом похоронные собаки сели на сено – и рычат, ворчат, скалят зубы.

Не дают бедным ослам полакомиться соломой.

Литургия, малахольная литургия и похабные поминки – вот и вся недолга.

Плюс бездарная констатация, что Тарковский, конечно, не Кончаловский, что он, разумеется, выше, что он наше святое, что он настоящая нешуточная русская культура, что он принадлежит Пантеону, Голгофе, Эскориалу, пирамиде Хеопса.

Как говорили концептуалисты: нетленка.

Эту самую нетленку проводили в последний путь, закопали, а потом перезахоронили сто тысяч раз в разных свежевыкопанных могилках.

И думают: так и надо.

А я вам говорю: не надо, не надо!

Я вам ору: это не дело!

Да почему же?

А потому, что Тарковский не этого хочет.

Не этого ему от нас надо.

2. Он, конечно, сам был литургичным.

Его искусство попахивает церковной службой.

За кадром он проповедовал не стесняясь.

Но его литургия была иной литургией.

Сегодняшняя литургия – прибыльный бизнес.

Нынешняя литургия – профессорская, поповская, торгашеская, приносящая дивиденды.

Литургия экспертов, спецов, телевизионных рож, писак, консультантов, умников, штукарей, пролаз и выжиг.

А его литургия была бегством от движухи, от советских хамов, от сытого брюха, от тошнотворных сделок, от вездесущих фарисеев, от западной барахолки.

Он мистерию искал в этой нищей жизни.

Он хотел быть аристократом духа.

Он творил кино как молитву.

Он желал уподобиться Андрею Рублёву – иконописцу.

Вот в какую он впал Ересь.

Вот какая у него была амбиция, претензия, мечта, фантазия, надежда.

Он хотел показать нам, дуракам, как делать жертвоприношение сегодня.

Он хотел научить нас сходить с ума – как Дон Кихот, как князь Мышкин, как Сталкер.

Сходить с ума от совести, от духовной жажды, от неспособности жить как суки.

Об этом все его фильмы.

В них унылая литургия очищается наивностью, стойкостью и грёзой.

В его фильмах – откровение непокорного детства.

Там шелестят травы, вода течёт, облака проплывают, а петуха режут богатые стервы.

Откровение – вот на что замахнулся этот художник.

3. Так что я точно знаю, чего от меня хотел Андрей Тарковский.

Чтобы я жил как Сталкер.

Вот чего он требовал: уйди, дурак, в Зону и узнай, кто ты на самом деле!

Вот что он просил: сожги свой дом ради собственного исцеления.

Вот чему он учил: спасению через совесть.

Но я всегда был негодным учеником – и таким остался.