Когда я пишу, то никогда не знаю: хорошо это или дурно.

Чаще, конечно, получается дурно.

Я бы хотел писать так, чтобы от моей писанины делалось весело и свободно.

Но я никогда не знаю, кто именно за меня пишет.

Вот проблема!

Если я весь состою из осколков, то какой осколок взялся за дело: оживитель или умертвитель, старый говнюк или мальчонка?

Или это вообще не мой осколок пишет, а старая налаженная машина для писания осколков?

Или – тихий ужас! – за меня пишет какая-нибудь институциональная сволочь?

Аппарат литературы со всеми его агентами, холопами и господами.

Это, разумеется, сволочь.

Поэтому мне иногда кажется, что лучше писать дурно, слабоумно, безголово.

Или вообще самому ничего не писать, а использовать одни цитаты.

Есть и третья возможность – писать беспомощно, как сломанная балалайка.

Вот этого я и добиваюсь!

А хорошо и защищённо пишет сейчас всякая сволочь.

Платонов умер, и Вагинов, и Сатуновский, и Леон Богданов…

Вот они умели.

Они писали по-настоящему хорошо-дурно, то есть гениально.

Ведь гений, вроде Достоевского, соединяет хорошее и дурное – для полноты дела.

А я дурак и цуцик.

Это про меня написал Пушкин: «Уродился я, бедный недоносок…»

Можно сказать и так: ублюдок.

Иногда я пишу вроде как устно – сбивчиво и наспех.

Иногда я пишу вслепую – как крот, вытащенный на солнце.

Иногда умничаю и шлифую – и мне делается отвратно.

Иногда я ворую у других – и потом этого пугаюсь.

Иногда я пытаюсь убить искусство – какая глупость!

Искусство не нужно убивать, оно просто должно стать единичным опытом, как это понял Улитин.

Сингулярный опыт, так что уже не понять: искусство это или что-то другое.

Что же касается критики, то она сейчас ни на что не годится.

Стоит критике открыть рот, и сразу видны её зубоврачебные протезы.

Стоит критике открыть рот, и из него сразу невкусно пахнет.

Стоит ей открыть рот, и сразу очевидно: ложный голос.

Или, точнее, вообще голоса нету.

Они не могут писать ни о чём критически, потому что защищены и не поэты.

Критику могут писать только незащищённые поэты.

Я себя могу поранить лучше любого критика – и в голову, и в сердце, и в яйца.

Лучше и глубже пораню – в любое причинное место.