Пронёсся страшный циклон над Бангладеш, погибло до сорока тысяч человек, как пятнадцать лет назад, но тогда циклон был ещё ужасней.

1. Ох, и давно это было!

Перед Политехническим музеем стояла толпа хворых, замордованных, полоумных людей, жаждущих мгновенного исцеления.

Это как в древние времена: святой наложением руки и шевелением уст спасал.

Чего-то такого и эта толпа жаждала.

Люди пришли сюда, съехались – ради пира духовного.

Они выбрались из высоток и хибар, из хрущёвок и дыр – послушать поэта, акына, любимца муз.

Они хотели не какого-то рифмача, борзописца и версификатора, а песнопевца, трибуна и мейстерзингера.

Они надеялись на встречу с Бояном, со скальдом, с аэдом, с глашатаем.

Некоторые, конечно, явились с тайным (даже для себя) умыслом: взглянуть лукавым глазком: а вдруг он оплошает, опростоволосится?

Но таких было немного, да и я был не из таких.

Основная масса собравшихся (рать многоглавая) примчалась к историческому зданию в центре Москвы, чтобы посидеть в приснопамятных стенах бок о бок со своими современниками и унести домой воспоминание о большом событии: национальный поэт, прибывший из далёкой Америки, поведает им истину-естину, обнажит свою душу до дна и поделится сокровенными мыслями.

Имя поэта было всенародное: Евтушенко Евгений Александрович.

Кто-то может сказать: всенародное и скомпрометированное.

Но люди, пришедшие в Политехнический, так не думали.

2. А для чего пришёл туда я?

Ведь не был же я поклонником его творчества, не любил же я этого мастера своего дела – раздувателя собственного имени, неустанного и непотребного словокропателя, почитавшего своей обязанностью воспевать всё, что подсовывалось ему под нос гэбэшниками, гаишниками, капитанами промышленности, замполитами, парторгами и журналистами.

Про таких, как Евтушенко, другой русский писатель (совсем другой!) сказал: «Люди искренно непорядочны».

Евтушенко был искренне непорядочен, как блатной.

Ну а я, Сашка-дезертир, пришёл на вечер Евтушенко по причине собственной искренней непорядочности: хотел потешиться над поэтическим евнухом Евтухом.

3. Я купил билет по завышенной цене – не в кассе, а у человека с рук.

Возбуждённая толпа внесла меня в громадную аудиторию Политехнического.

Там плескалось людское море – непомерное, взбаламученное.

Этому народу на человечью стачку бы уйти – на human strike.

Человечья стачка – это когда ты перестаёшь потреблять и функционировать, торговать и сотрудничать, врубать и корячиться, числиться и вносить свой вклад, участвовать и входить в состав, иметь пай и прикладываться, быть членом и фигурировать, мастачить и землю носом рыть.

В момент человечьей стачки движуха государства и его аппаратов приостанавливается и приоткрывается раздолье, ширь.

Но люди в этом зале не хотели шири, а хотели внимать проныре: аппараты работали, и человечья стачка оставалась заоблачной потенциальностью.

4. Я отыскал свободное место в отдалённом ряду и сел между какими-то пожилыми, полуживыми, нервнобольными субъектами.

В воздухе витал аромат парфюмерии, скверны, духовного чада, заразы, перегара, телесного застоя, полового разрушения, псины, ладана и одурения.

Люди ждали появления своего корифея в упоении, в лихорадке, в беспамятстве, в неприличном возбуждении.

Я смотрел и пугался, как кот среди ломовых лошадей.

И вот раздались рукоплескания, будто сонм серафимов захлопал тяжёлыми, буйными, напряжёнными крыльями при виде Вседержителя.

Все взоры обратились на сцену, где внезапно, как чёрт из табакерки, появился главный фигурант сборища: торгующий мордой резонёр, слёзовыжиматель, щелкопёр, литератор-халтурщик, авторитет в законе, звезда эстрады, пиит-конъюнктурщик, ловчила и штукарь.

Евтушенко?

Да, он!

Поэт был наряжен в жёлтую шёлковую распашонку в африканском стиле и штаны с лампасами.

И, кстати, он был не один, а вёл за собой какую-то старушенцию, вполне ещё дееспособную и оживлённую.

Евтушенко усадил её в кресло, а сам схватил микрофон.

Представление началось.

Стихотворец объявил публике, что старушенция – его мать, мама, мамочка, являющаяся инкарнацией русского народа и его многотрудной многовековой истории.

5. Потом он читал свои произведения – ещё и ещё, а в перерывах обращался с растроганными словами к своей матери.

Это было громогласное и омерзительное самовоспевание; не лютый мальчишеский онанизм, а церемониальный блуд закоренелого себялюбца-ёбаря.

Он уважал в себе потаскуна, был знатоком этого дела, истинным радетелем.

Он выебал несколько поколений своих читателей, хотя по существу был поэтическим кастратом, болтунцом, евнухом.

Его творчество навсегда осталось в пренатальной стадии: оно им самим перманентно абортировалось.

Он не произвёл на свет ничего, кроме газетной информации и мелкотравчатой публицистики, украшенной маньеризмами.

Возможно, поэтому он и нуждался в присутствии матери, в её постоянном поминовении: он всё ещё надеялся, что она запоздало родит его как поэта – и тайно об этом молил.

Я понимал его утробное желание, но оно было мне отвратительно.

Это слишком походило на телевизионный разврат или на чествование лагерного начальника.

Мне становилось всё труднее на его банкете присутствовать.

Я сидел с закрытыми глазами и постепенно погружался в прострацию.

А Евтушенко тем временем опять – в сотый раз – славословил свою матушку.

6. И тут что-то случилось – какая-то струна во мне лопнула.

Я вскочил со своего места и завопил:

– МОЯ МАМА ХОЧЕТ СПАТЬ!

И через короткий интервал опять:

– МОЯ МАМА ХОЧЕТ СПАТЬ!

Ну и ещё разок:

– МОЯ МАМА ХОЧЕТ СПАТЬ!

В сказке ведь всё три раза делается.

7. Но на самом деле это не я вскочил и закричал, а кто-то вскочил и закричал во мне!

Кто-то или что-то – трудно точно сказать.

Если это был кто-то, то не конкретный герой с именем, а скорее некая трансфигурация: незапамятное существо, прошедшее через ряд воплощений в мировой истории и требующее незамедлительного оживления здесь и сейчас.

По идее это существо живёт в каждом из нас, только в большинстве людей его голос заглушён другими голосами до неразличимости.

Но существо всё равно есть – где-то в сердцевине человека, в сердце тоскующем.

Имя этого существа возникает иногда в молитве, а иногда в иконном предстоянии.

А бывает и так, что это существо проявляется в ежедневности, когда ежедневность сдвигается.

На месте ежедневности открывается безмятежность, безгрешность, нежность, любовь.

Можно и иначе сказать: это не существо закричало во мне, а слабая мессианская сила – та самая, о которой писал Вальтер Беньямин.

Сия сила требует упразднения всех законов ради беспричинной радости.

8. Разумеется, мой крик вызвал переполох в аудитории Политехнического.

Переполох был, так сказать, двухступенчатый.

На первой ступени прервалось евтушенковское словоблудие: он замолчал, будто кто-то всунул ему в рот цельный ананас.

На второй ступени регрессивный евтушенковский гипноз, удерживавший толпу в состоянии тупого оцепенения, внезапно рассеялся.

В результате возникло освободительное замешательство – безмолвное и бездвижное ошеломление.

Тихая паника.

Все глаза в гигантском помещении обратились в мою сторону.

Я предстал перед собранием в качестве то ли сумасшедшего, то ли паяца, то ли бесноватого, то ли блаженного, то ли кликушествующего, то ли пророчествующего.

Я был так же непознаваем, как и неуправляем в тот миг.

Стены Политехнического музея рухнули, и грозное небо Кедронской долины замигало бесчисленными звёздами.

Подчиняясь слабой мессианской силе, овладевшей моими членами, я вскочил на деревянный бордюр (эти бордюры располагались перед сиденьями в каждом ряду) и поскакал с одного ряда на другой по направлению к сцене.

Короткий период этой скачки был моим мессианским моментом, то есть временем чрезвычайного положения и суммарного (о)суждения, выраженного в вопле «Моя мама хочет спать!».

В этом вопле разрушение (евтушенковского наваждения) слилось с избавлением (от ложно-поэтического морока).

Мне стало легко и спокойно – как у Христа за пазухой.

Возможно, нечто подобное испытали и другие присутствующие.

Случилось то, о чём Бунин говорил в своих библейских стихах:

ДОЛИНА ИОСАФАТА

9. Конечно, мой профанный мессианский момент был краток.

Я успел пробежать всего несколько рядов, и вот чьи-то руки крепко схватили меня, грубо потянули вниз, повалили, заарканили.

Из каких-то углов выскочили охранники и заломили мои мослы, стали их выворачивать.

Ещё какой-то ретивый раб сильно надавил на кадык.

Бездыханный, я услышал далёкий евтушенковский крик:

– Не нужно его бить! Просто выведите!

Псы и овцы вняли своему пастуху и с лаем и блеянием повели меня к выходу.

Я был вне себя от переполнявшей меня разрушительной радости.

Да и как было не радоваться?

Я прервал победительную тягомотину ужасной знаменитости беззаконной поэтической выходкой.

10. Этот крик – МОЯ МАМА ХОЧЕТ СПАТЬ! – как он пришёл мне в голову?

Улыбаюсь, вспоминая его.

Это ведь и правда мессианский клич, зов, требование.

Беньямин знал: «Судный День не отличается от других дней».

Каждый день всё, что содеяно, взывает к Последнему Судилищу.

Однако этот суд не наказует, а дарит избавление.

Как сказал Торо, искатель мудрости: «Большую часть того, что мои сограждане называют хорошим, я считаю плохим. И если я о чём-то жалею, то прежде всего о своём хорошем поведении».

Вся моя прошлая жизнь состоит из хорошего поведения, когда не нужно было себя так вести, и из плохого, когда не стоило.

То есть всё моё существование – сплошное искажение блаженства и праведности.

Ну и как же мне с этим быть?

А вот так: мессия приходит, когда его не ждёшь, и исправляет эти погрешности.