Да и исполнителя на эстраде нельзя без натяжки считать персонажем иконы, скорее скоморох с ярмарки.

1. Когда мне стукнуло пять или шесть лет, я понял, что мои родители – вовсе не родители, а чудовища-самозванцы, присвоившие себе внешность и повадки моих родителей.

Это открытие заставило меня покрыться ледяным потом и увидеть в новом свете всё окружающее.

Я осознал, что люди – совсем не то, чем они кажутся.

Поэтому нужно держать ухо востро: а вдруг я тоже могу превратиться в ужасное подобие самого себя?

Я любил своего дедушку, но однажды заметил большую мутную каплю, свисавшую из его ноздри, и меня осенило: это не может быть мой дедушка!

В другой раз я встретил свою мать на улице: она шла с каким-то мужчиной, прижимаясь к нему всем телом; она тёрлась животом и грудями о жирный бок этого незнакомца, который прикидывался моим отцом, а на самом деле задумал продать мою подставную мать корейцам, торгующим на базаре острой капустой кимчи.

– Это не вы! Это не вы! – заорал я и бросился бежать в тот момент, когда родители меня увидели и направились в мою сторону.

Особенно часто чувство подмены возникало в минуты, когда отец и мать ссорились.

Я смотрел на их искажённые, чужеродные лица и думал: «Господи, верни мне моих настоящих родителей. Эти двое не мои папа и мама – не могут ими быть».

Точно так же и с остальными людьми: с учителями в школе, с приятелями, с возлюбленными и знакомыми художниками: все они рано или поздно оказывались фальшивками, жуткими имитациями.

С животными, растениями и вещами дело обстояло тоже так: они никогда не были тем, чем казались на первый взгляд.

2. Всякий раз, когда я препираюсь с Барбарой, у меня возникает чувство, что она – подставной супостат.

Ругаемся мы обычно по пустякам, например, из-за того, что я хочу, чтобы она кончила три раза, а она кончает только раз или два.

Тогда я начинаю допытываться:

– Почему ты не могла кончить ещё разок?

В ответ она смеётся и отшучивается, а потом, когда мои приставания надоедают ей, огрызается.

В такие минуты лицо её принимает неприятное выражение.

Я мгновенно пугаюсь и думаю: «Это же не моя Барбара. Не может она быть такой. Просто не может быть».

Иногда я говорю это вслух:

– Да ведь это не ты! Пошла вон!

В такие моменты я убеждён, что передо мной демон, прикидывающийся Барбарой, и что я тоже демон и, вероятно, всегда им был.

Я никогда не бываю собой.

3. Сейчас мне кажется, что я наконец понял, откуда у меня взялось это ощущение двойников-антиподов и самозванцев, преследующих меня везде.

Это каким-то образом связано со знаменитым американским актёром Джеком Николсоном.

Его невероятная физиономия, способная принимать любые выражения, – вот что заставило меня уверовать в наличие враждебных подобий вокруг.

Когда-то на меня произвели неизгладимое впечатление три фильма с Николсоном: «Пролетая над гнездом кукушки» Формана, «Профессия: репортёр» Антониони и «Сияние» Кубрика.

А ещё я люблю «Чертополох» Эктора Бабенко, где Джек играет бродягу-алкоголика.

В этих фильмах Николсон с блеском демонстрирует своё умение превращаться то в волка, то в агнца, то в плохого парня, то в хорошего, то в жертву, то в палача, то в урода, то в красавчика, то в героя, то в никого.

Его дар к перемене масок удивителен.

А если сорвать эти маски, обнаружится законченный доппельгангер, близнец, копия.

4. И вот: вчера я увидел Джека Николсона на променаде цюрихской набережной.

Там обычно прогуливаются обеспеченные пенсионеры, туристы, беременные матроны и лощёные гаврики. И вдруг Джек Николсон!

Он сидел на скамейке и созерцал Цюрихское озеро.

На нём была спортивная куртка и просторные штаны, а на руках – кожаные перчатки.

Солнцезащитные очки скрывали его глаза; на губах играла рассеянная улыбка.

Прямо перед ним у кромки воды подросток кормил чаек кусками булки.

Чайки были в восторге и громко кричали.

Джек Николсон смотрел вдаль, мимо подростка и чаек.

Тут ко мне подошёл какой-то старик в кепке и говорит:

– Это ведь Джек Николсон, не так ли?

– Да, – ответил я, вежливо улыбнувшись.

Старик подмигнул мне и пошёл своей дорогой.

А я направился к Джеку Николсону и выпалил что было духу:

– Здравствуйте, Джек. Как удивительно увидеть вас здесь сегодня.

Он посмотрел на меня снизу вверх и просиял своей джекниколсоновской обворожительной улыбкой, которую я помнил по его фильмам.

И говорит:

– Здесь хорошо, а?

И похлопал рукой в перчатке по скамейке:

– Садитесь.

Я принял его приглашение и осведомился:

– А давно вы в Цюрихе?

– Уж и не помню. Кажется, целую вечность.

– И что вы здесь делаете?

– Сплю. Надеюсь проспать ещё год, а там будет видно.

Сказав это, Джек Николсон зевнул, причём не по-человечески, а как дикое животное, так что обнажилась вся его зубасто-языкастая ротовая полость.

– О-о-о… Сейчас посижу на свежем воздухе и снова пойду спать… У меня очень хорошая кровать и целых три подушки.

– А где вы спите? – спросил я.

– Да тут рядом. В отеле. Забыл его название. У меня там три комнаты, заставленные какими-то красными и белыми цветами. Они очень сильно пахнут. Возможно, из-за них я и сплю всё время. Этот цветочный запах ввергает меня в дрёму.

В подтверждение своих слов Джек опять зевнул во всю глотку.

Я не знал, что сказать, и смотрел на чаек, на озеро, на прогулочный кораблик, но ничего не видел.

– Я сплю в основном днём, а посреди ночи просыпаюсь, – говорил Джек, ухмыляясь. – И вместе со мной просыпается мой волчий аппетит, так что меня подмывает пойти в какой-нибудь ресторан и съесть здоровенную телячью отбивную или баранью котлету. Но они здесь закрывают на ночь все рестораны. Поэтому мне пришло в голову купить их хвалёного швейцарского сыра, я его ем с ветчиной и хреном. А пью только арманьяк – последнее время я к нему пристрастился. Пью его как рыба. И смотрю по телевизору их порно, оно у них неплохое. А к утру засыпаю, как младенец.

Мимо прошли две девицы в идентичных меховых шубках; они не могли оторвать глаз от Джека Николсона, сидевшего рядом со мной на скамейке.

– И долго вы пробудете в Цюрихе? – спросил я.

– I don’t know, – ответил Джек Николсон, потирая руки в перчатках.

Он помолчал и добавил:

– Я плавал в озере этой ночью.

Стоял конец декабря: сезон, когда в Цюрихском озере плавают только лебеди, утки и люди-моржи – закалённые атлеты.

Джеку Николсону было за восемьдесят и выглядел он не очень спортивно.

– Было холодно? – спросил я.

– И да, и нет, – сказал Джек и посмотрел на меня поверх тёмных очков пристальным взглядом.

– Вы плавали в специальном костюме или просто в плавках?

– Я плавал нагишом, абсолютно голый. Кстати, это был мой первый заплыв за долгое время. Уже двадцать лет я и пальцем не трогал воду. Но это озеро меня прельстило. Я переплыл его – туда и обратно.

– Вы переплыли озеро туда и обратно?!

– Да, – подтвердил Джек Николсон. – Туда и обратно. А когда я вылез на сушу, меня ждали два полицейских фургона. Думаю, там было двенадцать полицейских, и все они спорили между собой: Джек я или не Джек. Совсем как эти крикливые чайки.

Я взглянул туда, где подросток кормил чаек, но они уже улетели, а подросток смылся.

Вдруг в кустах, расположенных за скамейкой, раздался какой-то шорох и что-то громко заверещало.

Джек Николсон подпрыгнул.

– What’s that?! – вскричал он, и лицо его побледнело, а рука в перчатке задрожала.

– Наверное, воробьи… – предположил я. – У них свои воробьиные игры.

– Моё сердце остановилось от этих звуков, – сказал Джек Николсон, держась рукой за сердце. – Хотите пощупать?

Я подумал, что это большая честь – приложить ладонь к сердцу Джека Николсона.

Его сердце билось часто-часто: не как человеческое, а как кошачье или птичье напуганное сердце.

– Я думаю, мне пора спать, – сказал он напряжённо. – Но, кажется, у меня нет сил дойти до отеля.

– Я могу помочь вам, – вызвался я (мне, разумеется, хотелось посмотреть на его трёхкомнатный номер).

– Да нет, не надо, – поморщился он. – Тут всё-таки лучше. По-моему, с этой скамейки открывается лучший вид на свете. Кроме того, здесь по-настоящему свежий воздух и не пахнет этими ужасными цветами.

– Да, конечно.

В этот момент меня наконец осенило, что существо, сидящее рядом на скамейке, не может быть Джеком Николсоном.

Я опять обознался: этот старик – очередная подмена!

Я посмотрел на него, чтобы убедиться в своей догадке.

Он уже спал, и его лицо стало ни на что не похожим; голова свалилась на грудь; длинная прядь бесцветных волос упала на ухо; на темени сияла обширная плешь; дряблый подбородок складками лежал на куртке.

Он начал похрапывать; его живот уподобился надувному шару.

И вдруг я увидел мутную каплю, скатившуюся из его ноздри и оставившую влажный след на шерстяной материи куртки.

Передо мной был мой покойный дедушка!

Как же я сразу не догадался?