Значит, это анти-воспоминание.

1. Папа стоял и смотрел в окно – голый, в одних шлёпанцах.

Из его промежности свисало яйцо – бледное, в кровеносных сосудиках.

Он сказал:

– Знаешь ту девочку во дворе?

Я подошёл к окну и увидел Зою.

Она прыгала через скакалку.

– Ага.

– Пойди – сними с неё трусы!

Это мне понравилось.

Я надел чёрные мамины перчатки и спустился вниз.

Во дворе солнце жарило, пахло помоями.

Зоя была тут как тут.

Она перестала скакать и воззрилась на меня, как на Агамемнона.

Я присел на корточки и осклабился.

Она ткнула пальцем в мои перчатки, доходящие до локтей:

– Не жарко?

– Жалко у пчёлки! – выкрикнул я и состроил рожу.

Зоя хмыкнула:

– Дурак.

– Целка.

– Что? – удивилась она.

Указав на асфальт, я ляпнул:

– Золотой жук!

Зоя мгновенно отреагировала:

– Где?

Никакого жука, разумеется, не было.

Вернее, он был – в новелле Эдгара По.

Я эту новеллу не дочитал, но влюбился в название.

Зоя смотрела на меня, как на фраера:

– Ты дурак?

– А что?

– Дурак.

– А ты сука! – крикнул я и подпрыгнул, как гамадрил.

Она вздрогнула и попятилась.

Я издал вопль и ухитрился нырнуть под её сарафан.

Там пахло шоколадными вафлями.

Я спустил с неё трусы, но ничего такого увидеть не успел.

Она меня ударила – кулаком по башке.

Но плакал не я.

Плакала Зоя:

– Ыыыыыыы…

2. Я вернулся домой в радостном настроении.

Папа сказал:

– Ты хорошо снял с неё трусы. Как Арамис.

Это был его любимый литературный персонаж.

На втором месте – Шерлок Холмс.

На третьем – Холстомер.

Мы оба были книгочеями.

– Хочешь гренки? – папа облизнулся, как кот.

– Ага.

Он долго взбивал яйца в кастрюльке с голубой каёмочкой.

При этом его собственное яйцо дрожало между ног.

– Все счастливые семьи похожи друг на друга, но каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, – сказал муж моей матери.

А я:

– Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода.

Папа подхватил:

– Если б милые девицы так могли летать, как птицы, и садились на сучках, я желал бы быть сучочком, чтобы тысячам девочкам на моих сидеть ветвях…

Я вторил:

– Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит…

Тут в дверь позвонили.

– Что за вздор? – вскричал отец.

Он стоял и вращал глазами:

– Кого чёрт принёс?

Звонили настойчиво.

– Открывать или не открывать?! – возгласил папа.

– Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, – сказал я.

Он глянул на меня как на идиота и пошёл в прихожую.

Я же, как всегда, решил подслушивать: кто и что?

3. Отец Зои – вот кто это был!

Я слушал, как он жалуется:

– Ваш сын опозорил мою дочь!

Ну и так далее, и тому подобное…

Папа, вежливо:

– Будьте добры, войдите, прошу вас.

Потом в мою сторону:

– Поди сюда, гадина!

Вместо этого я кинулся в туалет, запер на щеколду дверь.

Папа подступился и заорал:

– Открой, дрянь!

– Пошёл в жопу, – сказал я.

Он стал ломиться:

– Жопошник! Говнюк!

Я хохотал: ха-ха-ха!

И вдруг – трах-тара-рах! – задвижка не выдержала.

Папа стоял в дверях – разъярённый, как бенгальский тигр.

Он был уже в шортах: ради гостя принарядился, лицемер.

Голый живот падал на пряжку ремня.

Я эту пряжку знал: хуже Ахиллесова копья.

– Убью, – прошептал отец, поджимая брюхо.

– Да пошёл ты!

Он схватил меня за волосы и поволок в переднюю.

Там стоял отец Зои: хряк в очках, позор человечества.

– На колени! – заорал мой старик.

Я не подчинился, как Спартак.

Тогда он схватил меня за ухо и заорал:

– Ты надругался над Зоей? Да или нет?!

– Да пошёл ты!

Он ухитрился зажать мою башку в своих лядвиях.

И принялся стегать:

– Ась! Ась! Ась!

Сначала просто полосовал ремнём.

Потом впал в азарт и бил пряжкой.

Непокорных солдат Российской империи тоже проводили сквозь строй.

Россия, ты свинья, пожирающая своих поросят!

Я вопил, как резаный:

– Сука! Хер тебе! Хууууууууууууууууууй!

Как сказала Зази в метро: «Пошли вы все вон!»

4. Прошло полчаса.

Папа сидел в кресле и молил:

– Простииииииии…

И опять:

– Прости, прости, прости…

Отец Зои уже смылся.

Я молчал и презрительно кривил губы.

Папа взял меня за руку, водрузил на своё колено.

От него пахло псиной.

Я шепнул:

– Бог простит.

На самом деле я его давно уже простил – раз и на всю жизнь.

А вот простил ли меня он?

5. Через пару дней после инцидента с Зоей я проснулся ночью от глухих стонов.

Вылез из постели, вышел в переднюю и вижу: полоска света под дверью сортира.

Стоны раздавались оттуда.

Я подумал: что такое?

Кто там умирает?

Потом пришла мысль: а вдруг в сортире любовь и это стоны наслажденья?

Или отец просто мучается запором?

Я не спросил, в чём дело, не подал голос; постоял и ушёл дрыхнуть.

6. На следующее утро отец лежал в постели с бледным лицом и чёрной щетиной.

Оказалось, что ночью он встал покакать, сел орлом на стульчак и заснул в этой позе.

И упал с унитаза.

И повредил позвоночник.

7. Я присел на край кровати:

– Как ты, папа?

А он вдруг:

– Никогда не слушайся ничьих приказов… Понял?

Я удивился: бредит он, что ли?

Но отец был твёрд и настойчив:

– Никогда не слушайся ничьих приказов!

– О чём ты, папа?

– Вот я тебе приказал снять трусы с Зои, а потом сам же тебя колошматил.

– Да я на тебя не обижаюсь…

– Мне на это плевать. НИКОГДА НЕ СЛУШАЙСЯ НИЧЬИХ ПРИКАЗОВ! Обещаешь?

– Обещаю.

– И сам никогда никому не приказывай и не командуй. Понял?

– Понял.

8. Легко было сказать «понял», а вот осуществить это на самом деле…

НЕ ПОДЧИНЯТЬСЯ НИКАКИМ ПРИКАЗАМ И САМОМУ НИКОГДА НЕ ПРИКАЗЫВАТЬ – мессианское, евангельское, благодатное предначертание.

Этот драгоценный завет отец вложил мне в уста – тоже как приказ (вот что самое смешное).

Но это был самый последний его приказ, отменяющий все приказы!

В сущности, это было отцовское завещание, когда он уже перестал быть отцом и стал мне другом.

Жить по этому завету трудно, но сладко.