Ахматова однажды заметила, что даже Льву Толстому надо было постоянно говорить, что он гений, а то совсем захандрил бы.

А вот мне никаких комплиментов не надо.

Я и так знаю: я – недоносок.

Я когда-то пришёл на Арбат, где художники сидели под открытым небом и за деньги рисовали проходящих женщин и девушек.

Мужчины редко присаживались – разве что подвыпившие.

Мог бы ещё поэт Лукомников присесть для дружеского шаржа лестного.

А я пришёл туда с чувством утопающего человека.

Я на Арбат спасаться пришёл.

Или что-то вроде этого.

Я посмотрел на них: что их портретики, что они сами – омерзение торгашества.

Ну а я?

Никаких «я»!

Моё подлинное «Я» хотело одного: немедленного рассвета, Нового Завета, мирового расцвета, варварского банкета, райского привета, дружеского совета – вот чего моё «Я» хотело.

Кто мог мне тогда посоветовать: как жить?

Философию я не читал.

Наспех пролистал книгу Бахтина о Рабле – наспех понял.

И слыхал краем уха о Брюсе Наумане – американском художнике, который вроде бы снялся в каком-то видео в костюме клоуна и кричал: «No! No! No! No!»

Но сам я никакого видео не хотел.

А чего тогда?

Легендарности.

Славы, как у Иисуса Христа, хотел.

И думал: Мессия сидит во мне!

И в самом деле: почему бы и нет?

В каждой травинке заключён Будда.

Попробуем!

Я пришёл на Арбат с парой юных товарищей.

Они держали в руках бельевую верёвочку, а я через неё прыгал, как козёл.

Люди смотрели, останавливались.

Но прыгать-то я не умел.

Я ничего не умел и ничему не хотел учиться!

Мог, правда, яичницу приготовить с помидорами.

Мог спагетти сварить – вот и все мои жизненные умения.

Как написал один русский писатель: «What is life but a series of inspired follies».

Итак, я прыгал через верёвочку, которую мои товарищи поднимали всё выше, выше и выше…

И я уже чуял: скоро перепрыгнуть не смогу – выдохся.

Тогда я объявил, что испытание закончено.

Закричал:

– СВЕРШИЛОСЬ ОТКРОВЕНИЕ!

Или что-то вроде этого.

Я сказал толпе из пяти зевак, что теперь я – Спаситель их.

И стал громить мольберты торговцев-художников.

Бух!

Бах!

Бох!

Все их картинки от моих пинков вмиг попадали, разметались по земле их кисточки-карандашики.

Тут они со стульчиков вскочили и на меня кинулись – побить вздумали.

Но я им в руки не дался; я от них по Арбату улепётывал и, помню, в каком-то дворике спрятался.

Ко мне туда Дима Пименов прибежал.

Он – поэт и приятель Толика Осмоловского.

Он лучше поэта Лукомникова.

Ему моя выходка с торгашами понравилась.

Она ведь была жертвоприношением – как в фильме Андрея Тарковского.

Вот именно: необходим ритуал, ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ.

Жертвоприношение во имя оживления.

Разве можно спокойно ходить по арбатским улочкам?

Разве можно рисовать на продажу портретики?

Всюду умертвители, заградители, охранители, усмирители, потребители!

Всюду бойни зверей, избиения младенцев, истребление невинности!

Всюду закабаление, одряхление, оглупление, разграбление!

Поэтому необходимы личные жертвоприношения.