Но как же быть, если второго лица в них вообще нет и диалог происходит если, то как бы между разными половинами меня?

1. Не помню, как я узнал об Алексее Дмитриевиче Скалдине и его романе «Странствия и приключения Никодима Старшего», но точно не из мемуаров Георгия Иванова.

Возможно, в какой-то статье о символистах упоминалось имя Скалдина?

Я тогда много символистов (и про символистов) читал.

В те времена – в середине 1980-х – я сидел в Ленинской библиотеке в Москве и вместо работы над диссертацией читал Якоба Буркхардта и Якоба Бёме, Мейстера Экхарта и Фридриха Ницше, а также прозу русских символистов, прежде всего рассказы Сологуба и эссе Вячеслава Иванова.

Ещё я читал «Философию общего дела» Фёдорова, «Столп и утверждение истины» Павла Флоренского, «Опавшие листья» и «Люди лунного света» Розанова, «Три разговора» Владимира Соловьёва и ранние работы А. Ф. Лосева и находился под громадным впечатлением от поэмы «Форель разбивает лёд» Михаила Кузмина.

Моё чтение было лихорадочным и беспорядочным.

В качестве аспиранта филологии я получил доступ к редким книгам, от прикосновения к которым мои руки начинали дрожать.

Я хватался то за Николая Бердяева, то за Льва Шестова, то за Константина Леонтьева.

В какой-то момент я устал от философии и тогда-то наткнулся на книгу Скалдина.

В руках у меня оказалось волшебство с библиотечными штампами.

Это было первоиздание 1917 года – небольшой красивый том в твёрдой синей обложке (надеюсь, я ничего не путаю).

Уже сама дата выпуска поразила меня: книга была напечатана в смутное время после Февральской революции, незадолго до Октябрьского переворота.

Поэтому эта гениальная вещь прошла тогда незамеченной, хотя подлинные читатели наверняка её заметили и оценили по достоинству.

Сам я немедленно подпал под очарование этой книжицы: её твёрдой обложки, титула, набора и подзаголовков под главами.

А когда углубился в чтение, то и вовсе остолбенел.

Есть книги, которые прилипают не просто к мозгам читателя, а к рёбрам, к позвоночнику.

Скалдин проделал со мной именно такую операцию.

Сновидческая и язвительная, обрывистая и чреватая неожиданностями проза Скалдина не дала мне перевести дух до тех пор, пока я не закрыл книгу, сидя под зелёной лампой в недрах Ленинки, – абсолютно завороженный.

Знаменательно, что в том же 1917 году вышла и первая книга Т. С. Элиота – «Любовная песнь Альфреда Пруфрока»:

Какого «you» приглашает поэт в сумерки, уподобленные усыплённому пациенту, распростёртому на операционном столе?

Стихи о скрытой болезни и опасности хирургического вмешательства напоминают читателю, что он – в 1917 году и всегда с тех пор – во владениях царя Морока.

Роман Скалдина начинается более идиллично, но тоже тревожно и загадочно: «Старый ипатьевский дом, где обычно весною и летом жила их семья, стоял среди лесов и полей на горе, на берегу широкого озера, часах в десяти езды по железной дороге от Петербурга. Густой запущенный лес укрывал дом и расположенные близ него службы; только к озеру светлело небольшое чистое пространство, да само озеро уходило широкой гладью, такою широкою, что другого берега его не было видно – как море».

На фоне этого чарующего пейзажа разворачиваются таинственные и зловещие события, не оставляющие сомнения: всё, что существует, висит на волоске.

Девиз, украшающий родовой герб Ипатьевых (и обложку скалдинского романа), гласит: «Терпение и верность», но два благородных слова звучат почти издевательски в свете диких происшествий, изложенных автором.

2. В начале повествования Никодим Ипатьев – старший сын, юноша – находится в нервном ожидании чего-то чрезвычайного: то ли любви, то ли откровения, то ли символической смерти, то ли духовного рождения.

Каждый молодой человек пережил нечто подобное.

А вокруг творится что-то непонятное юному взору и разуму.

Родная мать предстаёт Никодиму не заботливой родительницей, а вожделеющей женщиной, норовящей сбежать из дома к кому-то неизвестному.

И действительно: в один прекрасный день она исчезает.

Мимо дома каждое утро и каждый вечер проходит толпа чудовищ – то ли грязных фабричных рабочих, то ли упырей.

То ли то, то ли это – вот тональность всего, что Никодим видит вокруг себя.

Одним словом: помрачение.

Два афонских монаха являются Никодиму и просят его о ночлеге в служебном домике при имении.

А на следующий день отрезанные головы этих монахов оказываются выставленными на всеобщее обозрение на подоконнике служебного домика.

С этого момента бешеный круговорот угрожающих событий всё глубже и глубже затягивает Никодима Старшего, напоминающего своим характером персонажей Кафки: он податлив и одновременно неуступчив, как дитя.

Но если герои Кафки каким-то образом умудряются сохранить свою детскую невинность и блаженную неподатливость, то Никодиму уготована иная судьба: пасть жертвой дьявольских сил.

Так во всяком случае может показаться читателю.

3. Вряд ли имеет смысл пересказывать сюжет этого авантюрного романа, полного резких поворотов, фантастических передряг, восхитительных алогизмов и пугающе-смешных подробностей.

Достаточно сказать, что Никодим живёт в мистерии, где всё полно смысла и одновременно лишено его.

Это история любви, которая ставит жизнь вверх тормашками.

Любовь – протагонист.

А ещё это приключенческая комедия, в которой всё происходит на двух уровнях: в так называемой действительности, где царит предчувствие тьмы, и в реальности души, ждущей рассвет.

Главная нить рассказа завязана на Никодимовых поисках двух женщин – исчезнувшей матери и загадочной госпожи NN.

Таким образом, речь идёт об инициации главного героя, о его превращении: из дитяти, привязанного и оторванного от матери, – в молодого человека, одержимого страстью к мистической возлюбленной.

Госпожа NN поистине странна и непредсказуема: она то по-светски любезна с Никодимом, то брутальна с ним, то прельстительна, то отвратительна, то завлекает юношу, то отталкивает.

Одним словом: чаровательница.

А вокруг госпожи NN вьётся рой тёмных существ, приспешников дьявола: купец Феоктист Селивёрстович Лобачёв, у которого есть фабрика, где «людей делают» (то ли из камня, то ли из железа, то ли из дерева), скользкий и опасный англичанин Арчибальд Уокер, рясофорный послушник и безобразник Марфушин-Муфточкин, агент анонимной акционерной компании Лейзер Шмеркович Вексельман и разные другие теневые характеры, возникающие и исчезающие, как лисы в курятнике.

С той минуты, когда Никодим влюбляется в госпожу NN, демонические персонажи прилипают к нему, и он не может от них отделаться.

В душевном смятении Никодим спрашивает: «И зачем около меня вертятся все эти Лобачёвы, Марфушины, Певцовы, Уокеры и прочие?»

И ответ на этот вопрос вроде бы один: потому что ты сам бес.

3. Вадим Крейд, автор очерка, посвящённого жизни и творчеству Скалдина, пишет о «Странствиях и приключениях Никодима Старшего»: «Тема книги – превращение человека в беса. Каждая глава соответствует определённой ступени мистерии. Главный герой живёт в мире многократно отражённых двойников. Повествование ведётся в двух планах: бытовом и мистическом».

Всё вроде бы так – и от этой констатации руки опускаются.

Да, Никодим превращается в беса: на это многое указывает.

Он постоянно попадает в капкан мелких бесов вроде Марфушина.

А бесы покрупнее, как Лобачёв, водят молодого человека за нос.

Но самым сильным бесовским искушением оказывается самое святое и чистое: любовь, Любовь.

Влюбившись с первого взгляда в светловолосую ведьму – госпожу NN, Никодим не может удержаться от восхищённого детского «ах!».

Но увы – он смешивает любовь с похотью.

Любовь в человеческой жизни и правда такова: потешна, горька, сладка, пугающа.

Мальчик Никодим страшится похоти в своей матери, но тут же сам впадает в похотливую страсть.

Смехотворным указанием на похоть является шляпа – «необыкновенный мужской цилиндр: очень высокий, светло-серый и к тому же мохнатый», обнаруженный Никодимом в квартире его возлюбленной: «На цилиндре же сверху была надета дамская шляпа со страусовыми перьями, но г-жа NN эту шляпу мимоходом сняла».

Цилиндр и шляпа пародийно отсылают к фрейдистским мотивам фаллоса и вагины, да к тому же шляпа нахлобучена на цилиндр: смех и грех!

Бедолага Никодим хочет такой же высоченный цилиндр – и заказывает его у шляпника.

А потом он этот цилиндр с досадой ломает и выкидывает.

В Никодиме любовь неистово борется с похотью.

Как сказал Скалдин в своём мессианском докладе «Идея нации»: «Грех я понимаю не как преступление против нравственности, а как противоречие смыслу нашего существования».

В этих словах – ключ к истории Никодима Старшего.

Это повесть о человеке, которому любовь никак не даётся – ну просто никак.

Но Никодим чует: без любви ему каюк!

И он ищет любовь, гонится за ней, влачится из последних сил, хватается, чтобы снова упасть, а потом подняться и лететь за любовью на край света – из села Исакогорки возле Архангельска в святую землю, в Иерусалим…

Люди, встреченные Никодимом, не помогают, а мешают ему: «Отчего так много лживых людей я встречаю за последнее время?»

Лживые люди против любви.

Но у Никодима, как у настоящего сказочного героя, достаёт смекалки и мужества, чтобы продолжать свои рискованные странствия.

Книга обрывается, не дав ответа читателю: кем Никодим в своём становлении становится – бесом или ангелом?

Или Никодимом Многоопытным?

4. Согласно архивным сведениям, Алексей Дмитриевич Скалдин написал продолжение своего романа, однако оно не дошло до нас.

«Странствия и приключения Никодима Старшего» были задуманы как первый сегмент трилогии «Повествование о Земле», но вторая часть и финал этого сочинения, судя по всему, утрачены.

Есть предположение, что в потерянных частях книги Никодим преодолевает бесовское наваждение.

Есть также мнение, что история Никодима Старшего – это история любви самого Скалдина.

Он был религиозным мыслителем с напряжённым мессианским предчувствием.

Он был изобретательным и неутомимым писателем.

Но прежде всего он был человеком, способным радоваться жизни, находя в ней потаённый смысл и блаженную бессмыслицу.

Судьба этого гения горестная.

После революции он знал лишь травлю, тюремное заключение, ссылку, клевету и лишения.

Умер он как умирают мученики.

Кроме двух блистательных эссе, книги о Никодиме, горстки стихов и прозаических отрывков от А. Д. Скалдина до нас дошло ещё молчание – наилучшее художественное произведение, избегающее авторства и идущее на пользу всем без исключения.

Он остался одним из самых сокрытых и недостижимых русских вестников, чьё целительное послание рассеялось в воздухе, которым мы дышим из последних сил.

5. Как известно, у всех читаемых вещей есть тайное прочтение.

Оно называется мессианским, если не бояться великих замученных слов.

Читая о скитаниях Никодима Старшего, я понял, что если и есть какая-то Красота и какая-то Истина, то это красота-истина бесконечных странствий, спотыканий и утрат, а не красота обладания и божественного присутствия.

Существует лишь ворованный воздух, а не сакральный дар.

Никодим – это, конечно, я сам.

И не только Никодим, но и мерзкий послушник Марфушин-Муфточкин, и фабрикант Лобачёв, и госпожа NN, и фабричный рабочий, похожий на исчадие ада или на тель-авивского бездомного, и Лейзер Шмеркович Вексельман, и деревянные манекены, изготовляемые на лобачёвской фабрике, и вообще все сломанные, блуждающие в потёмках и жаждущие избавления создания, описанные Скалдиным.

Все они – я, как и всё вокруг, вплоть до уродливых зданий, пыли, мух, дождевых капель, цветов в заплёванных урнах и прохожих на бетонном мосту.

Я, я, я…

И тут уж ничего не поделаешь, кроме спасения от всего этого.

Вот я и спасаюсь как могу.

Спасибо вам, Алексей Дмитриевич!