Когда-то в Берлине я повстречался с редактором одного небольшого, но престижного немецкого издательства.

Встреча была совершенно случайной и необязательной.

Писательница Юлия Кисина притащила этого господина в квартиру, которую мы тогда с Варькой снимали.

Нам пришлось распить с ними бутылку вина, а потом ещё одну, кажется.

Если я не ошибаюсь, редактор пришёл уже под градусом и с каждым новым глотком его развозило всё более.

Он болтал безостановочно – о разных писателях, с которыми имел дело в своём издательстве.

Кажется, в его обязанности входили переговоры с авторами.

Это издательство выпустило книжку моего любимого философа – Джорджо Агамбена.

Как же мне было не полюбопытствовать: не встречал ли редактор Агамбена?

Услышав мой вопрос, этот господин от важности нахохлился:

– Да, я встречался с Агамбеном! Он жил здесь в академической резиденции. Я с ним обедал во вьетнамском ресторанчике, им облюбованном. Он там ежедневно заказывал одно и то же кушанье: рис и овощи. Он сказал, что это правильно – есть всегда одно и не гнаться за разнообразием.

Тут редактор умолк, а потом хихикнул таинственно:

– Но это еще не всё, что я помню об Агамбене.

Он явно хотел меня заинтриговать, и это ему удалось, конечно же.

– А что ещё? – вскричал я не своим голосом.

Редактор осклабился.

– Агамбен поинтересовался, не знаю ли я какой-нибудь хороший берлинский бордель, куда он мог бы отправиться. И я собрал для него необходимую информацию. Есть в городе один весьма эксклюзивный публичный дом, куда я направил философа.

Сказав это, редактор поглядел на меня со скверной улыбочкой.

Я смешался и уже не знал: верить этому сообщению или считать его пошлым редакторским вымыслом?

Больше об Агамбене ни слова не было сказано.

Редактор и Кисина покинули наше прибежище, и мы вздохнули с облегчением.

Но дело уже было сделано: моё бедное воображение заработало.

Я стал фантазировать и прикидывать, что случилось с моим любимым философом в фешенебельном берлинском лупанарии.

По-моему, всё происходило следующим образом.

Агамбен подъехал в такси к старинному берлинскому особняку в Митте, чудом уцелевшему во время боёв 1945 года.

Фасад здания украшали головы сатиров, а тяжёлая входная дверь открывалась только по особому звонку: два коротких нажатия и одно длинное.

В вестибюле, уставленном греческими амфорами, Агамбена встретила гетера атлетического сложения.

Она была с ног до головы одета в рыбацкую сеть с четырьмя дырами.

Из двух больших дыр спереди торчали её твёрдые груди, а крутые ягодицы выступали из дыр позади.

– Добро пожаловать в сердце, полное цветов и тарантулов, – сказала она низким голосом. – Меня зовут Эрика.

А Агамбен в ответ:

– А каракурты у вас водятся?

– Вы, сударь, хорошо осведомлены, – загадочно ответила девушка. – Да, одна чёрная вдова у нас есть, и она скоро будет в вашем полном распоряжении.

Обменявшись этими репликами, философ и его сопроводительница проследовали на второй этаж по каменной лестнице, устланной узорчатыми среднеазиатскими текеметами.

– Розина ждёт вас, – улыбнулась Эрика, отворяя дверь, обитую бордовым бархатом.

Агамбен очутился в восхитительном будуаре, расписанном в духе помпейских фресок – эротическими сценками.

Большие по формату изображения воспроизводили акты содомии и куннилингуса, минета и мастурбации.

А вокруг – миниатюрные монохромные картинки, демонстрирующие всевозможные сексуальные изыски, известные со времён Адама и Евы до Крафт-Эбинга.

Однако все существа на фресках были не из породы Homo Sapiens, а инородные создания – рыбы с человеческими ногами, рогатые девчушки и мохнато-хвостатые отроки с клешнями.

В центре комнаты прямо из пола росло фиговое дерево, на котором виднелись крупные фиолетовые ягоды.

И нигде никакой кровати, оттоманки или дивана – ничего подобного.

Ведь известно, что искусство любви наилучшим образом постигали не постельные сладострастники, а мифические существа в лесах и рощах седой древности: фавны, нимфы, кентавры и лешие, дошедшие до нас в виде каменных статуэток, металлических истуканов и нарисованных идолов.

Агамбен знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Вдруг откуда ни возьмись появилась фигура, полностью закутанная в чёрную материю.

Казалось, она возникла из воздуха, но скорее всего выступила из самого тёмного угла комнаты.

Фигура была высока, в ней сквозила весёлая изысканность, но глазам философа предстал лишь стройный силуэт с двумя головами, скрытыми струящейся чёрной материей.

Да – двухголовая обольстительница!

Но философ не проявил ни малейшего удивления.

Там, где полагается быть ртам – в двух закутанных головах, – виднелись в щелях великолепные белые зубы, которым мог бы позавидовать любой каннибал.

– Орлеанской девственницы из меня не вышло, но я никогда и не хотела иметь репутацию Орлеанской девственницы.

Звонкий голос раздался из обоих ртов – и четыре ряда зубов оскалились в улыбочке.

Агамбен сказал:

– А зачем вообще нужна репутация, если есть трансмутация?

– Вот именно.

Они помолчали, а затем двухголовая гетера спросила:

– Скажите, мыслитель, вы что предпочитаете – китов или котов?

Он ответил:

– И те и другие – хороший улов.

– И то верно. Лишь бы не коров, – проклацали белые зубы.

– А удаву вы давали? – вдруг поинтересовался Агамбен.

– Само собой. Удав – это чудо: он весь состоит из уда! – воскликнула она.

На этот раз смеялись оба.

Казалось, эротические персонажи на стенах им аплодируют.

И снова она подала голос:

– Тут нарисованы силены и сирены. А где же Елена?

– Да где-нибудь тут, у неё ведь те же гены, – сказал он рассеянно, рассматривая картинку, на которой крылатая собака трахала хохлатую макаку.

– А будут ли гиены в огненной геенне? – спросила двухголовая проказница.

– Будут, разумеется. Ради гигиены.

– А как вам наша рыбка в сетях по имени Эрика?

– Она прямо-таки из ванны Архимеда, когда он закричал: «Эврика!»

– А когда вы учились у профессора Хайдеггера, что он задавал вам на дом?

– Ничего особенного. Он мне только надавал задом.

Тут она подошла к нему вплотную и молвила:

– А как вы предпочитаете: лёжа или стоя?

– Лучше как Stoya Doll или как античная Стоя.

Тогда она накинула ему на голову свои чёрные покрывала.

Теперь это было одно тело и три головы.

Он сказал:

– Vale!

И всё вдруг покрылось голубой дымкой, сизым флёром, маревом.

И ничего больше не было видно, кроме рисунков на стенах, – всех этих кентавров, сатиров, осьминогов, нереид, утконосов, русалок, асколотлей, гамадрилов, гарпий и прочих головоногих бесстыдников.