Вообще в эти дни встречаются странные заметки, например, что в Ливорно пытаются поднять со дна канала скульптуры Модильяни, которые он сам туда сбросил.

1. Стояла ранняя брежневская эпоха, начало 1970-х.

В пору летних отпусков я с родителями полетел из Алма-Аты в Москву.

Помню: прямо из Домодедова мы помчались в «Славянский базар».

Там в вестибюле висели портреты знаменитых завсегдатаев: Шаляпин, Бунин, Гиляровский, Чехов, Рахманинов…

На первое заказали окрошку.

На мой вкус она немножко отдавала блевотиной.

Отец поморщился:

– Не дури, пожалуйста.

На второе котлеты по-киевски.

Помню: официант, записывая заказ, взглянул на отца с нескрываемым отвращением.

Возможно, он был антисемит или просто в плохом настроении.

Из «Славянского базара» мы отправились в «Метрополь» – в букинистический магазин.

Отец купил Тулуз-Лотрека в издании «Skira».

Потом поехали на Фрунзенскую набережную.

Генеральская вдова Нина Никаноровна сдала нам свою однокомнатную квартиру, а сама ушла к родственникам.

Её супруг был расстрелян Сталиным.

Откуда мои родители знали эту женщину?

Комната на Фрунзенской была светлая, высокая, оклеенная желтенькими обоями.

Кухня тоже просторная, и ванная.

Помню: я стоял перед зеркалом в ванной и давил свои молодые прыщи, а гной мазал на зеркало.

Позднее я выставил такую зеркально-гнойную картину в одной венской галерее на коллективной выставке.

Юношеские прыщи у меня и в шестьдесят лет не перевелись.

Квартира на Фрунзенской хранила в себе тайны за семью печатями.

В буфете лежал морской кортик с надломленным лезвием.

И стоял серебряный подстаканник с дарственной гравировкой: «От Тухачевского».

На стене висела фотография хозяйки в молодости: темноокая, пышноволосая, похожая на картину Крамского «Неизвестная».

А нынешняя Нина Никаноровна была старухой с висячими щеками и развалистой поступью.

Но она сохранила в себе юную жизнерадостность.

2. Помню: я проснулся от оглушительного раската грома и сначала не понял, где нахожусь, а потом обрадовался: в Москве, в Москве!

Прошёл летний дождь, солнце выглянуло.

Мать ушла в ГУМ за покупками, отец – в комиссионный на Комсомольском проспекте, где продавались японские фотоаппараты и транзисторы.

Я позавтракал и выглянул в окно.

Внизу был бульвар с молодыми липами, и можно было рассмотреть Москву-реку – поблёскивающую, переливчатую.

Напротив стоял ещё один сталинский дом, и в нём – распахнутое окно.

Там появилась фигура, приковавшая моё внимание: худая старуха, закутанная в цветастую шаль.

Она на меня уставилась.

И внезапно помахала рукой – маленькой, сухонькой.

Я смутился и помахал в ответ.

Тут раздался звонок в дверь.

Это была хозяйка – Нина Никаноровна.

Она извинилась и сказала, что пришла за своим тонометром – аппаратом для измерения артериального давления.

Она поглядела в распахнутое окно и увидела старуху в цветастом платке.

– Ты её узнал? – спросила генеральша-вдова.

– Кого?

– Лилю Брик!

И Нина Никаноровна объяснила, что старуха в шали – знаменитая Лиля Брик, возлюбленная Маяковского, вдова Осипа Брика, подруга Василия Катаняна.

Я, конечно, слыхал о Лиле Брик.

И был поражён: она помахала мне!

Нина Никаноровна взяла тонометр и ушла, а я всё смотрел в окно.

И вот она снова появилась – Лиля Брик.

Но на этот раз она не просто махала рукой, а делала знаки: приходи, приходи, приходи ко мне!

Я, разумеется, был поражён и сконфужен до крайности.

Но решил пойти.

3. Я захлопнул дверь и спустился на лифте вниз.

Перешёл бульвар и задрал голову.

Лиля Брик высунулась из окна и кивала: иди, иди!

Я вошёл в подъезд и поднялся на пятый этаж.

Меня, молокососа, трясло.

Одна из дверей на лестничной клетке была приоткрыта – я постучал.

– Иди, иди! – раздался голос изнутри.

Я вошёл в просторную прихожую.

Впереди было пусто – только стены и паркет.

Посреди голого пространства стояла китайская ширма – расписная, золочёная.

Вдруг оттуда выглянула старушенция.

Она вышла из своего укрытия и воззрилась на меня: Лиля Брик.

Ну очень, очень красивая, хотя и старая.

Она стояла и ничего не делала, только лыбилась.

У неё были седые распущенные волосы.

А на голом теле – ажурная комбинация.

Худая старуха, с выступающими ключицами.

И громадными ореховыми глазищами.

А всё остальное – морщины и мощи одни.

И я почему-то подумал, что она – великая кудесница.

И ужасная грешница.

4. Лиля Брик стояла посреди комнаты и улыбалась мне.

Это была муза Маяковского: он увековечил её во «Флейте-позвоночнике».

Она восхищала всех своих современников – от Хлебникова до Параджанова.

Я, девственник, сразу же захотел совокупиться с ней.

Она посмотрела пристально и говорит:

– О-ля-ля!

И что бы вы думали: одним движением сбросила с себя комбинацию.

Я закрыл глаза, чтоб не ослепнуть от её великолепия.

5. За окном птицы что-то чирикали.

Лиля Брик подошла вплотную ко мне.

Я обомлел: она обняла меня.

Прижалась всем телом – и быстро отпрянула.

Стала мою ширинку расстёгивать.

Я не шевелился, но весь дрожал.

И вот чувствую: она припала к моему паху – и давай сосать!

Боже праведный!

За минуту она высосала целое море из моего фаллоса!

Я был совершенно обессилен, но ликовал.

Она же загадочно улыбнулась и утёрла губы детским движением.

– Вам горько? – спросил я.

– Отнюдь.

И, усмехнувшись, она повернулась ко мне спиной и показала флейту-позвоночник и лопатки, подобные крыльям, и маленькие увядшие ягодицы – восхитительные.

У меня от этого зрелища опять возникла эрекция.

А она глядела из-за плеча и скалилась.

– Ты маленький дьявол, – говорит.

И, царственно обнажённая, встала на колени и взяла в рот мой член.

И снова сосала, сосала, сосала его…

До полного умопомрачения и забвения всего окружающего.

6. Много позже я узнал, что Лиля Брик жила не на Фрунзенской набережной, а на Кутузовском проспекте в Москве.

Но это ничего не меняло, в сущности.

Она ведь могла и гостить у кого-то на Фрунзенской.

Нина Никаноровна была уверена, что старуха в окне – Лиля Юрьевна Брик, великая любовь Маяковского.

И я тоже был в этом уверен, и верю сейчас.

Это была она, Лиля Брик, – в одной из своих ипостасей, масок, личин.

Виктор Шкловский писал, что она могла быть какой угодно: «женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюблённой, умной, красивой, уродливой».

А со мной она была высасывающей.

С ней я потерял свою девственность.