Больше всего на свете меня занимает вопрос: как мне стать одним из существ, населяющих полотна Пауля Клее?

Я не хочу быть самим Клее, я знаю: до него мне не дотянуться.

Как человек я нахожусь на неизмеримо низшей ступени.

Он – один из совершеннейших людей, когда-либо обитавших на этой планете.

Об этом говорят не только его работы, но и отдельные изречения.

Вот, например: «Первое для меня – искусство жизни. На втором месте моя идеальная профессия – философия и поэзия. Затем моя реальная профессия – изобразительное искусство. И уже в самом конце иллюстрация – для заработка».

Или вот ещё Клее сказал: «Когда я закрываю глаза, то вижу карикатуру».

Или это: «Я хочу жить среди умерших и нерожденных».

Или: «Когда вы смотрите на какое-нибудь значительное произведение искусства, помните, что нечто более значительное, возможно, было принесено в жертву».

Здесь есть о чём подумать, не так ли?

Одно из самых метких замечаний о Клее сделал Дюшан: «Когда впервые видишь его работу, испытываешь приятное ощущение, которое знали все мы, рисовавшие в детстве. При более углублённом взгляде открываешь технику, которую мог развить только зрелый и глубокий мастер. И наконец, после ещё одного усилия становится ясно, что Клее никогда не повторялся и каждая его вещь сделана по-иному. Он неисчерпаем в своих находках».

Вот!

А сам Клее однажды сказал так: «В большой яме с формами лежат осколки, за которые ещё можно ухватиться. Они дают материал для абстракции. Чем ужаснее мир, тем абстрактнее искусство. Счастливый мир порождает искусство посюстороннее».

Искусство Клее – поту-посю-поту-посю-поту-посюстороннее.

И оно всё состоит из осколков могучих идей и форм, образов и мотивов.

Клее из своих осколков создавал людо-волков, тихо-молков, свето-обломков, бибабо-потомков, шишимор-среди-взгорков, всяких головоноголомков – тварей из эмпирея.

Как бы я хотел перестать быть собой и стать одной из этих тварей!

Например, Колючим Клоуном.

Или Дразнящим Насмешником.

Или безымянным существом с картины под номером 13468.

Каждый божий день я вопрошаю: когда же наконец исчезнет зазор между сияющим величием Клее и моим беспросветным ущербом?

Я говорю себе: чуть-чуть побольше выдержки, балбес, – и ты войдёшь в его картину без остатка…

И вдруг меня осеняет: я уже был, был существом с рисунка Клее.

Вспоминаю смутно: маленькие лунатики в пионерских галстуках держали в руках красные флажки и стояли навытяжку.

Они находились в зале для спортивных занятий – с толстыми кожаными матами, с гимнастическими снарядами.

Откуда-то сверху неслись мажорные звуки коммунистической мелодии.

Это была школа, в которой я тогда учился и ничему не научился, кроме гадостей.

Я тоже стоял в алом галстуке и с красным флажком, но я был не «я», не «Саша», не «Бренер» какой-нибудь.

Я был другой, истинный, в разлуке с собой, одичавший, всеми ветрами обдуваемый.

В животе моём что-то переворачивалось, бурчало, давило, вращалось и плавилось.

И не было сил совладать с этим центрифугальным движением.

Ай!

Вдруг вся Земля вспыхнула фиолетовым пламенем.

И я-не-я очутился в открытом космосе.

Там было отнюдь не темно, а светло и горячо, как на звезде Садалсууд.

И я тоже стал горячим и светлым, как Алнаир.

Я, говоря простым языком, обкакался.

Но я был не я, а исторгнувшийся вулкан или какая-то блаженная кишечная палочка.

Штаны наполнились лавой – горячей, беспримерной, торжествующей.

Я не суетился, не плакал, ничего не боялся – просто обкакался.

В тот момент – короткий, но незабываемый – я и стал существом с рисунка Пауля Клее, гения.

И остался таким навек.