Мне всегда нравилось рассматривать публику на вернисажах, мимолётно подмечать детали в возбуждённом сборище.

Конечно, обычно там одни рожи – на это уже Гоголь обратил внимание.

Рож и при Державине было много, и при Федотове, и при Параджанове.

А вот ты не рожу попробуй найти, а лик!

В тот день в Лондоне на открытии многолюдной выставки я приметил рубашку на худощавой женщине – невероятно белую прозрачную блузку, а под ней – торчащие соски.

Мне она понравилась.

Тонкая цепочка виднелась в расстёгнутом вороте.

А лицо у женщины было взрослое, с морщинами.

Чем-то она напоминала индейца из племени оджибве.

Я вдруг представил себе жизнь с этой красавицей – какое-то новое, небывалое существование то ли в вигваме, то ли в шатре, то ли в хижине.

Или, может, в шалаше посреди тропического леса?

Представил, как мы с ней просыпаемся утром в мокрой от росы постели и находим питона под подушкой: ужас какой!

А потом обнимаемся и хохочем как безумные: змея нам обоим приснилась, оказывается.

И вдруг вижу: я на очередной выставке и смотрю на эту женщину.

Страх какой.

Но вот что удивительно: она тоже на меня уставилась.

Я уж не помню, какая это была выставка.

Кажется, Сай Твомбли в Tate Modern – множество картин, и все хорошие.

Тут я улыбнулся этой незнакомке и отвесил ей небольшой поклон.

Я и раньше так поступал с другими незнакомками на выставках.

Чаще всего они делали вид, что не замечают моих улыбочек.

И отворачивались.

Я никогда не завязал дружеских отношений на открытиях выставок.

А любовные отношения я завязывать и не помышлял: я Варьку люблю до беспамятства.

Она для меня и Саския на коленях, и Венера с зеркалом, и нимфетка Генри Дарджера.

Но вернёмся к той выставке.

Я улыбнулся прекрасной незнакомке, и смотрю – глазам своим не верю! – она ко мне сама идёт, эта пава с сосцами стоячими.

И чем ближе, тем больше похожа на индианку из племени сиу.

И не просто на индианку, а на их вождя гордого!

В голове мелькнуло: мы с ней сейчас Tate Modern наизнанку вывернем, так что все картины и скульптуры кликушами заголосят.

Тут она ко мне подошла и промолвила что-то низким тягучим голосом – какую-то фразу, очень красивую.

Я не понял, дурак растерянный.

Попросил её повторить, пожалуйста.

Тогда она ухмыльнулась накрашенными губами, залезла в карман своих брюк и извлекла оттуда замшевый кошелёк.

И – что бы вы думали? – достала бумажку в сто долларов.

– Вот, – говорит. – Это вам.

Причём фразу эту она сказала по-русски, на чистом московском наречии.

Я деньги взял, разумеется.

И стоял.

А она опять ухмыльнулась яркими губами, отвернулась – и прочь.

Только и видел её стройную спину под белоснежной блузкой.