Бедные люди используют осеннее потепление, последнее солнце.

1. Спасение проявляется в жизни человека наподобие мудрости: случайно и непреднамеренно.

Ты делаешь что-то несусветное, противоречащее всем законам разума, противоположное самому принципу выживания, делаешь это, подчиняясь какому-то смутному, шалому импульсу, – а потом, много позже, оказывается, что это самое лучшее из того, что ты пережил.

И тогда, несмотря на всю загнанность и беспомощность, несмотря на весь испуг и оторопь, на тебя нисходит блаженное умиротворение, ибо ты наконец понимаешь, что то, что другие называют глупостью и оплошностью, на самом деле является сокровенной истиной.

2. Когда-то в отрочестве я жил в уютном и симпатичном гнезде – в квартире моих родителей.

Уже тогда, невзирая на своё легкомыслие, я уразумел, что квартирный вопрос, столь гениально решённый в романе Булгакова, – один из самых тягостных и порабощающих.

Люди из-за сносного жилья готовы снести друг другу головы и без помощи дьявола.

Мои друзья – асоциальные художники – жили в Алма-Ате в трущобах и волчьих углах.

Некоторые из них моему уюту завидовали.

Я стеснялся родительского благополучия и мечтал о самостоятельности.

Наконец, я женился и переехал с женой в отдельное жильё (опять-таки с помощью родителей).

И почти сразу же наклюнулся вариант квартирного обмена: Алма-Ата – Ленинград!

Я немедленно ухватился за эту возможность и перебрался на Петроградскую сторону, в коммуналку обшарпанную.

Но и там всё обстояло наилучшим образом: моей единственной соседкой была старушка-блокадница, тихая и аккуратная.

Я мог целыми днями валяться на диване или принимать гостей, а старушка неслышно смотрела телевизор в своей комнате.

А потом эта добрая бабушка заболела и скончалась на руках моей жены.

Мы неожиданно стали хозяевами отдельной квартиры в Питере.

О таком мечтали многие, а получали лишь кручёные и везучие.

3. Я привёз из Алма-Аты в Ленинград гору книг.

Это была небольшая, но ценная библиотека, собранная моим отцом: альбомы по искусству, тома классиков, превосходные издания Academia – «Дон Кихот», «Путешествия Гулливера», «Тысяча и одна ночь», «Жизнь Ласарильо с Тормеса»…

Жить бы да поживать с этими книжками…

Однако что-то мешало, тревожило.

Я изнывал, бродя по дальним линиям Васильевского острова.

Какие-то неясные стремления будоражили, выбивали почву из-под ног.

Сердце подсказывало: если будешь в этой избушке на курьих ножках кайфовать, пиздец придёт.

И костью в горле встала квартира на Петроградской стороне.

Я вдруг сказал жене: «Собираем манатки. Едем в землю обетованную».

4. Это, разумеется, было чистейшим идиотством и недомыслием.

Но, с другой стороны, это оказалось спасением.

Отказ от имущества – освобождение.

Чужбина открыла мне врата опыта.

Я постиг главную силу справедливости – разрушение.

С внезапным облегчением – и одновременно с отчаянием – раздавал я свои книжные сокровища.

Неизвестные спекулянты и мошенники явились в квартиру на Петроградской и теребили, мяли, мусолили драгоценные тома Academia.

В припадке великодушия я отдал какому-то барышнику собрание сочинений моего любимого Стивенсона.

С болью душевной расстался с Достоевским и Пушкиным.

Вместе с книжным шкафом я отделался от томов Толстого и Бунина.

Какой-то проходимец получил чудесный подарок в футляре – монографию о русской иконописи В. Н. Лазарева.

Ещё один пришелец за бесценок обзавёлся проигрывателем и пластинками.

Кто-то польстился на книги по литературоведению.

Моя жена была потрясена происходящим, но тоже отдалась порыву безудержной щедрости.

Она потчевала чужаков квасом и яблоками – в то время как они растаскивали всё до последней ниточки.

Под занавес мы оказались в пустой квартире с голыми стенами.

Через неделю квартира была продана за пятьсот долларов какой-то наглой, рукастой, сиськастой женщине.

Я почувствовал, что жизнь моя наконец поставлена с ног на голову.

Зимней метельной ночью мы сели в самолёт и полетели на Ближний Восток, где нас ждала нищета и непредсказуемость.

5. С тех пор я не жил в собственной квартире никогда.

И просто в «нормальной» квартире тоже не жил.

Какие-то халупы, меблированные комнаты, гадюшники, старушечьи каморки, тюремные камеры, офисные помещения, сквоты, кратковременные крыши над головой, палатки, чердаки, антресоли, студенческие общежития, девичьи спаленки, кошачьи домики – вот что мне приходилось обживать.

Увы, человек не может существовать на Земле как зверь.

Человеку нужен очаг и сортир.

Но ему следует хранить память о зверином житье.

Я бы хотел бытийствовать, как ёж или енот.

Я бы хотел строить гнездо, как ласточка: из грязи и своих слюней.

Глядя на зверей, я сожалею, что я не один из них.

Только, разумеется, не хочу быть чьей-то собакой, курицей в инкубаторе или поросёнком в индустриальном хлеву.

Хочу быть ящерицей, ускользающей в расщелину скалы.

Люди, пощадите последних зверей!

Вы убили почти всех, превратили в жратву и товар.

Вы не знаете ничего, кроме: кушать, хотеть, убивать…

А я хочу справедливости – вот чего я хочу.

Я взыскую бедности.

Я читал книгу Джорджо Агамбена о францисканских монахах и их высочайшей бедности, и я не просто её читал, а тосковал и сам себя спрашивал: не к этому ли я бессознательно всю жизнь тяготел?

Однако не постиг их искусство святой жизни, ибо ничтожен и слаб!

Все людишки вокруг меня только и думали как бы квартирку или домишко прикупить.

А я, урод, глядел на них, забывал о зверях и философах, проникался дурью человеческой и хныкал, как бзда: «Почему у меня только две пары брюк?»

А нужно было радоваться, мудак!

И не две пары иметь, а одну!

Нужно радоваться, что ничего нет!

6. Мессианский мыслитель Вальтер Беньямин считал, что справедливость не имеет ничего общего со справедливым распределением благ.

Справедливость не имеет ничего общего с правосудием и доброй волей людей.

Беньямин писал, что справедливость есть не что иное, как исконное состояние мира, а мир по сути беден и наг.

Мир – это чайка, крот, червяк, стрекоза, муравей.

Жить как мир, а не как государство или Рокфеллер – вот мечта.

Бедность является подлинным условием существования на Земле.

7. В годы после отъезда из СССР я падал духом из-за отсутствия денег, жилья…

Мне – неумёхе и байбаку – было плохо без чистой постели и горячей воды.

Но с ними мне делалось не по себе.

Доходило до того, что я оставлял новокупленные башмаки на тротуаре: вдруг понимал, что они мне не нужны.

Втайне я хотел ничего не иметь.

Так ведь я и не имею ничего!

Я – осёл, что жуёт солому, не купив её.

Я – кузнечик, пожирающий лист, не владея им.

У меня есть кожаная куртка, кепка, рубашка, трусы.

Я гляжу на эти трусы и понимаю, что я трус.

Я хочу быть мёртвым, чтобы у меня не было ничего.

Я хочу быть мёртвым, чтобы меня не было нигде.

Но я до сих пор не решился уйти.

Вместо этого я опять пишу слова.

А ведь я начинаю дрожать, когда слышу людскую речь.

Я не люблю ни читать, ни писать, ни говорить.

Мой живот вспучивается от речи, и я пукаю, как бобёр.

Моё тело никогда не принадлежало мне.

Вокруг одни только камни и скалы, надгробия и алтари…

Но кое-где ещё прорастает трава…

Господи, где же я упаду?