Самое худшее – это когда всё на свете кажется тебе пропащим.

Значит, ты сам пропал – незаметно для себя умертвился.

Радищев, например, никогда не считал Россию окончательно умерщвлённой.

Он воображал себе иную, раскрепощённую, выпутанную и сбежавшую на волю Россию – вроде лесной нимфы.

Батюшков, Баратынский, Пушкин, Толстой, Лесков, Тютчев, Фет, Григорьев, Достоевский, Блок, Платонов, Хлебников, Цветаева, Клюев, Ремизов, Есенин, – все они воображали раскованную и незапятнанную, невозбранную и просветлённую Россию.

А некоторые, как, например, Шаламов, за эту Россию вступали в рукопашный бой с чудищем огромным и стозевным.

Ни Платон, ни Спиноза, ни Беньямин, ни Делёз тоже мир не проклинали.

Они хотели всё вокруг оживлять – и точка.

Жюльен Купа не ноет, а придумывает безошибочные способы оживления умерщвлённого мира.

В этом деле, конечно, необходимо ПРИЗВАНИЕ – так Наталия Гинзбург определяет одержимость, без которой человеческое существо – всего лишь пряник или тряпка.

Гинзбург говорит, что если призвания-одержимости нет у взрослых, то это очень плохо сказывается на их детях.

Сейчас одержимости в людях ужасающе мало.

И всё-таки ужасаться – ужасно однобоко.

Мне одна девушка из Москвы недавно написала: «Все вокруг сволочи и все мрази. Я одна в белом пальто стою на краю мира».

А я ей: «Ты, наверное, шутишь?»

И привёл в ответ старую хасидскую байку.

Вот она, ниже.

Молодой хасид пришёл в синагогу и сказал рабби Лейбу:

– Я посмотрел на мир – какой ужас!

Рабби Лейб ответил:

– Кто сказал, что ты видел мир, Хаим? Ты видел своё отражение в нём, шмендрик!