Недавно один молодой человек сказал мне:
– Ты нападал на музеи и галереи. А как же всё остальное?
Я ответил:
– Нападаешь на то, что больше всего жить мешает.
И вдруг я вспомнил, что нападал отнюдь не на одни галереи.
Я вспомнил, как бомбил кетчупом белорусское посольство в Москве.
Вспомнил, как ломился в Министерство обороны на Арбатской площади, чтобы вручить министру домашние тапочки.
А потом я вспомнил Гаруна.
Мы с Варькой познакомились с ним в Лондоне на одной анархистской вечеринке.
И не расставались потом две недели.
Две недели мы с Гаруном атаковали аппараты власти.
Это про него сказал поэт:
Кто-то чистит ружьё на кухне.
Что толку толковать о запредельном?
Гарун был иранцем, покинувшим Иран после исламской революции 1979 года.
А во время революции он активно участвовал в свержении шахского режима.
Гарун говорил:
– Мы, студенты, бунтовали в Тегеране, а потом пришли муллы и нашу революцию украли.
Он ненавидел и старых, и новых правителей Ирана.
Правителей Британии Гарун тоже ненавидел.
Он был одержимым – в высоком, благородном значении этого слова.
Что ещё Гарун ненавидел?
Поганый фейерверк экономики, который дымит повсюду.
Покупал Гарун мало – предпочитал вообще не заходить в магазины.
Он обитал в скромной квартирке, предоставленной ему – политическому беженцу – лондонскими властями.
Там всё сияло чистотой, как в каюте исправного матроса.
После анархистской вечеринки Гарун зазвал нас к себе и угощал персиками и виноградом:
– В Иране персики и виноград в сто раз лучше. Во всяком случае были.
Я сказал, что и в Алма-Ате они были лучше.
Но Гарун уже забыл о фруктах.
– Послушай, – оборвал он меня, – нужно нападать на власть имущих.
Глаза его загорелись, небольшое плотное тело заёрзало на табурете.
Он – степенный, несуетливый – воспламенялся при мысли об атаке.
Это про Гаруна сказал поэт:
Кто-то, плача, идёт за гробом.
Как, скажите, вступить теперь в Академию?
Гарун сварил в турке очень крепкий кофе, а потом достал из-под дивана ящик с инструментами: молотки, напильники, дрель, отвёртки.
– Вот, – сказал он, – у нас есть два молотка. Для начала хватит.
– Что мы будем делать? – спросила Варька.
Гарун улыбнулся:
– Тут поблизости есть один банк, который молотка просит. Как и все остальные банки.
Мы с Варькой сидели поражённые и соображали: а вдруг он провокатор?
Гарун посмотрел на нас и вспыхнул:
– Вы что, мне не верите?
И мы мгновенно устыдились, потому что было ясно: Гарун – не провокатор.
В ту ночь мы разбили витрину банка и написали на фасаде: FUCK YOU.
Но это было ещё не всё – Гарун только разыгрался.
Это про него сказал поэт:
Вот крестьянин идёт с корзиной хлеба. Не написать ли мне об alter ego?
Он действительно был похож на крестьянина: основательный, внимательный, молчаливый.
Мы жили у него две недели и ели вкусные иранские блюда: рис с зелёной чечевицей, тушёные баклажаны, печёные помидоры, куку-омлет и лавашак – фруктовую пастилу.
Гарун, как и мы, был вегетарианцем.
За те две недели он научил нас готовить куку и поджигать машины дорогих марок.
Это не так уж сложно: немножко бензина, обрывок тряпки, спички.
И тёмная ночь, конечно.
Следует подложить пропитанную бензином тряпку в правильное место, чтобы пламя быстро схватилось и ярко горело.
За две недели мы разбили стёкла в трёх банках и сожгли пару мерседесов, один Porsche, один Bentley…
И – невероятно, но факт – мы спалили Rolls-Royce, принадлежавший английской поп-звезде Робби Уильямсу.
Этот роскошный автомобиль цвета спелой вишни стоял на тихой улочке в Мэйфере.
На номерной пластине лаконично и броско значилось: ROBBIE.
Когда Гарун поджигал этот эксклюзивный роллс-ройс, его руки слегка дрожали: не от волнения, а от восторга.
Мы с Варькой трусили, но держались.
Ночи в то лондонское лето были душные, тёмные.
По улицам в три часа ночи ходили только кошки.
Гарун подошёл к серой пушистой твари и сказал:
– Дай лапу, товарищ.
Она стояла, смотрела.
А он:
– Ну же – дай свою руку.
Мне кажется, я слышал тогда голоса цикад – возможно ли это?
Когда-нибудь Лондон превратится в один сплошной сад с кирпичными руинами в дикой чаще.
Мы бродили, сторонясь фонарей, выискивали дорогие машины и молчали.
Мы смотрели в оба: нет ли над нами камер слежения CCTV (они в Лондоне повсюду).
Иногда поднимался ветер, кроны деревьев шумели.
Иногда какой-нибудь шорох заставлял нас вздрогнуть и облиться горячим потом.
Я нёс саквояж со всем необходимым.
А Гарун – на шаг впереди, с неслышной поступью благородного зверя.
Про таких, как он, поэт сказал:
Кто-то идёт, считая на пальцах.
Как говорить о не-Я без крика?
А другой поэт добавил:
Кошка – это цветок с оружием.